Слабый делает то...

      Его кусочки сшивали по семнадцатой параллели грубо, на скорую руку. Будто назло, северная и южная часть никак не хотели срастаться, швы расходились, обнажая края уродливой раны и кровавое месиво внутри неё. Месиво кипело, шипело, отвергало само себя, и, когда он опускал глаза, осмелившись взглянуть на то, чем он ещё не стал, ему хотелось вернуться в окопы — там было уютно и мягко, как в материнской утробе, там он чувствовал себя живым.       Сейчас он чувствует себя омертвелым, как будто его снова забрала Франция под своё пушистое, как у голубя, крыло — символ мира — и связала по рукам и ногам, оставив в самой дальней пыльной комнате, где уже лежали Камбоджа и Лаос, скованные, как и он, по рукам и ногам. Как будто Япония победила, и теперь он никогда не сможет снова вдохнуть, а его опять начнут морить голодом, ставить над ним опыты, и насиловать его женщин бесчисленными ночами.       Правительство обещало, что всё будет хорошо — и отправило войска в Камбоджу на бессмысленную смерть.       Как же он ненавидел коммунистов. Или это был не он, а его южная часть? Он уже не понимал. Ярость переполнила его, и на её место со временем пришла усталость. Он не мог встать с кровати, потому что чувствовал, что его людям было нечего есть и не на что жить.       Скоро по населению ударила инфляция, и он снова лежал в больничной палате, а какой-то мужчина с бородой — кажется, очередной президент, которого не представили — ставил ему капельницы с препаратом под названием «Дои Мои».       Дни в больничной палате тянулись, казалось, что он никогда не был здоров, и уже не помнил, каково это и как выглядит мир за её пределами.        Однажды ночью ему померещился тёмный силуэт, будто склонившийся над кроватью. Силуэт сверкал своей белозубой улыбкой, так резко выделявшейся на фоне окружающего мрака, и тянул руки к его горлу. «Это за Камбоджу», — вдруг они сжались на шее до хруста, и он пытался отбиться, кричать, позвать на помощь, но изо рта вместо слов выходил только задушенный хрип.       Он узнал эту белоснежную улыбку, когда встретил Китай на неформальной встрече глав государств, и ничего не сказал. Вьетнам был слишком слаб, чтобы противостоять, а экономика только начала стабилизироваться, ещё недостаточно окрепшая для ухудшения отношений с главным торговым партнёром.       Он зависел от Китая, и Китай этим пользовался. Пока он лежал при смерти, в момент величайшей слабости своего врага, Китай забрал его острова, а затем бесстыдно настаивал на подписании договора о разграничении залива. Это был его залив, и это были его острова! Но что он мог сказать? «Конечно, товарищи».       Что он хотел сказать? «Ненавижу коммунистов. Вы хуже империалистов в тысячу раз».       Для него это был огромный удар, хоть он никогда и не тешился мыслью, что общая идеология что-то может значить для Китая, и не обманывался, что они могут стать друзьями. Идея единого коммунистического будущего работало только с Советским Союзом, потому что у Советского Союза были деньги.       Хотя слово «враг» для описания их отношений не подходит, учитывая то, что как и тогда, так и сейчас, Вьетнам зависит от Китая: вся суть Вьетнама была пропитана коммунизмом, Китаем и колониальным прошлым. «Слабый делает то, что ему позволяет сильный», — говорили ему, и он не пытался активно что-то менять, спустя столько лет смирившись со своей ролью.       Китай позволял ему налаживать отношения с соседями — по крайней мере, не высказывался против — и в конце девяностых Вьетнам вступил в Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии. Тут он нашёл единомышленников, настоящих, в отличие от западных стран, которые не понимали, через что он прошёл. Страны же Юго-Восточной Азии понимали его без слов.       Он плыл по течению, восстанавливаясь после жестокого прошлого, пока в 2013 году Филиппины не пошатнули его устои, подав иск в Арбитражный суд в Гааге против Китая и китайских территориальных претензий. Вьетнам вдохновился чужой смелостью и поддержал этот шаг даже под неодобрительным взглядом Китая.       Шаг был опрометчивым, глупым, смелым, и оттого таким вдохновляющим. Три года спустя суд вынес решение в пользу Филиппин, и тогда он впервые подумал, что, может быть — лишь может быть — последует примеру и подаст в суд на Китай. Он не оглашал свои мысли, но они витали в воздухе среди всех стран Юго-Восточной Азии, и, конечно, Китай задушил их коллективную идею — даже не озвученную — в зародыше.       «Вьетнам понимает, — писали в китайской партийной прессе, — что в случае судебного разбирательства последствия будут необратимы, в том числе для его экономики». Конечно, он это понимал. В отличие от Филиппин, у него не было американских военных баз — хотя даже при наличии баз Филиппины чуть не поплатились за свою смелость. Не измени новое филиппинское руководство внешнюю политику страны, кто знает, где бы сейчас они были - может, всё ещё на архипелаге, а, может, на дне Южно-Китайского моря.       Мог ли подать в суд Вьетнам? Да и в какой? На его сторону никто не встанет…       И что происходит с теми, кто перечит Китаю? Их убивают? Заставляют молчать? Он не хотел проверять, он только начинал делать свои первые самостоятельные шаги. Кто может обвинить его в малодушии? Слабый делает то, что ему позволяет сильный, и он не был сильным.