Грави

      В тот вечер Доктор отправил Мотора и Рыжего в комнату для постояльцев спать, чему они оказались по-настоящему рады, ибо выброс, пробежка по болотам и дикое нервное напряжение вымотали не хуже долгого боя. Рыжий на зависть Мотору отрубился почти сразу, как скинул комбез и завалился на нижний этаж армейской двухъярусной кровати. Ему самому быстро заснуть не получилось. Да, Грави в надежных руках, да ее жизни ничего не угрожает. Но, что с ней будет? Что, если эта электрическая буря в ее голове не уляжется со временем? Как долго она еще будет оставаться той Грави, которую он знал и любил? Как младшую сестру, племянницу или на крайняк мелкую, но не по годам порядочную соседку по лестничной клетке. Что останется от нее, если ее нынешнее состояние не временный сбой?       Тревожные мысли ворочались в голове кусками абразивного шлака, царапались, не давали заснуть. Он достал ПДА, написал Лукашу длинное сообщение с объяснением, где он и почему собирается застрять на болотах по меньшей мере на неделю. Начальник ответил спустя час коротким сообщением, в котором разрешил ему остаться, а Рыжему дал команду возвращаться на базу. И вроде все ничего, стандартный ответ, но в конце письма Лукаш написал одно слово — «Грави» и прилепил после него местный смайл в виде грустного знака радиации. Мотор хотел ответить шаблонной фразой вроде «понял-принял», но глядя на понурую рожу желтого трехлопастного персонажа сталк-сети дописал просьбу не распространяться о случившемся. Новость разлетится быстро и черт его знает, какой хрени могут наворотить суеверные придурки в Зоне. Она же по сути, как большая деревня, только с тем дополнением, что у каждого ее жителя есть как минимум по стволу. В такой дыре достаточно попасться одному шибанутому с харизмой фанатика, чтобы навести по поводу гибели Рожденной-в-Зоне переполох, который вполне может развернуться в новый виток войны группировок. А погибла она в самом деле или фанатик это додумал — кто там уже будет разбираться.       Лукаш ответил быстро, одним смайлом, крутящим лапкой у виска. Мол, «не дурак, сам знаю»? Или «ты придурок, такое рассказывать»? Этого уже Мотор уточнять не стал. Сунул наладонник под подушку, вытянулся на спине и попытался расслабить тело, чтобы скорее заснуть. Завтрашний день обещал быть тревожным и суетным, потому что Доктор если просил помощи с работой по дому, то работы этой находилось обычно дохрена и ложка.       И как в воду глядел — на следующий день пристроить жопу к месту удалось только далеко за полдень. Док отправил его чинить крышу на дровяном сарае, для чего пришлось снять старую, а перед этим — перетащить длинные доски и листы железа с другого конца большущего и заросшего кустистым хрен пойми чем двора старика. А в обед после еды и короткой передышки он попытался попасть к Грави. Хотя бы краем глаза ее увидеть пока Доктор копался с чем-то в лаборатории. Не удалось.       Старик как почуял его намерения и перехватил на подходе к комнате-операционной.       — Не надо, Мотор, не ходи. Ей сейчас нужен полный покой.       — Но…я же тихо. Даже подходить не буду, — что-то почти детское, отчаянное взбунтовалось в голове свободовца от запрета. Он хотел увидеть и убедиться. — Только посмотреть.       — Не на что там смотреть. У нее пол-лица под повязкой из-за ожогов, — Доктор решительно отвел Мотора в сторону от двери, придержал за плечо, будто предупреждая попытки сунуться снова. — К тому же она сильно реагирует на присутствие.       — Но она же… — свободовец хотел сказать «в коме», Доктор перебил, немного нетерпеливо мотнул головой.       — Нет, Мотор. Даже в коме мозг человека может выдавать реакции на обращение или прикосновения, дело не в этом. Эта ее пси-активность. Зрительная зона мозга работает так, как если бы она видела, кто перед ней находится.       Мотор удивленно округлил глаза, потом нахмурился.       — То есть она вроде как нас видит чем-то еще, но не глазами?       — Воспринимает. Поэтому прошу, не нужно ее беспокоить. Ей и моего с присутствия с вмешательствами слишком много.       Мотор удрученно скуксился. В голове заскреблись подозрения, сомнения даже на счет правдивости слов Доктора, опасения — а вдруг она погибла? Умерла, а старик не хочет говорить ему? Вдруг ему нужно ее тело? Она же выросла здесь, организм все равно иначе устроен, что если он оставит ее себе для изучения? Или даже…живую оставит.       Ч-черт… Пришлось сильно сжать зубы и помотать головой, чтобы выгнать из нее эту параноидальную ересь. Доктор даже если бы решил оставить Грави у себя для изучения вряд ли бы сделал это из-под тишка. Не тот человек.       — Я вижу, ты переживаешь. Но подожди еще несколько дней и вы увидитесь.       — Святые ликвидаторы… Да я не нахожу себе места…              Но Доктор не соврал. Спустя два загруженных работой и поиском артефактов дня пустил Мотора к девчонке, а сам вышел, давая тому возможность побыть с ней наедине.       Было почти четыре вечера. Садилось солнце, косые лучи его падали в маленькое окошко больничной комнаты, красили желтыми пятнами старый, потресканный, но вычищенный до стерильности кафель на стенах и вытертые полы, отражались от никелерованных поверхностей оборудования и шкафов для инструментов, стоявших вдоль стен.       В середине комнаты, накрытый каким-то резинистым покрывалом стоял хирургический стол, над ним — круглая бестеневая лампа. Сама Грави, укрытая теплым старым одеялом, лежала на койке, стоящей под окном, и, как мог судить Мотор по отсутствию рядом оборудования и каких-либо трубок, отходящих от ее лица, дышала она самостоятельно.       — Грави… — тихо окликнул он и осторожно подошел ближе. — Я тут арты принес, которые Доктор говорил достать. Искры эти психодельные. Не знаю, конечно, как они действуют, но мне их даже в руках держать не понравилось. Ощущение, будто тебе мозги щекочут проволочным ершиком.       Он не знал, зачем это рассказывает. Наверное, чтобы не молчать. Разогнать муторную атмосферу реанимационной неопределенности. Молча сесть рядом со скорбным видом ему слишком напоминало сцену у постели безнадежного больного, выдернутую из какого-то дешевого мыльного сериала. Да и не верил он, что Грави безнадежна.       Лицо ее в самом деле с левой стороны полностью закрывала плотная повязка, закрепленная пластырем и бледным розовым свечением намекающая на артефактную начинку. Но ни умирающей, ни безнадежно больной она не выглядела. Скорее…непривычно отрешенной. Спокойной, что в обычной жизни случалось редко, ибо большую часть времени он знал Грави как концентрированный сгусток эмоций и действий. Теперь было не так. И вроде бы физически ничего катастрофичного, поправится, и все вернется на круги своя, но вот вернется ли? Доктор с его разговорами о пси-излучении изрядно нагнал тревоги, но мать его за ногу…кто раньше-то обследовал мозги Грави? Что, если это ее нормальное состояние?       В какой-то момент Мотора даже уколола злость на старика. С чего он в самом деле взял, что это патология? Но выбросить это подозрение из головы уже не получалось, как бы свободовец не пытался.       Какое-то время он глуповато стоял почти посреди комнаты, не решаясь выйти или подойти к кровати, потом все же подошел. Присел на корточки рядом и только тогда заметил тонкую сетку проводов на голове девчонки, тянущихся к маленькому приборчику, закрепленному на спинке кровати. Как там Док говорил? Электрическая активность мозга? Видимо, это как раз и была та штука, которая ее измеряет.       Сталкер чуть наклонился к девайсине в попытке разглядеть, что там отображалось на маленьком мониторе, да только нифига не понял. Какие-то цифры, обозначения, ползущая полоса графика, похожая на индикатор скорости передачи данных в ПДА, только с множеством слоев, окрашенных разными цветами… еще одна научная заумь, в которой раньше было лень разбираться. Да и разве разберешься со всем? Ученых же в Зоне, как у пси-собаки клонов, а всяких прихамудий у них втрое больше.       С досадным чувством внутри он тронул Грави за руку, стараясь на ощупь найти кисть под одеялом. Хоть что-то однозначное и понятное в этой ситуации. Нащупал, сжал, чуть похлопал.       — Давай, малая, вычухивайся. Ты в надежных руках, Док кого угодно на ноги поднимет. А я достану и притащу тебе все, что будет необходимо. Слышишь? Не вздумай только какую-нибудь хрень учудить. В Зоне без тебя все сбесятся. — Он чувствовал, что порет уже какую-то детскую, дикую ересь, но молчать в неожиданно давящей тишине было еще страшнее. Он многих уже потерял в Зоне, и каждый раз это было тяжело. Но ни разу еще он не испытывал такого тошнотворного страха, что опять потеряет.       Знал, что все умрут рано или поздно, причем в Зоне это была не какая-то абстрактная вероятность, которая может случиться на старости лет, а жесткая аксиома, в которой кто угодно мог умереть в любой момент у тебя перед носом. И с этим он за время жизни в Зоне тоже вполне примирился жить. Но в отношении Грави это почему-то не работало.       Да потому, что она дите. Потому, что он привык к ней, как к родной. Потому, что она была действительно каким-то добрым лешим во всем этом осатанелом фонящем болоте!       Чувствуя, что за своими мыслями теряет связь с реальностью, он медленно выдохнул сквозь зубы, отпуская её руку, и тихо, почти про себя, добавил:       — А я сбешусь в первую очередь.        Хотел было встать, уйти, ибо накатило какое-то невыносимо-тягостное ощущение, будто голова сейчас треснет, как вдруг услышал странный писк. Разовый, короткий сигнал — не припадочно-тревожный. Просто, как если бы система подавала знак о штатном режиме работы. Поднял взгляд на приборчик на спинке кровати, пригляделся. Ползущий цветной график на нем перестал быть разноцветным и почти весь перекрасился в оранжево-желтый.       Свободовец слабо усмехнулся. Рано. Рано он хоронит Грави. Говорил же Док, что она реагирует на присутствие, и теперь он пусть и косвенно, через работу прибора, убедился в этом.       На душе стало не то, чтобы легче — определеннее. Осязаемый, видимый намек на положительный исход немного подсветил жуть неопределенности, и Мотор, опасаясь, что снова поддастся паникерству, быстро встал. Наклонился к лицу Грави, поцеловал ее в перевязанный лоб и так же быстро вышел из комнаты-лазарета.       Остаток дня у него прошел монотонно. Пытаясь отделаться от суматошных мыслей, он ушел во двор, взялся расчищать от зарослей кустов пространство за сараями. В них заводились тушканы и крысы, а оттуда лезли в дом Доктора, портили запасы и разносили заразу, чему старик был ни разу не рад, но самостоятельно вырубать аномально быстро разрастающуюся растительность регулярно просто физически не успевал. Вот и просил помощи у забредающих сталкеров.       Заканчивал с последними кустами уже в потемках, и Док даже вышел позвать его в дом, ибо ночью и у него во дворе не было безопасно. Свободовец изрядно обордраный и уставший не стал перечить.       После нехитрого ужина из кулеша и ста грамм крепкой травяной настойки он хотел было уже отблагодарить старика и уйти в комнатуху для постояльцев на отдых, как молчавший почти весь вечер Док спросил.       — Как настроение? Полегче стало, когда увидел ее?       Мотор малость растерялся, пожал плечами.       — Пожалуй, да… Наверное. Но, чет когда сидел у нее аж выть хотелось, — почему-то ему показалось важным сказать это. Док был тем человеком, у которого любой…кто к нему попадал, мог жаловаться на все, что беспокоило. И, в отличие от обычной Зоны, где такое воспринималось как слабость и повод ударить, у Доктора это было обязательным условием лечения. Ибо, чем больше врач знает о твоих проблемах, тем легче ему будет установить диагноз и вылечить.       — До того тошно вдруг стало, что аж башка затрещала… — Добавил и почесал вихрастую макушку. — Странно, да? Вроде радоваться должен, что она жива, а я…       Доктор глянул на него не пристально, но очень внимательно. Чуть заметно кивнул головой, будто соглашаясь с какими-то своими мыслями, заговорил неторопливо:        — Ничего не странно, Мотор. Это подтверждение моих предположений о ней. Я проверил энцефалограмму за то время, что ты был с ней, и показатели … кхгм… — он откашлялся, поймав себя на мысли, что сейчас выразится слишком заумным образом, — Свидетельствуют о генерации активного пси-фона.        Мотор тоже вспомнил то изменение цвета на датчике.       — И, что это значит? Она пыталась мне что-то внушить силой мысли? — В голосе его прозвучала не-то усталая попытка перевести все в местный черный юмор, не-то в самом деле любопытство.       — Нет. Внушить силой мысли что-либо другому достаточно утомительная задача даже для сильного пси-существа, к тому же частота излучения его мозга в таких ситуациях иная. Мне доводилось это проверить на одном…незадачливом псионике. Грави еще слаба, да и картина ЭЭГ у нее была проще. Она скорее вошла в резонанс с твоими эмоциональным состоянием и отразила тебе твое же, с добавкой своего собственного.       Мотор так и не выбравшийся из-за стола, потупился, как-то неуютно поежился.       — Все-таки псионик… — не-то спросил, не-то подтвердил тихо. — А могла она быть такой всегда? Вдруг это ее норма? Никто же ее не обследовал до этого на предмет работы мозгов.       Отчаянная попытка смягчить пинок Зоны. Что ж. Он всего-навсего человек, и, как и любой другой ему подобный, хватается за любую возможность избежать лишних страданий, даже если возможности эти хлипкие и корявые.       — Этого я не могу тебе сказать, Мотор. Только если ты сам вспомнишь такое, что могло бы говорить о ее пси-способностях, — Док с задумчивым видом отхлебнул чаю из своей кружки. — Они, как я понимаю, проявляются по-разному. Как и любые другие склонности человека. Если она ими обладала всегда, это не значит, что она должна была швырять предметы силой мысли или внушать окружающим все, что ей вздумается.       — Я даже не знаю, — свободовец пожал плечами. — Она всегда что-то творила из ряда вон выходящее, я не успевал запоминать. А если брать во внимание то, как она выкручивалась из всяких переделок с догларями или ее последний финт с Лукашом… то определенно для этого нужен был какой-то дар внушения или хотя бы отвлечения внимания. Но, думаю, это сможет любой неглупый человек. А глупой она не была никогда.       Мотор поежился. Он сказал об этом в прошедшем времени и это укололо.       — В этом я не сомневаюсь, — вздохнул старик. — Но ты подумай. Повспоминай. В любом случае, были у нее эти способности или появляются –это не делает ее монстром. Даже если из-за них возникнут нарушения в работе мозга, речи, памяти или восприятия — она сможет адаптироваться, если не оставлять ее наедине с этим. Контролеры и другие псионики социальные существа. И чем больше их круг взаимодействия, тем сложнее организован их разум. Так, что главное не бросай ее. И, даже если она того не захочет — советую тебе забрать ее в вашу группировку. Там ей будет безопаснее, чем в Долге.       Мотор настороженно, тяжело посмотрел на Доктора. В душе будто что-то отложилось тяжелое. Будто старик ему наказание за его поступок вменил, но черт возьми, в самом же деле он был причастен. И наказание по сути не было чем-то сверх ужасным. Скорее…напоминало об ответственности.       — Я понял. Постараюсь сделать, что смогу. Поговорю с Лукашом, — он сказал это уверенно, но на деле подумал, что уговорить начальника принять в группировку психически нестабильное существо, по местным меркам слабоумного или инвалида с пси-способностями будет, мягко говоря, непросто.       Док будто уловил его мысль.       — Мотор. У нее есть все шансы остаться нормальной. Ее мозг работает, тяжелых патологий нет. Я подержу ее еще дня три в коме, чтобы нервная система восстановилась без лишних нагрузок, потом разбужу. И если только будет совсем все плохо…она останется со мной.       Оставил лазейку. Маленький шанс не нести наказание, но такой, что оно уже становится милым делом по сравнению с этим шансом.       Отставив кружку с остатками чая, Докт строго глянул на свободовца.       — В любом другом другом случае, как только она наберется сил — ты сможешь забрать ее отсюда. Как человека. Как свою названную выбросом дочку.              Той ночью Мотор спал плохо. Хотя и отрубился от усталости да после выпитой настойки почти сразу, как лег, снилась неимоверная дрянь. Он толком не запомнил событий сна, только мерзкое ощущение безысходности и страха. И голос Грави, которая звала его и плакала, просила не бросать ее одну.       На утро он проснулся совершенно раздолбанным и мрачным, и весь день у него прошел в такой же муторной усталости. Он копался во дворе, чинил крыльцо дома, чинил ступени в подвале Доктора, где все его постояльцы прятались от выбросов, пытался не заснуть между делом и не напиться. Хотя память о спрятанной в его рюкзаке фляжке с коньяком очень и очень на это соблазняла.       А на следующий день был отправлен за новой партией Искр и Битумных лаптей, но потому как тащиться за ними пришлось почти на окраину Темной долины — вернулся только после обеда следующего дня. Грязный, голодный, с порванной штаниной комбеза и покусанной ногой — нарвался на кучку тушканов и пока отстреливался, один из говнюков все-таки успел вцепиться и добраться до тела.       Доктор забрал у него артефакты, обработал пострадавшую ногу, вручил банку с мазью, которой нужно будет дальше обрабатывать укусы и вкатил какой-то гремучей смеси антибиотика, противостолбнячного и черт знает, чего еще, от которой голодный Мотор отрубился, не успев сообразить, как это произошло.        Проснулся к вечеру в комнатухе для постояльцев. Жрать хотелось до головокружения и дрожи в руках, но едва он огляделся — увидел на столе из ящика рядом маленькую кастрюлю, ложку и пакет с нарезанным хлебом. От такого вида ему желудок свело до тошноты. Путаясь в руках и ногах, он сел, потянулся за кастрюлей — там оказался оранжевый, до одури пахнущий, хотя и остывший суп из консервированной фасоли с мясом. Его было что-то около полулитра, но Мотор умял его за считанные минуты, после чего утомленно плюхнулся обратно на сетчатую кровать и еще минут десять просто лежал, с наслаждением ощущая, как по жилам разливается тепло и утихает противная, дрожливая слабость в мышцах.       «Как мало нужно человеку для счастья на самом деле. Пожрать и выспаться. А мы все лезем куда-то, все нам мало. А потом расплачиваемся жизнью, и, хорошо, если только своей» — подумал он чуть позже, вяло вставая с постели. Доктор обещал разбудить Грави через три дня. Завтра, получается? Или уже сегодня?       Он вышел в дом с этим вопросом в голове, но Доктора рядом не оказалось. Мотор хотел было выйти во двор, позвать, ибо куда нахрен на ночь глядя старик подался, уже и куртяк натянул, как Док вернулся сам. Вошел в дом с большой кучей колотых дров, уложенных в кусок мешковины. Мотор помог, подхватил, донес до печи.       — Иди спать. Не топчись. Я завтра ее разбужу, — ответил, будто зная, о чем свободовец хотел его спросить.       Мотору ничего не оставалось делать, и он побрел обратно. Благо не до конца проснулся и чувствовал, что вполне сможет проспать и до утра.       Растянувшись на койке он еще какое-то время пытался думать, прислушивался к себе. Ныла и чесалась покусанная нога, из-за чего пришлось вставать и менять повязку, на душе было все так же неспокойно. От других бойцов в группировке он слышал, что с Доктором можно было долго и интересно поговорить обо всем в Зоне, но с ним почему-то старик говорить не хотел. То ли он делал это только с самими ранеными, а не с их незадачливыми напарниками, то ли он слишком уставал, ухаживая за Грави. То ли просто испытывал какую-то неприязнь к нему и не хотел с ним разговаривать. Разобраться в этом свободовец не успел.              Всю ночь проспал, как убитый. Сказывалась вылазка, действие лекарств, которыми наколол его старик, и банальные нервы. За всю свою сталкерскую бытность он, наверное, ни за кого столько не переживал, как за Грави теперь.       Проснулся рано, не было еще и четырех утра, до рассвета промаялся в тягостном ожидании, прислушиваясь к звукам в доме и на улице. Сначала было тихо, за окном шуршал дождь и поскуливал иногда жуткий слепой пес Доктора где-то возле ворот. Потом в начале пятого Док проснулся, стал ходить по дому, чем-то позвякивать, но Мотор будто по закону подлости снова задремал.       Когда проснулся окончательно и выбрался в дом там было непривычно пусто — Доктор закрылся в лазарете. Прошелся туда-сюда, потом вышел на улицу, уныло уселся на сыром крыльце. Уставился в туманную морось вокруг. Оставалось ждать. Его позовут, когда Грави проснется.       А ждать пришлось почти четыре часа. Он за это время успел поменять две сгнившие балясины на крыльце дома, снова захотел есть, но по кастрюлям и холодильнику Доктора самовольно лазить не решился.              — Мотор, пойдем. Она сейчас проснется и лучше будет, если рядом окажется кто-то знакомый, — Док вышел к нему на крыльцо неожиданно и как-то непривычно буднично. В старом, видавшем виды больничном халате и вытертых домашних калошах. Вид он имел усталый, но спокойный, от чего у Мотора немного отлегло на душе — значит, ничего непредвиденного не происходит.       Он бросил все, что делал, и поспешил за стариком в дом.       — Ты того, верхнюю одежду скинь и разуйся, — приостановил его Док на входе в лазарет, — Не тащи грязь с улицы.       В голосе его не было ни раздражения, ни недовольства. Просто профессиональное требование. Мотор подчинился. Замешкался с вытряхиванием из комбеза, ботинками, потому в лазарет зашел на полминуты позже Доктора.       — Грави… — он хотел ее окрикнуть, но горло перехватило и получился сдавленный сип. Он хотел кинуться бегом к ней, сгребсти, обнять, но вместо этого подошел медленно, почти осторожно. Девчонка лежала на постели, чуть приподнявшись на локте, дезориентированно оглядывалась и морщилась. Лоб, висок и часть щеки еще закрывала повязка. Глаз на пострадавшей стороне лица оказался цел.        Она как после неожиданного пробуждения от глубокого сна медленно, заторможено разглядывала окружающую обстановку, потом перевела взгляд на подошедшего ближе к ней Доктора, а после — на Мотора. И если при виде Доктора выражение ее лица не изменилось, то глядя на свободовца она будто растерялась. Вытаращила глаза, потом медленно моргнула, словно силясь прогнать наваждение или пелену перед глазами, даже потерла их свободной рукой (та оказалась перевязана от кисти до локтя). А потом вдруг скривилась и захныкала.       — Мотор… — почти проскулила, отворачивая лицо. Док отошел чуть в сторону от ее кровати, жестом приглашая свободовца подойти.       Тот неловко, будто по шаткой поверхности, подошел и сел на колени рядом так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с ее.       Она легла, стала возиться не-то пытаясь отвернуться, не-то сесть, но тело еще слушалось плохо, она ерзала под тяжелыми одеялами, не могла выпутаться. Мотор придержал ее за плечо.       — Грави, я тут. Ты у Доктора дома, все кончилось, — слова вырвались сами собой, он даже не думал, что нужно говорить в таком случае. Скорее чувствовал, что, если бы оказался на ее месте, услышать подобное ему было бы облегчающе.       Но, видимо, он сделал что-то не так, а, скорее всего, просто Грави не была им, потому что в ответ на утешение она разрыдалась еще больше. Мотор опешил, растерялся, а девчонка неожиданно схватила его за свитер на плече и потянула к себе. Не сильно — в руке совсем не было прежней силы, но его изнутри продрало такой жгучей…болью, какая может быть только, если ты надеялся на помощь другого, не получил ее, почти погиб…а потом вдруг очнулся и увидел того, на кого так надеялся.       — Ты за мной вернулся… — пробормотала она сквозь слезы, когда он осторожно наклонился к ней. Дал обхватить себя за плечи и сам обнял, приподнимая над постелью.       — Вернулся, малая. Не мог не вернуться, — так же тихо, на ухо ей ответил он. — Меня бы совесть сожрала, если бы не вернулся.       Она не ответила.       Вцепившись ему в плечо, в спину, тряслась и плакала. Долго, горько и до того надрывно, что Мотору стало страшно. Что, если в самом деле умом повредилась? Он попытался отнять ее от себя, успокоить — тяжело было выдержать такое. Просто видеть тяжело, а когда еще это просачивалось в его мозги — так вдвойне. Он украдкой обернулся на Доктора, стараясь разглядеть его лицо (ему так же, или нет?), но тот отошел к шкафу с инструментами и отвернулся к ним спиной.       — Тише, Грави, тише…что ж ты так плачешь? — Чувствуя себя предельно беспомощно, свободовец стал немного раскачиваться из стороны в сторону, будто укачивая младенца. — Все уже прошло, ты в безопасности.       Он что-то еще бормотал, говорил ей, казалось, совсем уже невпопад, потом замолчал и просто гладил ее по вздрагивающей голой спине — под одеялами на ней одежды не оказалось. Доктор вдруг обратился к нему.       — Говори еще, Мотор. Что угодно говори, ей сейчас это полезно. Плач —это реакция на пережитый стресс и ей нужно слышать, ощущать, что она уже в самом деле в безопасности.       Мотор внутренне сжался от такого, ощутил еще больший укол смущения, подавился ругательством, а потом, неожиданно для себя, начал пересказывать ей новость, которую прислал ему Радий. Об Артасе, их местном тату-мастере, которому надоело торчать на базе, и он решил поискать артефактов в округе. Правда вместо хабара нашел контролера, который его почему-то не убил, а прогнал. И Артас ушел. Далеко ушел, почти до Дикой территории, и очнулся голым, грязным и ободранным возле какой-то вонючей норы, где, судя по звукам и хламу вокруг, обитало племя бюреров. Как он туда дошел и что с ним было Артас не помнил. Шмотки и рюкзак его нашлись в сотне метров поодаль, только потому он и смог добраться обратно на базу. Ошалелого, с полубезумным взглядом его на КПП встретили охранники, выспросили, что да как, и им то он как с бодуняги и рассказал, чего случилось. И зарекся ходить по Зоне, сказав, что лучше с голоду сдохнет, чем еще раз вылезет за территорию базы.       Грави не отреагировала, не заговорила и тем более не посмеялась. Но в самом деле успокоилась. Перестала плакать, только держалась за Мотора, как детеныш коалы за мамку, и отпускать не собиралась. Он не пытался вырываться. Доктор, об услышанном сказал, что их татуировщику здорово повезло, раз невредим остался, ибо черт его знает, что в башку тому контролеру взбрело, раз к бюрерам его отправил. Те вполне могли разорвать и сожрать или принести в жертву своим мусорным кучам, которым они, по рассказам сталкерни, молятся в своих гнездах.       — А могли изнасиловать всем племенем, — неожиданно внятно, хотя и очень тихо проговорила Грави свободовцу на ухо. Тот вздрогнул. Отстранился немного, заглянул в лицо девчонке, стараясь понять, это она так постебаться пытается или…       — Я…все помню, Мотор. — Она будто перехватила его мысль. — Почему?       С трудом, медленно отлипла от свободовца, попыталась сесть, но сил не хватило. Снова легла, только приподнялась на локтях. Посмотрела на него, на Доктора опухшими, красными глазами. В измученном взгляде читалась такая требовательность, что вопрос, казалось, физически нельзя было проигнорировать.       — Выброс — явление мало изученное, а о его влиянии на человека достоверно известно еще меньше. — Доктор подошел к ним снова поближе, подал Грави кружку с водой. Мотор помог ей напиться. — То, с чем довелось столкнуться мне — это еще не закономерности. Но случаи были, и я не могу их отрицать или не брать во внимание. Один из выживших действительно потерял память, другой — нет. Все во многом зависит от состояния организма и особенностей нервной системы.       Он говорил очень спокойно и мягко, как старый детский врач, объясняющий ребенку, что уколы — это не страшно и совсем не больно.       — Ты, как мне рассказал твой друг, — кивок на Мотора. — Выросла здесь. У тебя в принципе организм отличается от организма среднестатистического человека, потому что ты росла в условиях повышенного радиационного, а потом и аномального фона.       — Да-да, конечно… дитя Чернобыля… — с какой-то тоской вздохнула Грави и легла полностью. Вытянулась на постели и лицо ее под повязкой сделалось совсем печальным.       — Но, это так и есть. От своей природы не сбежишь. И дело тут не в суевериях, а в чистой физиологии: у тебя на клеточном уровне организм будет устроен иначе от жизни в такой среде.        Она не ответила. Полежала с закрытыми глазами какое-то время, будто собираясь с мыслями. Потом осторожно вздохнула и пробормотала:       — Я это понимаю. Но выбросы ни для кого не проходят бесследно.