Улей

Едва вы трогаетесь — даже на самой низкой скорости и на раздолбанной дороге Себастьян умудряется балансировать мотоцикл легко, почти небрежно, — твоя левая рука начинает пробираться ему под одежду. Задолго до того, как он успевает выехать на трассу. Ты делаешь это медленно, с предельно ясным намерением, предоставляя ему возможность дёрнуться, садануть тебя локтем если пожелает; любым доступным способом дать тебе понять, что для него это неприемлемо. Но он ничего подобного не делает. Наоборот, слегка льнёт к тебе спиной. Ты крепко, чтобы не защекотать, прижимаешь раскрытую ладонь к его плоскому животу, чувствуешь, как под кожей напрягаются сухие, жилистые мышцы, и ведёшь выше, к выпирающим рёбрам, и ещё выше — туда, где колотится его сердце. Бешено колотится. На Себастьяна это не похоже. С виду он всегда такой невозмутимый; образцовый флегматик. Когда вы вдвоём, внутри у него тоже царит спокойствие. Твоё присутствие заземляет его, как его присутствие заземляет тебя. Ты уверена, что даже когда вы обмениваетесь многозначительными взглядами и думаете друг в друга многозначительные мысли, как часто с вами бывает, его пульс бессменно держится в рамках монотонного блюзового 80-ударов-в-минуту шаффла. Но не сегодня. Не сейчас. Должна быть веская причина, и причина не в тебе. А-а. Он наведался днём в библиотеку, проведать Сэма. Не просто проведать. Больше чем просто проведать. Себастьян всё ещё там, не до конца здесь, и он всё ещё горит. Ты улыбаешься под шлемом, оправляешь на Себастьяне одежду и усиливаешь хватку. Однако твоя улыбка быстро гаснет: он сворачивает не туда. Не туда, не туда, не туда. Через тот треклятый тоннель, который каким-то злым чудом не затопило во время бури (почему, почему его не затопило, не забило, не запечатало на веки вечные оползнем или обвалом). В неверном направлении. В страшном направлении. Наверх, к горному перевалу. Нет. — Себастьян, нет. Он не слышит: мотор ревёт, шлемы не соприкасаются, ты отпрянула головой назад, как будто этот манёвр мог бы притормозить мотоцикл, притормозить Себастьяна. Но ты не сомневаешься: даже если бы он услышал, он бы не послушался.  Он везёт тебя в сторону города. Да, до города ещё много часов пути, через перевал, далеко вглубь материка, по касательной мимо пустыни. Но ты больше никогда никогда ни за что никогда не хочешь ехать в ту сторону. Не вернусь назад. Не. Вернусь. Назад! — Себастьян, пожалуйста. Пожалуйста! Он не остановится. Хуже того, Себастьян перехватывает трубы руля, подаётся вперёд и разгоняется, в то время как крутой подъём тщетно пытается замедлить его. Нет, мысли рационально, давай, включи голову, давай же! Бак опустеет задолго до того, как он доберётся. И Себастьян не жестокий. Язвительный, колючий, но не жестокий. Он прекрасно знает, как ты ненавидишь город, как боишься города, каких усилий — не всегда успешных — тебе стóит каждая попытка отогнать мысли об этой треклятой дыре. Себастьян доверяет тебе безоговорочно; разве ты не способна отплатить ему тем же? К сожалению, в данный момент ты способна только на две вещи, да и то с трудом: следить за дыханием, чтобы не сорвалось в паническую одышку, и держаться мёртвой хваткой. Сумерки перетекают в ночь. Над вами раскинулось и наливается звёздами безоблачное, громадное, напирающее небо. Луна полная и яркая, хотя передняя фара пытается затмить луну. Ты зажмуриваешься. Не смотришь. Себастьян довозит тебя до края пропасти, глушит двигатель и снимает шлем. Улыбается во весь рот, совершенно не по-себастьяновски. Потом стягивает шлем с тебя, кладёт его на землю и не убирает ладонь с твоего плеча до тех пор пока тебя наконец не перестаёт трясти. Теперь твои глаза раскрыты, и ты видишь. Там, внизу, далеко-далеко, как пластиковая безделушка на раскрытой ладони пустыни: безмолвный, залитый холодными электрическими огнями, бруталистский мираж отчаяния. — Я бы никогда тебя туда не повёз, — выдыхает Себастьян. — Никогда. Эти слова — его искреннее извинение за те нескончаемые минуты, которые ты провела в трясучке, цепляясь за него и безуспешно пытаясь справиться со страхом: мощным и сдавливающим лёгкие, нелепым, неправильным, неоправданным, всесильным страхом. К тебе постепенно возвращается способность нормально дышать и ты умудряешься смотреть в ту сторону без подкатывающей к горлу паники. Город слишком далеко и не способен причинить тебе вред, не способен забрать тебя обратно. Он даже увидеть тебя не способен: все эти огни слепы. — Я раньше приезжал сюда смотреть, — говорит Себастьян. — Любоваться. Город притягивал меня. Я мечтал жить там. Он продолжает говорить; ты слушаешь, и в нём постепенно отмыкается то, что было заперто наглухо. Ты ещё ни разу не слышала, чтобы он говорил о чём-то одном так долго и… пылко. Страстно. Увлечённо. Голос спокойный, ровный как обычно, близкий к монотонности. Но для Себастьяна такая разговорчивость и есть пыл. Он рассказывает, как вяз в жалости к себе и в чистой, незамутнённой ненависти к сельской глуши, ко всему и ко всем, кто её населял. Как придумал себе тоску по далёкому пятну света, хотя тоски никогда не было. Была ложь. И иллюзии, на которых она зиждилась. — Я начал сомневаться, когда познакомился с Сэмом. Потом появилась ты. И я наконец осознал правду. Правда вот в чём: нахуй это место. Нахуй его враньё и липовые посулы, его укоренившиеся системы и механизмы, которые сжирают и перемалывают нормальных людей и выплёвывают искалеченные, травмированные развалюхи. Нахуй воротил и бездушные корпорации, бетонные жилые высотки и офисные небоскрёбы, нахуй его грязь, смрад, мусор и вечное ненасытное потребление. Военно-промышленный комплекс: нахуй, в ад и в бездну. Ты слушаешь и смотришь и думаешь, как хорошо тебе теперь знакомо это чувство. Потому что ты тоже хочешь жить, умереть, стать пеплом который развеют над Долиной, и уйти в звёздную росу здесь. С ним. С Сэмом. Большой город уже не спасти. В городе зло повсюду: оно давно расползлось и сожрало его, впитало в себя. Ты не позволишь Злу сожрать Пеликан-таун. Рано или поздно тебе придётся найти источник, выйти против него боем и уничтожить. И ты сделаешь это. Ты справишься. Теперь у тебя хватит сил, и ты больше не одна. Вы в этом деле вместе. — Ты не вернёшься назад. Ты. Не вернёшься. Назад. Ты любишь Себастьяна за эти слова, за то, что он понимает, что они для тебя значат, за то, что он знает правду, понял правду. Ты любишь его за это и за бесконечно многое другое. Но когда ты протягиваешь к нему руки, и он позволяет тебе обнять себя, вместо признания у тебя с языка слетает совсем не то: — Мы с Сэмом вчера поцеловались. — Я знаю, — говорит Себастьян, прижимаясь щекой к твоим волосам, и его голос густо пропитан улыбкой. — Он сказал мне. Сегодня днём. А потом я его поцеловал. Он решился. Набрался смелости. И посмел. Его руки крепче замыкаются вокруг тебя. — Сэм растерялся? — Разве что на пару секунд. — Тебе понравилось? Звук, который вырывается из Себастьяна, можно охарактеризовать и как пренебрежительное фырканье, и как фрагмент оглушительного хохота. Потому что — ну действительно, что это вообще за вопрос такой. — Лучше не бывает. А тебе? — Лучше не бывает. Вы смеётесь вместе, цепляетесь друг за друга и даёте страху схлынуть. Вы оба до такой нелепости изголодались по прикосновениям, что это даже не смешно. Смешит вас совсем другое. Может, тебе опять мерещится, но ты снова чувствуешь его пульс: он понемногу стихает заодно со всем Себастьяном. Твои губы скользят по его щеке, ищут, набираются смелости, решаются и находят. До чего тепла эта ночь. Ничего общего со вчерашним. Ты всё ждёшь, что он сорвётся в звериное, резкое, или хотя бы нетерпеливое, как Сэм, но ничего подобного не происходит. Ты расслабляешься, и Себастьян отвечает тебе: так нежно, что у тебя внутри всё проседает, а у него на языке вкус неверия. Ты понимаешь почему. Вы оба слишком долго выживали только засчёт коротких объятий Сэма, слишком долго не решались поддержать друг друга в этой чёрной, голодной яме. Всё хорошо. Теперь можно. Теперь разрешается наесться досыта. Себастьян прижимается лбом к твоему лбу; дышит неровно. — Ты всё ещё чувствуешь, что оно идёт, да? Приближается. Что-то плохое. Он кивает, от чего ваши лбы мягко трутся друг о друга. — Уже ближе. — Мы его защитим, — повторяешь ты. — Защитим. Это ещё и самосохранение. — Но пока оно не пришло, можно я… — начинаешь ты и снова улыбаешься, чувствуя себя дурочкой, но в хорошем смысле, хотя ещё вчера ты и не подозревала, что такое сочетание возможно. — Ты не против, если я лишу его девственности? — Которой из них? — и глазом не моргнув, отзывается Себастьян. Ты вспоминаешь ваш первый киновечер и то отстранённое спокойствие, с каким он тогда стрелял бесконечными язвительными комментариями. Сейчас интонация точь-в-точь такая же. Ты чувствуешь умиление. — Стоп, это была шутка на тему секса?! Себастьян пожимает плечами и улыбается, одновременно лукаво и неловко, господи, это же что-то невероятное, и ты сцеловываешь эту улыбку у него с губ не чтобы стереть её, а чтобы навсегда сохранить в себе. — Я решил, ты уже, — говорит Себастьян спустя какое-то время. —Судя по тому, что он сказал. — Нет, мы только руки немного распустили. Винс спал, Джоди маячила поблизости, стены как из картона. Стрёмно было, и нам пришлось следить, чтобы ни единого звука. — На твоей ферме соседей нет. Вперёд. Да, всё так, но у твоей фермы тоже хватает минусов. Например, ты подозреваешь, что прежний владелец откинул коньки прямо на той стрёмной кровати. — Ладно. Но что касается прямо сейчас... — Ты отстраняешься. — Себастьян. — М? — Твой подвал. Там хорошая звукоизоляция? Он улыбается одними лишь уголками рта. — Отличная. 🐝 Стоит ему закрыть дверь и повернуть ключ в замке, как все до единого звуки, доносившиеся сверху, отрезает. Назойливое бормотание телевизора, перезвон расставляемых по местам стеклянных колб, заключительный вечерний скрежет настольной циркулярной пилы; всё исчезает без следа. Остаётесь только вы двое. В тишине. И больше нет нужды никуда торопиться. Себастьян щёлкает чёрной зажигалкой над восковыми свечами на прикроватной тумбочке, оживляет их одну за другой, и наконец оборачивается к тебе и смотрит, будто в нерешительности. Нет. Нерешительность тут не при чём. Смущение тоже. Это страх. Ему страшно открыться. Ведь в системе ценностей Тех, Кого Бросили нет ничего страшнее, чем выдать свою уязвимость. Его дыхание сбилось; ты подходишь ближе и обхватываешь ладонью его щёку. Он льнёт к твоей ладони, его руки ложатся тебе на талию, а ты смотришь ему в лицо снизу вверх и не можешь отвести глаз. Это выражение завораживает: ты никогда ещё не видела Себастьяна таким пронзительно беззащитным, таким открытым. Он неловко нащупывает твой ремень, а ты с улыбкой берёшься за его поясную пряжку. Ты чувствуешь радость. Облегчение. Вы медленно стягиваете друг с друга одежду, по очереди, предмет за предметом, пока на вас обоих не остаётся ничего. — Прикоснись ко мне, — умоляет он шёпотом. — Будь со мной. Ты шагаешь к нему, резко притягиваешь к себе, голым телом к голому телу, и слышишь, как из его лёгких вырывается весь воздух, когда ты жадно обнимаешь его. Замедляешься, ведёшь рукой по угловатым плечам, по длинной шее, ниже, через ключицу, и мельком, с мягкой улыбкой на губах, думаешь невпопадную мысль: ну вот как Себастьян умудряется быть таким крепким, прочным, надёжным и несгибаемым, при том что он такой худой? Его сердце колотится. Уже не так бешено, как час назад, но гул всё ещё на месте и бьёт тебе в подушечки пальцев, пока ты гладишь его грудь и прижимаешь к ней обе раскрытые ладони. Он тоже решается коснуться тебя, и с этого момента не останавливается. Впрочем, и ты не отступаешь. Долгое, тихое, целительное время, вы просто стоите у края постели: водите руками, обхватываете, очерчиваете, изучаете, узнаёте. Добираете то, чего так долго не хватало. Пытаетесь насытиться, не срываясь в жадность. Он ни на миг не убирает с тебя рук, не отрывает губ от твоей кожи, от твоего рта, и в каждом касании горит голод не хищный, а отчаянно человеческий. Даже когда Себастьян медленно опускается перед тобой на колени, его ладони продолжают скользить вниз по твоему телу как припаянные, словно потерять контакт хоть на секунду для него невыносимо. Он зарывается лицом между твоих ног. Остриё языка тянется вдоль плотно сомкнутой щели, снизу вверх, сверху вниз, и раскрывает тебя: настойчиво, но по-прежнему мягко. Подрагивая, хватая ртом воздух, ты кренишься как корабль на буйных волнах и едва не теряешь равновесие. Упала бы, не держи он тебя так крепко за бёдра. Ты влажная, разморенная, тёплая и податливая, и тяжёлый, настойчивый нажим его языка вдруг бьёт по нервам и, на фоне всего, что случилось доселе, кажется чем-то неуместным, первобытным, даже звериным. А звериного тебе сейчас совсем не хочется. — Себастьян, — выдыхаешь ты. Взывая к нему не с намерением остановить его, конечно же нет. Но тебе нужно больше прикосновений, больше точек контакта, кожа к коже, дыхание к дыханию; просто подаваться ему в рот бёдрами и чувствовать хватку его рук, пока всё остальное тело замерзает, брошенное, обделённое, оставленное без ласки: недостаточно. Этот отчаянный голод ещё утолять и утолять. Ты тянешь его наверх за плечи и шепчешь: — Я... я хочу тебя поцеловать. Он мигом поднимается и сам торопится поцеловать тебя, глубоко, до бездыханности, и сам прижимает тебя к себе. Его тоже трясёт. Ты не уследила, как вы оказались на его постели. Может, упали, может, рухнули, а может и опустились как невесомые перья. Но вот ты уже седлаешь его и трогаешь везде, куда только руки достают, со всей нежностью, на которую ты физически способна; гладишь его волосы, целуешь его губы, виски, лоб, щёки, шею, бледное горло. Себастьян распахивает глаза, подхватывает тебя за талию, отталкивается — и в следующий миг он сверху. Но это первое и наверняка последнее резкое движение за всё время. Потом он снова становится таким бережным, медленным, до невозможности ласковым, что в какой-то момент ты начинаешь невольно плакать в его объятиях, дрожа, как в лихорадке, а он целует мокрые дорожки на твоём лице, потом целует в губы, и солёный вкус разливается и в твоём рту. Он не может иссушить твои слёзы, не может стереть твою боль. Но он знает невыносимую тяжесть этой ноши и готов разделить её с тобой поровну. Вдвоём нести гораздо легче. — Нам нужно?.. — выдыхает Себастьян, когда ты обвиваешь его ногами. — Нет, всё нормально. Так нормально. Не нужно, — отвечаешь ты, и уже в следующую секунду сама направляешь его внутрь, и вы всхлипываете в унисон, и это идеально. Он идеален. Вы идеальная пара. Вы созданы друг для друга. Себастьян отступает медленно — и почти полностью. Пустота тут же начинает расползаться внутри тебя, ты срываешься на жалобный скулёж, но в следующий миг он возвращается, заполняет пустоту, и продолжает заполнять её снова и снова и снова и снова. Это упражнение на доверие: тебе нужно довериться реальности, самой себе, и ему: поверить, что он не покинет тебя без предупреждения. Когда тебе удаётся с горем-пополам расправиться с этим упражнением и тревога оседает, ты наконец можешь позволить себе сосредоточиться на позитивных аспектах: как тебе хорошо, какой он горячий внутри тебя, насколько разительно и трогательно эта теплота противоречит всему, что написано на его холодной, зимне-бледной поверхности; до чего сладкие и певучие звуки он издаёт. Себастьян целует тебя без остановки, без единой паузы, придерживаясь ровного и предсказуемого — а потому безопасного и успокаивающего, — ритма: его язык пронзает твой рот одновременно с каждым поступательным движением его бёдер. Поэтому когда он вдруг отстраняется от твоих губ, замедляется, и приподнимается, ты вскрикиваешь, тянешься за ним, впиваешься пальцами в его плечи, чтобы вернуть его, вернуть всё как было. — Доверься мне, — шепчет он. Ты пытаешься. Сведя твои ноги вместе, он поднимает их высоко, выше, ещё выше, перекатывает тебя, устраивается позади тебя на боку — и умудряется не разорвать связь. Его руки смыкаются вокруг тебя крепче стального обруча, и он снова начинает двигаться. Так ещё ближе. Теснее. Медленнее. Слаще. Ты поворачиваешь голову, чтобы посмотреть в его прекрасные обсидиановые глаза, увидеть, как в них отражается пламя свечей. После этого долго ты не держишься. — Себастьян, я… — Пожалуйста, — перебивает он с надрывом в голосе. — Пожалуйста, подожди меня. Я хочу… вместе. И ты заставляешь себя отползти от края. Всего на шаг. Продолжаешь держаться и смотреть, жадно, впитывая несравненную красоту его уязвимости, его доверия — до тех пор пока его губы не размыкаются, а движения не становятся плотнее, настойчивее, глубже. — Сейчас? — Да, — беззвучно отвечает Себастьян и кончает в тебя, горячо пульсируя внутри, и тихо стонет — ровно в тот миг, когда тебя тоже захлёстывает вокруг его члена, и, может быть… нет, наверняка, везде. По пальцам бегут искры, на языке разливается музыка, ваши взгляды сцеплены намертво, и после вершины нет обрыва: только лишь пологий склон, по которому вы долго и мягко скользите вместе, переплетая два дыхания в одно. Ты совсем не этого от него ожидала. А может быть, именно этого. Ты не понимаешь, как оба утверждения могут одновременно быть правдой. После, он не хочет, не решается покинуть тебя, а ты не хочешь его отпускать. Ключ остаётся в замке. Себастьян прижимает тебя спиной к своей груди, баюкает, мягко качая, и, возможно, у него в голове сейчас крутится то же самое, что у тебя. Ты доверяешь. Ты любишь. Ты счастлива, и на душе у тебя спокойно. — …и чего же ты ожидала? — Когда он задаёт вопрос, его губы задевают мочку твоего уха, и в этом касании чувствуется и слышится улыбка. — Не этого. Тебе хочется остаться здесь, уснуть у него под боком, спать рядом с ним, чтобы он держал тебя, утешал своим теплом, и ты не тревожишься и не мучаешься сомнениями: ты знаешь, твёрдо знаешь, что он хочет ровно того же. Какое-то время в тебе царит покой. А потом за сердце снова берётся то непонятное предчувствие. Быть может вы и правда всё себе напридумывали, будто действительно спятили. Будто вообразили себя рыцарями из сказки: доблестными идиотами, рвущимися защищать юную принцессу от драконов, которые никуда не летят и в принципе не собирались, и армий, которые сидят по казармам. А может… — Себастьян, мы... Не ведём ли мы себя как идиоты, а? Не слишком ли мы его опекаем? Разве это не отдаёт токсичностью: любить кого-то так сильно, что эта любовь обжигает. Возможно, настанет день когда ты перестанешь сомневаться, но этот день — точно не сегодня. Он притягивает тебя ближе, хотя ты не ожидала, что «ближе» было в принципе осуществимо. — Возможно. А возможно, мы правы по всем пунктам. Ночь и сумерки, оберегают день; сами по себе они никогда не были и не будут единым целым. Недаром же существует этот цикл. Без света нет теней. Как бы то ни было, с мечом ты уже обращаешься вполне прилично. Дракона в одиночку ты не одолеешь, но вот то бедствие, которое надвигается… Ты справишься. Конечно справишься. Ведь ты больше не одна. — Можно я останусь здесь, с тобой? — Конечно. Всегда. Ты любишь это слово. Ты любишь Себастьяна. Страх уходит, и ты засыпаешь. Посреди ночи ты просыпаешься и обнаруживаешь, что его нет рядом. Но постельное бельё всё ещё хранит его тепло и запах. Монитор сияет лунным светом в темноте, и мерный стук клавиш проходит по комнате слабой вибрацией; ты оборачиваешься. Себастьян сидит за компьютером в фиолетовой пижаме. Брови сдвинуты, пальцы бегают по клавиатуре. Ты приподнимаешься на локтях, и он замечает, что ты проснулась. — Не уходи, — шепчет Себастьян. — Мне только работу закончить. Ты улыбаешься и мотаешь головой. — Не уйду. Я не хочу уходить. Но мне бы в санузел наведаться. Себастьян улыбается в ответ. Все в этом доме уже давно спят. Он тайком проводит тебя наверх, выдав тебе свежее полотенце и одну из своих старых мешковатых футболок. Зубную щётку приходится заменить собственным пальцем. Неравномерно размазанной пасты слишком много. Язык щиплет. И почему-то именно благодаря этой занятной, глупой мелочи ты ещё острее чувствуешь себя живой. 🐝 Себастьян устроил себе перерыв. Твоя голова — на его подушке. Он сидит на краю кровати. И вы, похоже, скатились в ту самую кошмарную, недопустимую, типично-Пеликан-таун штуку: сплетничаете. С дурацкими улыбками на лицах. Только без чая. И про Сэма. — Ты была в шоке, когда увидела его голым? — Да, — сознаёшься ты. — Слегка. Марни однажды сказала: «Как жаль, что у нас тут нет конного завода», и я сегодня утром вспомнила её слова и... — Ты отгоняешь остаток мысли рукой и прикусываешь губу на мгновение, чтобы не прыснуть смехом. — Ох до чего меткая бы была острота. Указательный палец Себастьяна выводит невидимые линии на твоём предплечье. Ты позволяешь глазам закрыться и какое-то время просто наслаждаешься прикосновением, а потом спрашиваешь: — Та-ак, а ты когда впервые увидел? Ревнуешь? Ни капли. Любопытно? Ещё как. — Пару лет назад, в спа. Я, э-э... впечатлился. А ты? Вчера? Ты больше не хочешь лгать. Ты врала и недоговаривала слишком много, и слишком долго мучилась от необходимости врать, и теперь у тебя нет иного выбора кроме как врать своему психотерапевту, но здесь, с ними? Хватит. Больше никакого вранья. — Я как-то утром сунулась лицом к нему в окно и увидела. Он спит голышом. — Оу, — отзывается Себастьян. — Хм. Ясно. — Осуждаешь? Он мягко качает головой. — Не-а. Сам бы так сделал. Если бы бодрствовал в это время суток. Ах да, точно, Себастьян и утро живут в разных вселенных и никогда не пересекаются. Ты тихо смеёшься, поворачиваешься на бок и приёрзываешь поближе к нему, чтобы устроить голову у него на коленях. Он гладит тебя по волосам. Вот только... нет. То, что ты сейчас сказала — тоже неправда. Тот факт, что Сэм настолько щедро природой наделён и даже тот факт, что сам он не догадывается о степени своей наделённости? Ты знала ещё до того утра. Проблема только в том, что ты не понимаешь, откуда. Ты ведь не способна читать его мысли, да? Ужасно бесит, когда ты хочешь сказать правду, но не можешь, потому что правды не помнишь. Себастьян вытаскивает из-под ворота ключик на длинной тонкой цепочке и открывает ящик в тумбе у кровати с намерением показать тебе свои стратегические запасы… всякого. Ты приподнимаешься на локте и разглядываешь содержимое ящика. — Короче, я готов к любому развитию событий. А ты? Там же лежит тот самый фильм из комнаты «20+». Обложку Себастьян отодрал, но что это ещё может быть? Ты больше не спрашиваешь, что конкретно на этом диске, потому что, скорее всего, и так узнаешь в ближайшее время. Вы вместе узнаете. Так что ты просто ухмыляешься к направлении презервативов в синих пакетиках, чуть шире обычных. — Это XL? — Синие? Самый XL-ный XL, — говорит Себастьян и тоже расплывается в ухмылке. Ты рассеянно касаешься флакона со смазкой и отодвигаешь в угол неприметную чёрную коробку без ярлыков. Всё новое, всё запечатанное. Интересно, как давно оно здесь лежит. Наверное, не больше трёх месяцев. Просто догадка. Чуйка. — Что касается твоего вопроса, я не знаю. Думаю, мне, в отличие от тебя, готовиться особо не надо. Не в… физическом смысле. У меня установлена эта... штука. Внутри. Поэтому я и сказала, что так нормально. — Штука, — повторяет Себастьян. — То бишь, ВМС? Ты резко вскидываешь голову и смотришь на него в упор. — Да. Откуда ты знаешь, что такое ВМС? Себастьян с напускным возмущением вздыхает и показывает на свой компьютер. — Ну брось. Я умный, начитанный мальчик, — произносит он тем самым язвительным киновечерним тоном. «Мальчик»! Ты, разумеется, снова смеёшься. Себастьян запирает ящик, прячет цепочку под ворот пижамы и разворачивается, чтобы лечь с тобой рядом. — Это жесть, — добавляет он. — Я не о том, что спирали делают из меди. А в том смысле, что это... жесть. Ты бы выбрала слово «радикально». Даже вазэктомия даёт осечки чаще. Он уже знает, а точнее, уже сложил в голове, что в городе у тебя не было никого и ничего по-настоящему значимого в плане отношений. Себастьян часто умудряется сложить полную картину по крошечным обрывкам сведений. Ничего, кроме быстрых, тупых, и бессмысленных перепихонов. У него, наверное, в этом смысле похожая история. Но сейчас это уже не имеет значения. — А тебе не рановато ли? Ты набрасываешь на него одеяло и закидываешь ногу поверх его ноги. — Они тоже так сказали, когда я попросила поставить. А я им сказала… Что не хочешь приводить детей в этот мир, пока не будешь готова. Детей, которые могут оказаться нежеланными, пусть даже самую малость нежеланными; неожиданных, внезапных детей, способных спровоцировать пусть даже и самый крошечный укол сомнения. Детей без полного комплекта любящих родителей. Детей, которым однажды может показаться, что их недолюбили. Ты не хочешь этого. Ты не хочешь участвовать в создании ещё одной себя. Но сказать ему не получается. Слова застревают в горле. — Понял, — вдруг говорит Себастьян, прорезая затянувшуюся тишину. — Проекция. — Да такая, что из космоса видно, — признаёшь ты, перекатываешься к нему и обнимаешь его поперёк тела; щекой ложишься ему на плечо. Снова долгая пауза. — Мне было три, когда он ушёл, — шепчет Себастьян. Ты сжимаешь его крепче, и он тоже обнимает тебя за плечи, притягивает к себе. — А тебе сколько лет было, когда?.. Ноль. Тебе было ноль лет. И тебя нашли у кого-то на балконе. Несколько минут вы с Себастьяном лежите молча: то касаетесь друг друга, то просто держитесь друг за дружку. Теперь это дозволено. Можно больше не голодать. Совершенно внезапно Себастьян заявляет: — Ты очень ошибаешься насчёт «готовиться особо не надо». — М-м? — Это же Сэм. Он захочет попробовать всё. Аб-со-лют-но всё. Ты опять начинаешь смеяться, и он тоже. Тихо. Мягко. — Себастьян... — Нет, простого «спасибо» недостаточно. Подойдёт только правда. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — говорит он. Слова, которые не вышибают из тебя слёзы, а заземляют и успокаивают. — Тебе бы поспать, — шепчет он, коснувшись губами твоего виска. Да. Глаза уже слипаются. И тебе хорошо, спокойно. — Тебе бы тоже. — Не-а. — Он едва заметно дёргает подбородком в направлении рабочего стола. И всё же остаётся рядом до тех пор, пока ты не проваливаешься в сон. Ты не знаешь, вернулся он потом к компьютеру или нет. Наверное, вернулся, ещё немного поработать. Но когда ты просыпаешься и видишь одинокий солнечный луч, проливаемый маленьким подпотолочным окошком сверху, Себастьян спит рядом и обнимает тебя вместо подушки. Нам больше не нужно голодать, Себастьян. Впервые за месяцы, а может, и годы, ты приветствуешь утро улыбкой. Надо работать. Надо вернуться к бытовухе, хотя бы ненадолго. Ты выпутываешься из его объятий: нехотя, осторожно, медленно. Целуешь его в лоб, оставляешь записку, крадёшься прочь. Ты настороже. Как же хочется расслабиться, поддаться, позволить счастью сомкнуться вокруг тебя мягким коконом, но нельзя: что-то стремительно приближается, что-то, от чего Сэма нужно защитить, и тебе пока ещё не дозволено, образно говоря, опустить меч. 🐝 Когда ты более-менее удовлетворена проделанной на ферме работой, и убедилась наверняка, что пчёлы снова осмеливаются вылетать из ульев (подкормку ты им, правда, на всякий случай заложила ещё раз), ты без малейшей дрожи набираешь Марлона. Выяснить, как он сам и как его поясница. — Терпимо, — говорит он. — Но, боюсь, мне понадобится ещё немного времени и ещё немного мазей от Харви. Однако же зайти тебе всё равно стоит, говорит он, потому что у него для тебя подарок. Подарок оказывается холодной сталью. Ты теряешься, не знаешь что сказать, но он успокивает твою совесть, сообщив, что у него целая коллекция. До сих пор ты видела только ножи, а чёрт, прости, Марлон, да, дирки, баселарды и стилеты. Оружие покрупнее, вроде этого экземпляра, видимо, заперто в глубоких недрах его дома под семью замками. — Используй во благо! — произносит он с таким видом, будто отправляет тебя в поход за судьбой королевства: героический полководец из романа на тысячу страниц или древний мудрый наставник из фильма, где пафос можно резать этим же клинком. Тебя разбирает смех, но ты благодаришь его искренне, от всего сердца. Меч может пригодиться в самое ближайшее время, то есть ой-ой, прости, Марлон, рапира, да, разумеется, это рапира. Вприпрыжку несясь (потому что Сэм) к библиотеке, ты всё ещё посмеиваешься и думаешь, что теперь вполне могла бы сойти за настоящего рыцаря, но увы и ах, твой перепачканный землёй комбинезон противоречит сему благородному образу. Библиотека выстояла. На честном слове. Когда вы вновь вернётесь в бой, стоит начать с библиотеки, а не с пляжа. Гюнтер латает книги. Он занят по горло, хмурится и приветствует тебя лишь коротким кивком, а вот Сэм... Сэм с разбегу набрасывается на тебя, заводит твоё сердце с толкача и утаскивает за стеллажи: обнять, подхватить за талию, оторвать от пола, поднять повыше, опустить обратно и целовать, целовать, целовать. И меч у тебя обалденный, и ты обалденная, и он ужас как по тебе соскучился. — Блин, прости, что я не позвонил ни тебе, ни ему, но у нас тут... — Он обводит рукой все ящики, вёдра, и прочий завал, и морщится. — Я домой вчера в ночь дополз и всё, колодой свалился! Даже раздеться сил не было. — Ничего страшного, — отвечаешь ты и заранее сжимаешься в комок. — Мы были вместе. Я и Себастьян. — Оу? — Пухлые губы Сэма медленно тянутся в улыбку настолько распутную, что ей место не в библиотеке, а в той комнате под табличкой «20+». — Всю ночь? Ты киваешь, всматриваешься в его лицо и чувствуешь облегчение космических масштабов. — Э-эх, если б не эта треклятая буря, был бы там с вами. Вот ведь! Он косится по сторонам, проверяет, не видит ли кто, и сгребает тебя в ещё один поцелуй: хлёсткий и жадный и горячий и залитый солнцем. — Сэм, значит, ты правда… Ты хочешь попробовать… вот так? Мы втроём? Да? На этот раз кивает он. — Ещё как хочу. Просто... хорошего в жизни не так уж много, понимаешь? А так хорошего сразу в разы больше. Сэм считает, что его мама что-то заподозрила: она разглядывала следы в грязи под его окном, а это значит, ему придётся завести и как-то пережить серьёзный разговор с ней, и у-у-у-ух, это будет така-а-ая нудятина, она же вечно в него вцепляется и обращается с ним как с мелким, но прямо сейчас ему надо работать, чёрт, он так ужасно по тебе скучал и уже заранее скучает, и по Себастьяну тоже, и завтра он точно поедет с тобой. Чтобы помочь тебе перетерпеть всю эту ложь и вместе придумать, как из неё выпетлять. Так или иначе, вам с Сэмом обоим пора обратно: в серую, скучную действительность городка, который разваливается по швам и молит о помощи. Но «вот увидишь, теперь всё будет просто улётно!» Когда на обратном пути к участку ты проходишь мимо того аккуратного, опрятного дома, пальцы сами сжимают длинную рукоять рапиры. Ты чувствуешь, что смелости в тебе прибавилось. Тебя укрепили не уроки самозащиты, не навык фехтования, не тяжёлая физическая работа — а дарованные тебе любовь и доверие. Быть может, настоящая угроза Сэму — вовсе не Мэр. Но тебе нужно вытравить из себя все страхи. Все до последнего, думаешь ты, стискивая рукоять ещё крепче и сворачивая к крыльцу. Коврик у двери по-прежнему брешет. Дверь не заперта. Он стоит у раковины, моет посуду и напевает под нос мелодию из иного мира, но в ней нет ничего неприятного или пугающего. Просто… нечто иное. То ли половица выдаёт тебя скрипом, то ли он улавливает твой запах: Мэр резко разворачивается и смотрит сначала на тебя, потом на холодную сталь в твоей руке. Улыбка сходит с его лица. — Ты видишь, да? — говорит он голосом, в котором нет ни капли его обычной сахарной обходительности. Без всех этих «дорогие мои» и «друзья». — Мой истинный облик. Поэтому ты и убежала. В его голосе слышится поражение. Грусть. Кротость… Или тебе мерещится? — Да. В ответ он делает нечто странное: понуро опускает голову и вздыхает, и в этом жесте нет ни малейшего намёка на угрозу. — Тогда, наверное, смысла притворяться больше нет, — говорит он. Ты бесчисленное количество раз вспоминала этот жуткий процесс после того, как однажды стала ему свидетельницей; лишь чудом превращение не пробралось в твои драгоценные сны, не отравило их, не загнало по прямой в кошмары: то как его лицо, одежда, кожа сходят слой за слоем, и под ними остаётся только провал, чёрная пустота, из которой растут и расползаются щупальца, разбухают, заслоняют собой солнечный свет. Ты не бросаешься прочь. Не вздрагиваешь. Не пятишься. Даже не отшатываешься. Только запрокидываешь голову, глядя, как чудовище стремительно растёт и ширится над тобой, и чувствуешь твёрдую уверенность: теперь ты сильнее его. Гораздо сильнее. К тому же, сегодня бездна не пахнет разверстой могилой. Бездна пахнет малиновым вареньем. Ты всё равно вскидываешь оружие. Только вот, ни один из извивающихся отростков не тянется к тебе. Едва эта масса расползается по всей стене, она тут же начинает втягиваться обратно и быстро съёживаться, съёживаться, съёживаться, до тех пор пока... …пока не становится размером с ребёнка: маленькое существо тяжело переминается на коротких ножках, налитых страхом и неуверенностью. Посреди этой непроницаемой пухлой кляксы раскрывается рот с острыми белыми зубами и умоляет: — Пожалуйста, не делай мне больно. Стоит тебе услышать искренне жалобный тон, как ты опускаешь рапиру. Если бы кто-нибудь взялся нарисовать портрет этого создания, то пришлось бы извести целый угольный карандаш. И кто-то уже нарисовал этот портрет. Может, он даже позировал. Потому что они друзья. — Старпомчик. Это ты. Ты — «Старпомчик». Он весь состоит из черноты, из оживших, жидких теней. Черноты до того густой, что даже Себастьян счёл бы её перебором. Но глаза у него большие, круглые, прозрачные и простодушные, совсем не страшные, не злые. Они... милые. Как ни странно это признавать. Он весь милый. Правда. — Так меня только Жас и Винс называют, вообще-то. А на самом деле я, ну… Э-э… Меня зовут Кробус. Приветик.