Грави

      Сама не знаю, чего я разревелась, когда увидела Мотора. Будто что-то треснуло внутри и меня прорвало, я тряслась, рыдала и не могла успокоиться. В башке гудело и шумело, как при контузии, левый бок под повязками пекло до черта, а тело было неподъемно тяжелым от слабости. Я чувствовала, что сползаю с шеи Мотора, не могу крепко держаться, но отпускать не хотела. Он будто догадался, придержал меня, не давая шмякнуться обратно на койку и сидел со мной так, пока меня не отпустило. А это случилось не так быстро, как мне хотелось.       В голове толпились мысли: неужели я жива? Пережила выброс, не сдохла и не превратилась в зомби? Как такое может быть? У нее организм разительно отличается от организма среднестатистического человека, и это яркое проявление радиационного гормезиса, выработанного в естественных условиях жизни. In vitro никому еще внятно не удавалось такого получить и доказать. Если бы только была возможность понаблюдать за ней дольше. Твою мать, как уговорить ее вступить к нам? Она же не согласится, упертая. Как же чешется бок, что там за хрень под бинтами? Болотный Доктор что-то набульбенил в повязки, да. Они теплые и будто…покалывают. Артефакты внутри небось, или что-то из них. Обалдеть. Вот и попала я к нему. Правда, не так это мне представлялось.       В какой-то момент я поймала себя на том, что мысли эти будто…не все мои. Не все от моего имени, не все слова знакомы и мне стало страшно. Неописуемо страшно, ибо пока я валялась, нечто подобное уже происходило в моей голове. Рядом находился человек, Доктор, как я теперь понимаю, он что-то делал со мной: болело лицо, бок, спина. Он молчал. В смысле, в слух почти ничего не говорил, иногда извинялся только и просил потерпеть. А я слышала в ушах, в голове его голос. Как он рассуждает, наблюдает за процессом заживления ожогов, переживает за мое лицо, чтобы не осталось грубых шрамов, и постоянно вспоминает почему-то об электрической активности мозга. Было жутко. Я ощущала прикосновения и боль очень отстраненно, как не свои, не могла двигаться, говорить, даже думать не могла, потому что сознание будто съежилось, забилось куда-то в дальний угол моего существа. И в это время мою пустую голову заселяли чужие мысли.       Не получалось понять, где я, и кто я. Где кончаюсь я и начинается другой. Вообще непонятно было, есть я еще или уже нет, а все воспринимаемое мной — хаотичное взаимодействие остатков сознания где-то в Ноосфере с другими байтами информации. Наверное, поэтому возвращение в осязаемую, физическую реальность так пришлепнуло по мозгам. И, когда, обнимая Мотора я опять уловила в своей голове не свои мысли, захотелось еще раз разреветься и заорать, да сил уже не было.       А Мотор вдруг начал болтать что-то непонятное, о каком-то парне из их банды, которого контролер завел чуть ли не в логово бюреров и бросил там голым, и вроде бы это казалось смешно, но мне напомнило о случившемся сразу после выброса. Я думала, это прибредилось, приснилось: голоса споривших рядом людей, потом чьи-то руки, которые сначала просто тормошили, а потом принялись раздевать. После этого все исчезло и следом я как сквозь мутное стекло увидела над собой лицо Мотора. Это было слишком хорошим исходом, потому, наверное, и приняла я его за глюк или сон. Но когда Доктор заговорил о том, что сталкеру этому повезло, ибо его могли разорвать бюреры или принести в жертву, вылезшая мысль об изнасиловании всем племенем дала понять, что ничего мне не приглючилось.       Тогда мне получилось первый раз заговорить после долгого молчания. Было больно и неприятно, будто стекловаты наелась, но сказать о том, что все помню, мне удалось, как и спросить, почему так. Мне в тот момент показалось, что Доктор должен знать. Болотный Доктор все знает о жизни в Зоне, потому и может спасти даже самого безнадежного. Вторая часть мысли подтвердилась на мне самой, а первая… Когда Доктор заговорил о моей особенности, о том, что я выросла в Зоне на меня вдруг навалилась неподъемная тоска. Уныние. Или усталость, я не сообразила. Он объяснял что-то об отличиях на клеточном уровне, но мне все равно это воспринималось, как если бы он, подобно остальным, просто списывал все на дурацкий миф о детях Зоны.       Тогда от жуткой слабости прислушаться к его словам и думать внятно я была не в состоянии, только вяло огрызнулась, ибо было кроме досады еще неуловимое, скользкое ощущение, будто мне мало того, что не объясняют причин моего выживания, так еще не все говорят о моем текущем состоянии. Я знала, что выбросы ни для кого не проходят бесследно, потому сказала об этом. Не знаю, подействовало это тогда на Доктора и Мотора или нет — услышать больше мне ничего не довелось. Неожиданно для себя я отрубилась.              Проснулась уже ближе к вечеру от ощущения, что кто-то копается у меня в волосах. Это оказался Доктор. Он подключал какие-то провода к чему-то, что на ощупь напоминало пластиковую сетку, надетую мне на голову.       — Сейчас желательно не делай резких движений и не трогай датчики на голове. Я запущу программу измерения, — негромко проговорил старик, наклонившись надо мной так, что я видела над собой только его старый, линялый свитер. Он какое-то время копался над моей головой.       — Зачем? Что оно меряет? — Кажется Доктор возился со мной какое-то время, но мне показалось, будто времени этому вдруг дали пинка и вот оно уже перескочило на десяток секунд вперед, Док оказался сидящим рядом на стуле с прибором в руках. Мне стало неловко.       — Что, зачем, Грави? Ты имела в виду, зачем я это делаю? — Доктор переспросил меня, будто не расслышал. Я понимала, что могу говорить невнятно и слабо, но с такого расстояния не расслышать… хотя, может, дело в возрасте?       — Угу, — я на всякий случай кивнула.       — Этот прибор измеряет электрическую активность твоего мозга. У тебя очень необычная картина излучения, но я, к сожалению, не могу понять, это врожденное или последствия выброса.       Мне не удалось сдержать мрачного хмыка, хотя внутри все от услышанного похолодело и сжалось.       — А что необычного? Не думаю, что мои мозги были так же повреждены до выброса, как сейчас.       Доктор что-то настраивал в своем приборе, листал, тыкал — со стороны эта штука напоминала большой, непривычной формы ПДА. Послышался тихий писк, прибор зажужжал в руках старика, но больше ничего особенного не произошло. Я прислушалась к ощущениям от сетки на голове, но там тоже ничего не чувствовалось.       — Это не инвазивное исследование, Грави. Ты ничего не почувствуешь от работы устройства, — Док будто считал мои мысли и мягко, тепло усмехнулся. Мне стало не по себе от такой проницательности.       Я глянула на него — обычный старик. На вид ему лет за шестьдесят, лицо простое, усталое, но спокойное и не вызывающее настороженности. Тогда почему меня так уколола эта его фраза? Я слышала самые разные легенды о нем, но никогда не задумывалась о приписываемых ему чудесах. Хотя спасенные им жизни многих сталкеров были непреложным доказательством. Но что позволяло ему их спасать? Сверхъестественные силы, полученные от Зоны в дар? Или опыт, внимание и огромная наблюдательность, выработанная за годы практики? Что из легенд было реально и объяснимо, а что выдумки? И вообще кто передо мной? Живой человек или порождение Зоны вроде Черного Сталкера?       — О чем ты сейчас думаешь, Грави? — Негромко спросил он, поглядывая на цветной монитор своего прибора. Выдернул меня из набежавших мыслей.       Я невольно тоже глянула на прибор, как если бы там могли отражаться мои мысли в виде текста. Он, видимо, проследил мой взгляд.       — Эта штука регистрирует только биоэлектрическую активность твоего мозга, но не мысли. Поэтому можешь соврать, придумать, что угодно — она мне не расскажет. И, если ты начнешь сочинять, будет даже показательнее.       — Э.ээ… — Мне опять осталось только хлопать глазами и разевать рот. Что за приколы? Он в самом деле телепат или просто мои реакции и поведение очень предсказуемы, а он такое видел уже много раз?       — Я думаю о том, что вы умеете читать мысли, — пробубнила я, чувствуя, как уши у меня начинают гореть. Глупо же.       Док усмехнулся, чуть отвел прибор от себя в вытянутой руке, прищурился и внимательно что-то начал высматривать в цветных полосах, ползущих по экрану. Там больше было оранжевых и синих.       — Нет, Грави, этого я не умею. Что бы сталкеры там не болтали обо мне, а в голову я могу влезть человеку только с помощью скальпеля и то после его смерти, — он неловко усмехнулся, что-то переключил на приборе, еще посмотрел. Видимо, что-то там изменилось.       — Прости и не обращай внимания, это уже профдеформация. — В голосе его проскользнуло что-то вроде неловкости, — За годы жизни здесь я несколько раз встречал существ и людей, способных влиять на чужую психику и мозги, общался, так сказать, с ними, но сам к их числу правда не отношусь.       Он что-то еще потыкал в приборе и неожиданно попросил меня посчитать в уме, сколько будет восемь, умноженное на девяносто два. А потом семь на двадцать девять. И следом еще несколько чисел подряд, так что мне пришлось напрягать мозги и вспоминать, как это считать быстро. После долгой отключки удавалось с трудом. В башке фоном будто висел тихий гул, туман, из-за которого я не могла воспринимать реальность и соображать так ясно, как раньше.       С последними трехзначными числами я запарилась и считала дольше предыдущих, но кое-как посчитала.        Док в тот момент что-то еще будто приблизил на экране устройства.       — Что там получается, скажите? Я теперь и дальше буду так туго думать? — Меня уколола настороженность, проступившая на его лице, пока он рассматривал изображение. — Если это последствия выброса, то это самое лучшее, что могло со мной случиться.       Я попыталась отшутиться или скорее…успокоить саму себя. Потому что на деле было до кручения в кишках тревожно от того, что же там видел Болотный Доктор в работе моих мозгов. Или то просто жрать хотелось? Судя по катетеру под ключицей, последний раз я ела по-человечески не меньше дней четырех назад. Н-да.       Старик не сразу ответил. Что-то еще пролистал в устройстве, и я мысленно застонала. Ну, зачем же тянуть, когда и так страшно?       — Я не тяну, я ищу сохраненные картины ЭЭГ, чтобы показать тебе для сравнения, — проговорил он, усмехаясь так, будто чудо какое-то увидел в своем приборчике.       Я похолодела. Твою мать, я же не могла произнести этого вслух! Или могла? Если так, то это трындец. Потерять контроль над речью в Зоне было формой изощренного самоубийства.       — Смотри, — но Доктор, похоже, не рассердился и не обиделся на мой ляп. Помог мне приподняться на постели повыше и дал в руки прибор. — Листай влево, тут можно как с наладонником.       Я взяла тяжелую девайсину в руки, посмотрела. На экране отображался ломанный график вроде того, что вылезает в ПДА при передаче данных, только покрашенный в синий, оранжевый и зеленый цвета. Разноцветные полосы прыгали то горками, то острыми пиками, синие были тоньше, зеленые шире. Оранжевого было больше всего.       — Я не понимаю ничего, — без объяснений мне оставалось только пожать плечами, глядя на эту премудрость.       — Это — ЭЭГ, запись работы мозга одного молодого контролера, который приковылял ко мне года два назад со сломанной в двух местах ногой. Набоялся я тогда с ним, конечно, знатно, но не в том суть, — в голосе Доктора послышалось какое-то вдохновение, хотя лицо оставалось скорее обеспокоенным, чем радостным. — Оранжевые линии — это показатели его пси-излучения, и чем шире линия, тем оно сильнее. Но контролеры излучают постоянно, это их физиология.       На этом слове он перелистнул изображение на экране на следующее. Вылезла похожая картинка, но к трем цветам добавилось еще четыре — желтый, черный, красный и белый, а оранжевого стало совсем мало, и он будто проскакивал урывками. Кое-где прямо отдельной новой линией, а кое-где заменял собой куски других.       — А это — уже твои. Я выбрал самые разительные результаты замеров, листай дальше.       Чувствуя, как у меня на загривке проступают ледяные мурашки, я стала листать. Картинка менялась в комбинации цветов, в остроте пиков и в количестве оранжевых кривых на ней. Чем дальше, тем они становились жирнее и насыщеннее, хотя тоже вылезали в большей части урывками. На последнем изображении стояла дата и время текущего дня — этот замер, и оранжевая жирная линия тянулась через весь график почти непрерывно наряду со всеми остальными.       Меня будто прикладом по башке огрели. В ушах зазвенело, картинка перед глазами поплыла, и я невольно выронила устройство себе на живот. Вот тебе и последствия выброса.              — Получается, я мутирую в псионика? — Наверное не меньше трех минут мне пришлось собирать мозги в кучу, чтобы выговорить этот вопрос. Смотреть на Доктора не хотелось. Будто стыдно стало или страшно. Он же сказал, что боялся того контролера, и я, раз на то пошло, тоже могу теперь представлять угрозу.       — Я не могу утверждать, что ты мутируешь, Грави. У меня нет возможности сравнить картину твоей мозговой активности до выброса и теперь, но ты сама видишь пси-показатели.       — И тогда, получается, это не вы читаете мои мысли, а я слишком громко думаю? — Дурацкая мысль пришла неожиданно, но за неимением лучших я ляпнула, что было.       — Если так можно выразиться, то да. И, твоя медлительность в мыслях оправдана: мозг перераспределяет ресурсы на новую работу, потому привычные процессы могут подвисать.              Сказать, что я от такой новости офигела значило не сказать ничего. Меня заклинило, я просто зависла и ни о чем вообще какое-то время думать не могла. Сидела, смотрела перед собой, но ничего толком не видела. Доктор что-то говорил о наблюдении, о том, что постарается помочь, чем сможет в этой ситуации, и вообще, что это может быть непостоянное явление, которое со временем пройдет. У меня ничего не отзывалось в голове.        Через минут десять только посыпались мысли: что делать? Как теперь думать? Как понять, когда я думаю во вне, а когда — про себя. Как это контролировать? Что вылезет еще? И что будет дальше? Вдруг это не последний «подарок» выброса?       Док на какое-то время вышел, а потом вернулся с глиняной чашкой, в которой было нечто пахнущее едой.       — Грави, тебе поесть нужно. Ты и так долго на растворах, это не полезно для организма, — он сел на табурет рядом с моей койкой, взял меня за руку. — Слышишь меня?       В голосе его сквозило беспокойство. Кажется, думал, что я впала в кататонию.       Что? Ката…чего?       Черт. Привыкай, Грави.       Я посмотрела на него, кивнула, мол, слышу. Он поставил чашку на тумбу, помог мне обратно сесть на постели. Одеяло сползло у меня с груди, и я наконец дошла до посмотреть, что у меня на боку. Повязка из широких бинтов, прикрепленная пластырем к коже, покрывала все от левой подмышки до бедра. Она была немного влажной и светилась бледным желтоватым светом, от чего я убедилась, что она действительно пропитана чем-то из артефактов. Док понял мой интерес.       — Ожоги почти затянулись. На лице будет только небольшой шрам на лбу, но бок, к сожалению, пострадал сильнее. Там раны были глубже, заживали дольше, а пластику тебе делать сейчас слишком рано. Рубцовая ткань не сформировалась окончательно.       Он еще что-то говорил, я прослушала. Какая нафиг разница, что у меня будет с боком, если меня вполне вероятно вскоре растаращит вот в то огромное, бошкастое, в гнилых язвах по всему телу, что сталкеры встречают в подземельях и не всегда уходят от него со своими мозгами и вообще живыми.       Не спросить об этом я не смогла.       — Ты ешь, Грави, — Док набросил мне на плечи старое, детское байковое одеяло, вручил мне все-таки чашку с чем-то вроде супа и ложку. — Тебе нужно восстанавливать силы. А про контролеров я уже говорил Мотору. Нет. Ты не станешь такой, как они. Они генетически отличаются от людей и эти отличия есть результат длительного, постепенного и целенаправленного воздействия. Ни один выброс не может сделать этого с человеком за один раз, чтобы тот остался жив.       Я зависла с поднятой ко рту ложкой перебитого в пюре супа-концентрата.       — Наверное, это радует.       Удалось пробурчать. А потом я накинулась на суп, потому что голод, до этого заглушенный слабостью, шоком и нервным потрясением от запаха съестного вспыхнул и вцепился в мой желудок бешеной собакой.       Док сидел рядом и улыбался, глядя, как я уплетаю варево, потом принес еще плитку шоколада. Я взяла ее, уже распаковала и меня снова будто по мозгам пнули.       Меченый. Он просил помянуть его шоколадкой.       — Не, спасибо… не хочу, — мне не хотелось этого делать. Правда это или нет, или просто случайное совпадение — у меня отпало всякое желание есть ее.       Доктор не стал заставлять.       Еще немного посидел со мной, рассказывая о Моторе, как тот ему помогал в хозяйстве все то время, что я была в отключке, потом, когда меня снова сморило после еды — вышел.       Чуть позже сквозь сон я расслышала их голоса. Обоих, Мотора и Доктора, они о чем-то говорили, но о чем — я разобрать не смогла.       А на утро проснулась опять голодной и уже в первую в этот день встречу с Доктором, поняла, что умение «громко думать» оказалось не единственным последствием выброса.       Несколько раз пока я ела, и после, когда он менял мне повязки, ему приходилось переспрашивать меня. Он говорил, что я проглатываю слова, не договариваю предложения, но я могла поклясться чем угодно, что говорила полностью. Во всяком случае я это осознавала и понимала в отличие от того, почему в отдельные моменты восприятие времени у меня будто перепрыгивало на секунды.       Я сказала об этом Доктору, он только неопределенно хмыкнул и сказал, что надо наблюдать. И как раз поэтому мне придется пожить у него еще не меньше двух недель.       Мне перечить смысла не было. Вставать я еще не пыталась, но понимала, что даже если и встану — далеко не ушкандыбаю. Долго сидеть и то было утомительно.        После еды снова сморило спать, Док сделал мне каких-то два укола и ушел. Позже, когда проснулась, рядом оказался Мотор. Он сидел на том же стуле рядом и вертел в руках нитку с нанизанными на нее черными мелкими артефактами. Увидев, что я проснулась, он вскинулся, лицо его посветлело в улыбке.       — Привет, малая.       — Привет, — я тоже не смогла не улыбнуться, глядя на него. Лыба у него была заразительной.       — Как оно? — Спросил, неловко поерзал на месте, будто не решался прикоснуться. — Я тут притащил тебе еще арты, а Док сказал, что пока не надо.       Он положил сборку на тумбу. Черные искры, защищают от пси-воздействия.       — Оставь себе. Черт знает, чего со мной может еще случиться, и что я тебе сделаю.       — Что? — Мотор удивленно вскинул брови и придвинулся ко мне. У меня в голове снова время будто споткнулось.       — Говорю, оставь себе. Я не знаю, что со мной будет дальше, и возможно, тебе они пригодятся больше для защиты мозгов.       Он озадаченно нахмурился, отодвинулся от меня, сел прямо.       — Что? — Меня укололо страхом. Не мог он не знать и не думать об этом. Не тот человек Мотор, он всегда просчитывает риски.       — Я только что подумал то же самое. Ты не договорила предложение, и я подумал, ты скажешь об этом.       — Да ну блин, я договорила! Ты тоже не слышишь, чи шо? Ладно Доктор, ему сколько лет. А ты? — Меня это уже начинало нервировать. Что за приколы? Все я договариваю…       — Да не договорила ты, гля. Сказала: «Оставь себе, черт знает чего…» и все. Сидела и таращилась на меня, пока я не спросил «что?».        — Да ну нафиг! — Я резко мотнула головой, хотя делать этого не стоило. Все тут же закружилось перед глазами.       — А что ты, по-твоему, тогда договорила? — Мотор снова подался ко мне, заглянул в лицо как-то…с неожиданным любопытством.       -… черт знает, чего со мной может еще случиться, и что я тебе сделаю?       Мы произнесли это одновременно.       — Охренеть… — Ничего другого мне добавить не оставалось.       Мотору, видимо, тоже.              Спустя минут десять мы уже сидели не в лазарете, а в комнате для постояльцев все втроем: Мотор, Доктор и я. Док дал мне одежду и разрешил перебраться из лазарета в жилую комнату, помог дойти. Там я плюхнулась на нижнюю койку, Мотор — напротив меня, а Док с блокнотом оперся задом об подоконник. Мотор объяснял, что произошло, Док записывал, я только кивала иногда, соглашаясь со сказанным. Потом добавила об этой фигне с ощущением времени.       Доктор какое-то время молча писал, потом сходил в лазарет, принес устройство, которым меня обследовал, стал что-то сопоставлять в сохраненных там графиках. Нам с Мотором оставалось только ждать.       В напряженном молчании прошло минут семь, потом Док спросил:       — Ты думаешь, что говоришь вслух, но при этом получается сами слова не произносишь, да?       — Ну…наверное. Мне это ощущается так, как если бы я именно сказала.       — А эта запинка во времени когда происходит? До или после сказанного?       А вот тут мне пришлось изрядно напрячь мозги, потому что ощущение было настолько мимолетным, неуловимым, что определить момент его возникновения было очень трудно.       — Наверное, все-таки после. Я говорю, а следом оно происходит.       Доктор хмыкнул, пожевал губами. Что-то еще приблизил на экране устройства, кивнул, будто соглашаясь сам с собой, потом с глубоким, тяжелым вздохом отложил девайсину.       — Что я могу сказать, Грави… Судя по всему этот сбой в устной речи как раз связан с проявлением пси-активности. На более развернутых записях видно, что паттерны работы речевых центров у тебя смещаются в сторону пси-частот, так что можно сказать, твой мозг в определенные моменты перескакивает с вербальной передачи на ментальную. Но вот почему именно это происходит я пока не понимаю.       Он проговорил это спокойно. Со знанием дела и какой-то густой, надежной уверенностью в том, что происходящее скорее любопытный и невероятный для человека феномен, а не угрожающее жизни и психике состояние.       — Насколько это…угрожает адекватности? — Мотор задал тот же вопрос, что заедал и меня. Хотя…после произошедшего я потеряла всякую уверенность в том, где кончаются мои мысли, и где начинаются мысли другого человека.       — Пока что я серьезной угрозы не вижу. Остальные биоритмы мозга находятся в пределах нормы, но я же проводил замеры, во сне или спокойном состоянии. В экстремальной ситуации, при сильных эмоциях или нагрузке картина может измениться. К тому же мозг — очень пластичная штука и со временем функции загруженных пси-излучением участков могут взять на себя другие, — он ответил Мотору, но посмотрел на меня.       — Если ты согласишься, мы можем провести серию простых тестов и проверить, что влияет на твою способность, а заодно подробнее проследить другие ее проявления.       — Мне с этим надо учиться жить… Так что не соглашаться нет смысла, — ответила я как можно более безразличным тоном, хотя внутри от фразы о простых тестах у меня нехорошо похолодело.              Но на деле оказалось, что мой страх беспричинен. Доктор ничего болезненного или даже неприятного со мной не делал. Не заставлял ничего делать сверхъестественного, наоборот. Следующие два дня заходил мало, только чтобы позвать поесть или сделать уколы. Повязки снял, но выдал другую, очень мягкую, вытертую вхлам футболку и штаны, которые не должны были травмировать тонкую кожу на месте ожогов. Оставил мне банку мази, которой их нужно было перед сном намазывать, да пригрозил, что, если буду расчесывать и ковырять — он меня снова облепит бинтами, как мумию.       Я не расчесывала. Много спала в эти дни, разговаривала с Мотором, когда он приходил, спрашивала его о том, что творится в Зоне. Он рассказывал, прикалывался, как обычно, хотя, когда меня опять переклинивало на телепатию заметно мрачнел и на меня наваливалось странное чувство щемящей тревоги за другого. Будто это мне за него приходилось беспокоиться.        Потом сказал, что хочет забрать меня в Свободу и это не его прихоть, а рекомендация Доктора. Я подофигела от такого.       — Сомневаюсь, что ваш Лукаш будет рад видеть мою рожу в рядах своей группировки после того случая. К тому же хрен его знает, как оно пойдет со мной дальше. Доктор, конечно, умный человек, но ты не думал, о моей возможной опасности для окружающих? Что сейчас у меня как у ликвидаторов — фаза мнимого благополучия, а через три недели мои мозги протухнут окончательно, и я начну кидаться на людей или вываривать им мозги сама того не осознавая? Док меня отпустит, ибо сейчас все ок, я приду к вам и тю-тю…        Не озвучить мерзкие догадки, которые копились в голове все эти три дня бездействия я не могла. По идее Мотор тоже мог об этом думать, но Док мог быть очень убедительным, а надежда на благополучный исход — слишком сильной. Настолько сильной, что затмила бы здравый рассудок.       — Ты не веришь Доктору? — Мотор сделал обалдело-возмущенный вид, но в голосе пополам с насмешливым удивлением прозвучало вполне ощутимое беспокойство, — Ты чего, малая? Правда мозгой повредилась? Доктору? Не верить?       — Я себе не верю, Мотор, — почему-то спокойно ответить не получилось. Голос дернулся, в носу и горле защипало.       Свободовец заметил, уловил (знает меня, зараза. Давно знает), сел рядом на койке и приобнял за плечи.       — Иди ко мне, — притянул сильнее, давая ткнуться себе в грудь. Свитер его пах костром, почему-то колбасой и немного — им самим. Я подчинилась. Обняла его за бока, уткнулась, разнылась.       — Ничего… Ничего, пройдет. Наберешься сил, восстановишься — оно полегче станет. В голове прояснится, по себе знаю. Оно, когда устал или ранен все дерьмом беспросветным кажется. А поспишь, затянется все и вроде уже как легче.       Он гладил меня по плечу, спине, по голове, немного покачивался из стороны в сторону и у меня в груди чет до того болезненно сжималось, что перестать ныть не получалось.       — Потому не убивайся раньше времени. Окрепнешь немного и Док обследует тебя уже как надо. Он умный мужик, ты себе даже не представляешь, насколько умный. Он поможет разобраться.                     И…мать его так, Мотор был прав. На четвертый день я проснулась вроде даже с менее упадническими мыслями в голове. Не успела толком раздуплиться, как пришел Доктор. Принес поесть, проверил шрамы на боку — они больше не чесались, краснота сошла, а кожа только на ощупь напоминала о том, что совсем недавно тут были раны до мяса, и сказал, что теперь можно начинать проводить тесты.       Я спросила, что для этого нужно будет делать, он ответил, что мне — ничего особенного. Мне это не понравилось, я хотела было пристать с расспросами, что же все-таки придется делать и почему он не может мне об этом сразу сказать, но он сам будто споткнулся, когда собирался выйти уже из комнаты.       Обернулся ко мне, взгляд был настороженным, но только долю секунды. После он повернулся обратно, сделал два шага в мою сторону и немного развел руки в стороны, будто показывая, что оружия при нем нет. Заговорил, как… как с опасным существом.       — Грави, я не причиню тебе вреда и не буду ставить над тобой бесчеловечные опыты, — негромко и очень мягко. — Мне не хотелось говорить, чтобы не нарушать чистоты эксперимента, но, если тебе так спокойнее — скажу. Наш мозг примерно одинаково реагирует на реальные ситуации, происходящие в жизни, и на то, что мы видим по телевизору или читаем в книгах. Потому мы способны сопереживать героям: плакать из-за смерти Белого Бима, радоваться Ассоли, которая дождалась своего Грея. Телевизора у меня нет, как видишь, но книг много, поэтому будем читать. Говорить. А тем временем прибор, который ты видела, будет фиксировать показатели твоей мозговой активности. Заодно понаблюдаем за проявлением твоих возможностей в разных эмоциональных состояниях — там должны проявиться какие-то зависимости и закономерности.       Я стояла и смотрела на него, как пришибленная. Суть эксперимента мне была понятна, но потрясение вызвала не она, а реакция Доктора. Что я сделала, сама того не понимая, от чего он заговорил со мной, как…как с контролером, который притопал к нему на лечение?       — Твои показатели в пси-спектре близки к таковым у вполне состоявшихся, диких, если можно так сказать, псиоников. Это опасная сила, Грави, и с ней нужно обращаться очень аккуратно. Иначе — сама знаешь, на что способен мирный атом, — ответил он мне, когда я спросила. Именно спросила, а не подумала.       — Понимаю. Но как ей управлять?       — А вот это мы как раз и попытаемся выяснить во время тестов.              Он решил не тянуть кота за хвост и начал в тот же вечер. Принес прибор, томик с произведениями Гоголя и после того, как усадил меня в кровать да нацепил на голову все ту же сетку, предложил открыть любую попавшуюся страницу и прочитать вслух хотя бы с десяток. Я начала. Там было что-то скучное, нудное с кучей старых, непривычных мне слов и я то и дело запиналась, но не так, а просто. Язык заплетался. Только под конец, когда мне уже совсем осточертели описания какой-то унылой сельской хаты я мысленно выматерилась, ощутила, как споткнулось время, а Доктор удивленно присвистнул и сказал, что он таких выражений еще не слышал. Мне стало немного смешно от этого, потому что фраза «ебическая ж ты богомышь» была излюбленной у Мотора и тыкал он ее везде, где только подходило место. Неужели в присутствии Доктора свободовский раздолбай следил за своей речью?       В тот вечер Док ушел с записями моей ЭЭГ спокойный и довольный. Мне, видимо, от его состояния передалась частица, потому я заснула тоже на удивление быстро и мирно.       А на следующий день тесты продолжились и в последующую неделю стали ежедневным ритуалом. Доктор приходил два раза в день, сбрасывал показатели замеров с устройства на флешку для расшифровки и приносил новые книги. Совершенно неожиданные — то стихи Пушкина, то справочники по полевой хирургии и патанатомии, то старые, советские повести о войне. Как и в первый раз я читала вслух. От стихов делалось смешно, потому что язык снова физически заплетался выговаривать архаичные, пафосные, иногда труднопроизносимые рифмы, в медицинских книгах было очень интересно, но ничего не понятно, а военные вещи были иногда до оскомины унылыми, а иногда страшными.       И во время чтения я в самом деле часто сбивалась. Мне казалось, что говорю дальше, а на деле молчала и фонила. Причем не столько из-за впечатлений от прочитанного, сколько, когда Док мне мешал читать. Переспрашивал, просил перечитать что-то или показывал, как правильно читать стихи. Голос у него был мягким, душевным, он произносил строки почти на распев мелодично, чего у меня ну никак не получалось и меня это бесило. Тогда чаще всего у меня прорывались мысленные выкрики негодования и возмущения о том, что это не честно, и вообще, где я, а где поэзия. Док подмечал сам и мне говорил запоминать состояния, ощущения, когда оно проявлялось, но мне уловить толком ничего необычного не удавалось, кроме перескакивающего времени. Он настаивал, говорил, прислушиваться к физическим ощущениям, я нихрена не улавливала, злилась и выдавала еще больше ментальных матюков, после чего Доктор прекращал замеры и откладывал записи. Переключал разговор на что-то другое.       Мало-по малу стало понятно, что мои сбои в речи похожи на защитную реакцию, потому что чаще проявляются в моменты злости и возмущения. Такие себе зародыши пси-атак, используемых контролерами. Док говорил ещё, что подобное может случаться и в моменты страха, беспокойства, но специально пугать меня чем-то не хотел, а вид расчлененных трупов из патанатомического справочника на меня должного действия не оказывал.       Когда приходил Мотор, предположения эти часто подтверждались. Если мы начинали спорить со свободовцем, я запиналась чаще и ему приходилось уже в своей голове вылавливать мои недосказанные мысли.       Доктор говорил, что это будет нам наука для большей осознанности и самонаблюдения, Мотор матюгался, а я старалась придумать, как удержать свои мысли в моей же голове. В какой-то из дней Мотор ляпнул, что мне крайне желательно перебраться к ним в группировку уже потому, что Лукаш может научить меня своим медитациям. Тогда мне будет легче уловить, как физически ощущаются эти мои пси-выбрыки, и, уже исходя из этого, учиться ими управлять. Я ясен пень послала его нахрен, но он не обиделся, а Доктор позже подтвердил толковость задумки Мотора.       Он объяснял, как именно физиологически организм псиоников через особо поляризованные нейроны в мозгу генерирует мощное излучение в диапазоне пси-частот из энергии, которая могла бы пойти на физические действия, говорил об особенностях биохимического равновесия и метаболизма в клетках и тканях, о механизмах передачи электрических импульсов от мышц к нервам и от них уже в мозг, к этим нейронам, пытался втолковать, что мое тело может само показать мне нужные маркеры, по которым я смогу отслеживать свое излучение, только у меня никак не получалось ничего отследить.       Я старалась, пыталась, прислушивалась и силилась определить за чтением книг, что отличается в моем состоянии до пинка во времени, в моменты, когда только по идее генерируется в моей башке этот импульс, но не получалось. Читать вслух и прислушиваться к себе почему-то было неимоверно утомительно.       Хуже было только вляпываться в чужие мысли и эмоции. Они прорезались внезапно, будто влезали в стройную очередь собственных, ломали картину и сбивали с толку. Док по этому поводу напомнил мне одно из важных сталкерских правил, где если ты что-то думаешь или чувствуешь, на что нет насущной причины, значит, рядом надо искать пси-дрянь. В моем случае этой дрянью была я сама.       Но Док ругался, когда я говорила так. Говорил, что я не дрянь, а уникальный человек, над созданием какого бились в Зоне ученые с самого ее появления, но кроме монстров никого создать так и не сумели. А я получилась…естественным путем. Выброс изменил заряженность каких-то нейронов в моей башке из-за чего теперь разные участки мозга вместо свойственных им частот иногда выдавали пси-спектр, и это чаще всего было откликом на сильные эмоции. Причем, не только свои — чужая тревога, злость или волнение как раз-таки и улавливались какими-то там еще нейронами в мозгу и запускали реакцию, но тогда я не сама уже начинала говорить, а подслушивала за другими… В принципе все выглядело логично и понятно, как механизм, хотя и сложно для моего ненаучного ума. Непонятно было только, как этим управлять и чем все может кончиться, если не научиться.       В один вечер, наверное, к середине второй недели, я проснулась днем и услышала обрывок разговора Мотора с Доктором. Старик объяснял свободовцу, как можно отличить собственную внутреннюю речь от того, что могу проецировать я в его голову, говорил о различии в интонациях, связности предложения, еще каких-то чуть ли не филологических заморочках. Мотор слушал, переспрашивал, просил пояснить. А в конце, когда они собирались расходиться, Док притормозил его и добавил:       — Отнесись к этому серьезно, Мотор. Ты пока единственный, кто близок с ней настолько, чтобы помочь справиться с этой силой. Она куда больше, чем может выдержать психика молодой девчонки.              Наверное, эта фраза меня испугала сильнее, чем я сама могла осознать, потому что оставшиеся дни в неделе с той ночи я почти все свободное время ходила и отчаянно прислушивалась к себе. Что происходит? Как ощущаются громкие мысли в моей голове? Как именно я передаю их в чужие головы?       Док заметил мое состояние, начал беспокоиться. Сказал, что если мне нужно — то можно побыть еще неделю у него, но Мотора уже дергал Лукаш обратно в лагерь. А к началу той самой новой, еще одной недели вообще случилось такое, что мне самой оставаться у Доктора стало…небезопасно для всех.       Трое долговцев принесли тяжело раненого товарища и один из пришедших тоже попросился остаться у Доктора для помощи, как и Мотор со мной. Но комната для постояльцев была одна, Мотор был свободовцем, а этот долгарь — одним из тех, кого я уделала на хуторе, уронив в липкие кусты. Я, когда увидела его, сразу узнала рожу, он меня, похоже, тоже приметил, но был слишком занят и не полез на разборки.       Вечером все мы волей-неволей сползлись в одну комнату для постояльцев. Мотор занял верхнюю половину моей койки, уступив соседнюю долговцу. «В одном поле срать с вами не сяду, гады» — проскочило от него в моей голове, а следом…меня будто из боя вынули. Внутри все сжалось, напряглось до жара в груди, в лице, накатило почти невыносимое негодование и желание кого-то двинуть да посильнее. Я с шумом выдохнула, выругалась сквозь зубы и влезла на свой ярус кровати. Отвернулась к стене — пошел нафиг этот долгарь. У Доктора имеют право находиться все, и он ничего мне не сделает. Но долгарь вроде не собирался даже пытаться. Со злостью, слышимой в походке и том, как бросил на пол рюкзак, молча влез на койку, стал снимать ботинки, форменный куртяк, потом улегся. Мотор наверху надо мной приподнялся и разглядывал его при этом.       — Чего пялишься? Зубы мешают? Или думаешь, раз мы тут — я тебе ничего не сделаю? — Долговец это заметил и огрызнулся, при этом в голосе его прозвучала глухая злоба, а мне вдруг стало…до смерти тошно. Будто друга чуть не похоронила своего.        — Тут только убивать нельзя, а вот расквасить твою поганую рожу — сколько угодно.       Эти слова согнали набежавшее, чужое чувство и тяжело осели в голове. И может же. И расквасит, дай только малейший повод.       — И твоему дружку-засранцу тоже, — долгарь, похоже, не хотел униматься. Скорее всего, не столько в самом деле злился, сколько пытался заглушить страх почти потери товарища распаляемой яростью.       Хреновое дело.       Мотор не ответил ничего, молча лег, вытянулся на спине и тихо бормотнул:       — Трынди, сколько влезет до отбоя. А после заткнись и не гавкай, а то я, знаешь ли, тоже зубы прорежать умею.       И то ли тон у Мотора получился очень убедительным, то ли долговец этот драться в самом деле не хотел — отвечать не стал. Тогда Мотор взял ПДА и залип за каким-то чтивом, долгарь же с недовольным сопением принялся копаться в рюкзаке. В комнате повисла наэлектризованная тишина.       Я старалась даже дышать тише и не отсвечивать, ибо понимала, что это перемирие как банка с нитроглицерином — от любого неосторожного движения может рвануть. Мне не хотелось ни самой выхватить, ни стать причиной для мордобоя, где Мотор мог получить вполне себе серьезные, пусть даже совместимые с жизнью травмы. Но не двигаться, молчать и не думать было нереально. Навалилось ощущение, будто меня заперли между двумя активными Жарками и ни одна, ни другая не собирается гаснуть. Изнутри, из груди расползалось тяжелое, давящее жжение, руки дрожали, тело требовало движения — будто в самом деле перед дракой. В какой-то момент я подумала, что, если еще через десять минут не полегчает, я сбегу. Буду ночевать в сарае, в коридоре, где угодно, лишь бы не с ними.       Но…не пришлось. Минут семь долговец копошился в рюкзаке, пытался лечь спать, ворочался и сопел, матерился сквозь зубы…а потом неожиданно сам сгреб свой рюкзак, ботинки с курткой, и, все так же зло и шумно почти выскочил из комнаты.       — Я лучше на улице переночую, — буркнул он, отвечая на удивленный вопрос Доктора о причине ухода. — Башка трещит в компании ваших постояльцев.       Мы с Мотором оба с облегчением вздохнули — одной проблемой стало меньше. Правда, отдохнуть нормально все равно не удалось: зная, что во дворе Доктора торчит этот чертов долгарь, я не могла успокоиться, Мотор будто нервничал вместе со мной, ворочался и ерзал наверху, а мне…то ли уже из-за самовнушения становилось неловко и тошно до желания спрятаться, то ли я улавливала его состояние и чувствовала, как свое.       В итоге на утро проснулись оба что побитые собаки. Выползли как обычно на звук голоса Доктора, но вместо привычного размеренно спокойного встретили смертельно усталого, бледного и будто надломленного старика.       Я хотела спросить, что случилось, но Мотор ткнул меня локтем в бок, давая понять, что не нужно.       Доктор сидел за столом на кухне, пил какой-то травяной, безумно пахнущий чай и заедал его деревянными армейскими галетами. Увидев наши обалделые рожи, он тяжело вздохнул и очень устало, печально проговорил:       — Я сделал все, что смог. Он в тяжелом состоянии, большая потеря крови и инфекция. Артефакты есть, но он слишком слабый, организм может не выдержать нагрузки на регенерацию.       Тут меня будто пнули. Точно же. Пока мы маялись и пытались поспать, Доктор вытаскивал с того света раненого товарища пришлого долгаря.       — Мы…можем чем-то помочь? Я, если нужно, могу принести артефактов… — за доли секунды мне передалось печальное, но смиренное состояние Доктора, только я смиряться не умела, видимо.       — Нет, дочка, артефактов у меня хватает, сталкеры чего только не натаскали за годы. А вот запасов крови нет. Все извел, пока зашивал его.       — А какая у него группа? — Мне тяжело было смотреть на Доктора в таком состоянии. Слишком деруще выглядела надежда всех сталкеров, сама потерявшая надежду. Я понимала, что помощи от меня мало получится в этот раз, но и просто так оставить все не могла.       — Вторая положительная, — Док глянул на меня с усталой печалью в глазах. — Твоя не подойдет, Грави, у тебя третья.       — Моя сгодится. Первая положительная, — глухо проговорил Мотор. Я удивленно глянула на него — чего это с ним? То вчера ненавидел всем нутром долгаря на соседней койке, а теперь вдруг кровью делиться собрался с его товарищем. Наверное, я опять подумала это слишком громко, и свободовец уже тише, почти мне на ухо добавил:       — В Зоне мы можем быть кем угодно, но тут мы все люди.       В голосе его не было ни поучения, ни неприязни, ни пафоса. Может, только что-то обыденное, усталое и до оскомины рутинное, как от необходимости регулярно чистить оружие, даже если ты устал, как скотина после долгой вылазки.       Доктор молча кивнул ему.       — Хорошо. Сейчас допью чай и пойдем.              Но даже после того, как Мотор поделился своей кровью с раненым второй долгарь лучше не стал к нам относиться. Вернее, внешне перестал придираться, но внутри все равно кипел, ярился и еще больше накалялся бешенством.       «И, что мне теперь? В ноги ему кланяться, паскуде этому свободовскому, раз он такой благородный?»       Его мысли были слишком едкими, жгучими, как горчичный газ, и просачивались в мою голову даже когда он сидел с Доктором в кухне за обедом, а я с Мотором в комнате постояльцев. «Никто тебя кланяться не заставляет. Просто не трогай нас, и все» — подумала я в ответ, стараясь придать своей мысли как можно больше силы, громкости…будто говорила вслух.       Не знаю, это повлияло на него или ему не понравилось спать в сарае — ночевать он пришел к нам. Мотора не задирал, ко мне никаких претензий не предъявлял, мы даже спать завалились все относительно спокойно.       Только ночью он ни с того ни с сего стал орать, будто его живьем на куски рвали, так что мы с Мотором чуть не поубивались, пока вскакивали с постелей. Разбудить его не удалось — он будто бредил, не реагировал ни на что, надрывно стонал и отбивался от любого прикосновения. Замолчал, только когда я выскочила из комнаты и пошла звать Доктора. Когда тот пришел, долгарь на удивление пришел в себя и сидел с затравленным видом, забившись в угол своей кровати. Доктор ничего не успел даже спросить у него. Увидев меня, долгарь дернулся и чуть не вывалился на пол через решетку кроватной спинки.       — Уберите ее от меня… — просипел задушено и снова отрубился. Сполз скомканным кулем на постель.       Мне пришлось выйти, Док с Мотором остались с ним.       Что они там делали я не знала, но слова долговца встряли у меня в голове как заноза. Что это было? Что случилось? Или…что происходило со мной, пока я спала? Что могло напугать долговского далеко не новичка до такого состояния?       Ответа долго ждать не пришлось. Минут через десять возни за дверью в комнате я снова услышала надломленный, слабый голос долговца.       — Док, я согласен правда жить на улице. В сарае. С этим вот, — похоже, имелся в виду Мотор, как представитель враждующего клана, — Но не с ней. Она не человек. С ней…крыша едет.       Это, конечно, хоть было и ожидаемо в моем новом состоянии, но все равно неприятно и жутко. Получается, я во сне влияла на него, неосознанно, а, может, потому и не смертельно. Что, если он отделался приступом паники только потому, что я не направленно вывалила на него всю свою неприязнь и страх?       Как бы там ни было — ночевать пришлось уже мне в кабинете Доктора. Прямо в его лаборатории, на узком топчане, под старым одеялом, а сам старик в это время перебрался к Мотору и долговцу. Он был слишком вымотан операцией, чтобы не отдыхать еще одну ночь. Оставшись в лаборатории, я, наверное, часа два разглядывала ее. Комната была небольшой, но в ней было столько всякого оборудования и установок, что глаза разбегались. Было почти темно, свет падал только из окна от фонаря на улице, но его хватало, чтобы разглядеть очертания окружения. Один угол полностью занимал вытяжной шкаф с кучей колб, трубок и пробирок, соединенных в одну большую систему. В ней что-то происходило, какая-то бледно светящаяся субстанция — газ или пар, поднималась из большой стеклянной посудины внизу и двигалась по сети трубок и змеевиков, остывала, конденсировалась и каплями падала в другую стеклянную посудину на противоположном конце системы. Я понятия не имела, что там происходит, но выглядело это завораживающе. В какой-то момент наблюдение за процессом заглушило даже тревожные мысли в голове, и я смогла заснуть.       А на утро все продолжилось, и как Доктор не старался удержать стабильность в доме, продумать возможность моего дальнейшего нахождения у него для изучения моих возможностей и восстановления — о покое уже речи быть не могло. Мотора тормошил Лукаш, от меня шарахался этот чертов долговец, я сама психовала и не находила себе места из-за этого, от чего уже у всех к середине дня начинала раскалываться голова.        Мне было жутко от происходящего, потому что я ничего специально не делала и убей меня рентген не понимала, что делаю неосознанно. Но видела, как оно влияет на людей рядом. Мотор настаивал на возвращении к свободовцам, я окрысилась на него, ибо куда меня к людям в таком состоянии, но Доктор поддержал его идею, объясняя это тем, что там обстановка будет не такой напряженной, мои мозги перестанут реагировать на угрозу и пси-фон снизится. Говорил, что на время лучше уйти, а когда долгари отчалят на свою базу — можно будет вернуться и продолжить работу. Мне это не нравилось, было откровенно жутко идти к свободным с их бесконечным хаосом, но Мотор стал уговаривать. Обещал защиту, обещал покой в тихом месте на базе. Раньше он никогда не подводил. Не обманывал и не бросал меня в сложной ситуации. Мог стебаться, мог откровенно орать и крыть матом в три этажа, но не подводил.       Потому и согласилась, наверное. От болот до Милитари было не так далеко, но на ночь глядя не сдернулись, тем более что меня еще штормило на ходу от слабости. Собрались, переночевали последнюю ночь, а на утро простились со стариком, который провожая, глядел на меня с затаенной болью, и пошли. И хорошо сделали, что вышли с утра, потому что идти мне оказалось очень тяжело. Привычная снаряга, почти пустой, не мой рюкзак с самым необходимым, какой дал мне Доктор, казались неподъемными, ноги заплетались. Сил оказалось настолько мало, что уже спустя километр ходьбы Мотору пришлось подставлять мне плечо для опоры, а когда дошли до Дикой территории он вовсе перевесил свой рюкзак на живот, а меня сгреб себе на закорки.       К вечеру зарядил дождь, на милитари была глинистая земля, потому на базу мы пришли грязные как черти и мокрые. Унылые охранники на входе впустили нас безо всякого интереса. Я ожидала услышать каких-то приколов или поддевок в духе «ну, что, рожденная-в-Зоне, с какими пакостями пожаловала?», но свободовцы только убедились, что пришли не чужаки, и снова поспешили убраться в свою облюбованную, нагретую за день караулку.       Я валилась с ног, когда Мотор повел меня в административный корпус. К Лукашу, подумалось мне, представляться и приниматься в ряды анархистов, но на деле он просто отвел меня в какую-то крохотную комнатенку на первом этаже и оставил там.       — Размещайся, Грави. Заночуем здесь, а завтра уже на свежие мозги будем решать все дела с официальным поселением.       В комнате стояла одна двухэтажная кровать с протертыми матрасами, шкаф и тумба, было до гула пусто, но тихо и чисто. Мотор быстро достал из-под кровати железный контейнер, выудил из него газовый баллон с горелкой, пластиковую баклажку с водой и небольшую кастрюлю, собрал все до кучи и зажег огонь.       — Сейчас. Сейчас, тут быстро воздух нагревается. Ты раздевайся, скидывай мокрый шмот. Я схожу принесу сухое переодеться.       Он не суетился, но делал все споро, будто не первый раз. Я заторможено наблюдала за ним, пока он не усадил меня на нижний ярус кровати.       — Да не стой ты, садись. Устала же. Сейчас все будет, не переживай.       С этими словами он водрузил баллон с греющейся водой на подоконник, а сам выскочил из комнаты и погромыхал ботинками куда-то в сторону центральной лестницы на второй этаж. Я так и осталась сидеть. Но не переживала. Просто в голове повис тупой, тяжелый туман из-за которого ни думать, ни чувствовать ничего не получалось. На автопилоте стала стягивать с себя мокрый комбез и ботинки, а в голове так ничего и не шевельнулось. То ли это была непонятная и новая реакция моих мозгов на происходящее, то ли просто жуткая усталость — я не соображала уже. Разделась, скинула ботинки, рухнула на дырявый матрас и заснула раньше, чем поняла, что лежу.       Сквозь сон позже слышала, как Мотор пришел, шипел и ругался (видимо, вода в кастрюле выкипела, и он снимал ее с огня), как укрыл меня чем-то тяжелым и пахнущим дымом, потом снова ушел. Когда вернулся — был не один. Кто-то был еще, не знаю, кто. Стоял рядом, молчал. А Мотор говорил, но я не разобрала и не запомнила, что именно. Пробивалось смутное, еле различимое чувство тревоги и любопытства, но оно тоже быстро растворилось в темноте и пропало.       Проснулась резко и неожиданно. Кто-то потормошил за плечо, я вскинулась — думала, ночь на улице, кому нахрен надо меня будить в такое время, а оказалось уже утро и даже день. Рядом сидел Мотор в новой, чистой форме Свободы, заглядывал мне в лицо и обеспокоенно хмурился.       — Просыпайся, Грави… Ты спишь уже вторые сутки. Попей хотя бы…       Он подсунул мне железную кружку с водой.       — Чего? — Я завозилась, пытаясь подняться. Что за приколы? Он решил меня разыграть, что ли?       С кряхтением, как бабка бюрера, я села, свесила ноги вниз с кровати. Мотор вручил мне кружку.       — Говорю, ты спишь вторые сутки. Это настораживает.       — Ум-мф… — я присосалась к кружке с водой, и когда начала пить, поняла, насколько оказывается, хотела этого. Удовольствие от возможности утолить жажду даже перебило недоумение от услышанного по поводу сна, ибо мне вообще показалось, что от силы пару часов удалось поспать.       — Я думала, что вообще ночь еще и зачем меня разбудили, — получилось пробурчать, когда допила всю кружку. Пол-литра не меньше.       — Нет. Мы позавчера пришли около семи вечера. Сейчас уже четыре по полудню. Как ты себя чувствуешь?       Мотор забрал у меня кружку, поднялся с колен и пересел рядом со мной на кровать. Я прислушалась к себе, но ничего, кроме тяжелой вялости, какая бывает после резкого пробуждения от крепкого сна не заметила.       — Вроде нормально даже…       — Лукаш интересовался. Хотел поговорить. Сможешь?        В башке было пусто. Ни чужих мыслей, ни своих. Только вялое, тупое и сонное безразличие.       — Если ему интересно общаться с сонным зомбаком, то хоть сейчас пойду, — мне пришлось старательно протереть лицо ладонями, чтобы глаза открылись до нормально зрячего состояния.       — Не, ты нужна ему адекватной, поэтому сейчас поедим и пойдем вместе.       На импровизированный завтрак Мотор притащил пшенной каши с тушенкой и чай с изюмом (е-мое, вот оно свободовское снабжение, у долгарей хрен обычно, а не изюм к чаю полагался), сам поел со мной, после чего, как и обещал, повел к своему главному.       Лукаш оказался чем-то очень занят, у него столбычили в кабинете еще трое подчиненных фрименов и все они оживленно обсуждали кучу бумаг на столе, когда мы вошли.       — Мотор, давай по-быстрому, а то тут дело такое…не решим сейчас, торгаши найдут других покупателей и хрен нам, а не нормального матобеспечения. Будем всей бандой мыться одним обмылком по очереди, — он отложил в сторону бумаги, кивнул двоим помощникам — те вышли. Третий остался — охранник. Танк, кажись. Тот самый, что был с ним, когда я в прошлый раз приходила.       — Понимаю. Но ты ж сам хотел поговорить с Грави, вот мы пришли, — Мотор чуть развел руки в стороны в примиряющем жесте. Лукаш чуть склонил голову на бок, смерил взглядом его, потом меня. А потом вдруг выдернул пистолет из кобуры на поясе и направил его мне в лицо.       У меня сердце, кажется, оборвалось от такого.       — Маленькая хитрая ходячая аномалия Грави, — до тошноты ласково, гадко и от того еще больше неожиданно протянул свободовский лидер, — Пережила выброс вне укрытия и пришла к нам. Зачем?       И он сам, и ствол его пистолета смотрели мне в лицо. У меня язык к нёбу прилип, в голове зазвенело, как возле пси-аномалии — наверное, я выглядела со стороны предельно глупо и нелепо, да к тому же зависла надолго, потому что за меня ответил Мотор:       — Болотный Доктор считает, что у нас ей будет безопаснее, чем у долгарей. Она еще не до конца восстановилась, — его голос тоже звучал…обескураженно. Видимо, и он не ожидал такого «теплого» приема.       — Но кроме нас еще есть одиночки, не так ли? В Зоне полно народу, какого черта он вдруг решил, что мы должны принять к себе в банду пси-нестабильного человека? — Он вроде бы обращался к Мотору, но смотрел на меня. Я старалась вспомнить, как оно дышать глубже, а заодно и разговаривать, а где-то под сердцем больно сжималось гадкое чувство: добро пожаловать в реальный мир, Грави. Странных и неадекватных в нем всегда стараются изолировать или изжить вовсе.       — Й-йесли не согласен — я не буду напрашиваться. Скажи, и, если нет — я уйду, — кое-как, криво, но мне удалось ответить свободовцу.       Лукаш долго посмотрел мне в глаза, криво ухмыльнулся и шумно вздохнул. Качнул головой и убрал пистолет обратно. Помассировал пальцами переносицу.       — Оставайся. Если бы реально представляла угрозу — я бы уже тут не стоял, а валялся со свернутыми в кисель мозгами. — Он снова потер глаза, переносицу, потом все лицо. — Хотя, конечно, фонишь ты знатно.       Сказать, что я охренела от такого, значило не сказать ничего. Мотор рядом со мной тоже ошалело таращил глаза на начальника и определенно не мог ничего сказать. В голове у него толпились только матерные выражения.       — Ну, чего встали? Валите к завхозу за формой и личным барахлом, сейчас я с ним свяжусь, распоряжусь, чтобы все выдал. Некогда мне лично с вами к нему тащиться, — он кивнул на кучу бумаг на столе, взял рацию.       Мы с Мотором переглянулись.       — Ты еще того, скажи ему, чтоб мне новую пару штанов выдал. А то так обделаюсь в следующий раз и переодеться будет не во что, — с кривой, надтреснутой лыбой ответил ему Мотор. Лукаш только махнул на него рукой. Идите, мол.       Уже уходя из его кабинета, я краем глаза заметила на столе среди бумажек пачку характерных ярких таблеток пси-блокады.              Завхозом у свободных оказался нудный, тощий усатый мужик с подходящим прозвищем Скряга. Он встретил нас с унылой рожей и недовольством в голосе, а свободовский комбез, форму и личные мыльно-рыльные да постельные принадлежности выдал с таким видом, будто они были куплены за его собственные кровно заработанные. Нам с Мотором после пережитого это правда уже было как слону дробина.       Поселили меня в общем бараке со всеми, но не в первом, где по словам Мотора подобрался особо кипишной народ, а в дальнем, что почти у самых ангаров. Он был меньше, темнее и тише, там обитал их медик и те из свободовцев, кто не особо жаловал приключения на задницу или долгие посиделки по ночам под выпивку и курево сомнительного состава. Четверо снайперов, техник Шуруп, Кеп со своими бойцами с блокпоста на Радаре и Ганжа. Как ни странно, он, хоть и был барменом и торгашем в группировке, не разделял кипишного образа жизни большей части товарищей. Видимо, этого ему хватало на «рабочем месте».       После того, как я выбрала и заселила одну из коек в бараке, Мотор потащил меня по базе на экскурсию с инструктажем, где и что находится, куда можно соваться, а куда лучше не стоит. Я узнала, где размещаются основные обжитые помещения и их назначение, поняла, куда лучше не лазить. В некоторые места вход был ограничен режимом внутреннего доступа, некоторые были завалены, а в отдельных гаражах за бараками развелось столько аномалий, что туда заходить вообще было опасно для жизни. Потом был поход к Максу, главному снайперу и хранителю группировки, который со вполне серьезным видом рассказал мне о правилах внутреннего распорядка банды и предупредил, что бухать и употреблять хрен пойми что с остальными бойцами лучше не надо и вообще это как бы запрещено. Но все на этот запрет клали огромный болт, употребляли и страдали, а он с медиком так особенно, потому что приходилось приводить в чувство перебравших и разгребать последствия таких употреблений. Под конец своего рассказа он как-то очень устало глянул на Мотора, потом на меня, почесал бритую под ежик маковку и грустно проговорил:       — Эх, если ты сможешь внушить всем этим остолопам, что употреблять нужно в меру — это будет самый светлый день в моей жизни и в жизни всей нашей банды.       Я глянула на Мотора. Похоже, за те двое суток, что я валялась, информация о моих вроде как способностях распространилась по крайней мере среди верхушки группировки, и, к моему же огромному удивлению, не стала чем-то особо удивительным. На мой неловкий вопрос об этом Макс только растерянно пожал плечами, мол, а что тут такого? Снова почесал маковку, будто вспоминая что-то и добавил:       — У нас был один похожий парень. Мысли умел чужие угадывать, ей богу умел. Мы его в разведку определили, и цены ему не было в работе, да только погиб с полгода назад. Вляпался в какую-то химозную аномалию. Сначала вроде ничего-ничего, а потом за неделю сгорел и из парняги вроде Мотора, — кивок в сторону моего наставника, — Превратился в ходячий рентгеновский снимок. Так и помер. Жалко до сих пор, мировой чувак был.       Я не нашлась с ответом. У меня вообще в голове будто мышь повесилась — мыслей не стало никаких. Только не прекращающееся удивление и недопонимание. Что у них тут вообще происходит у этих свободовцев? Форменный дурдом — то стволом в лицо тычут, то вздыхают из-за погибшего бойца-псионика… Приставать с вопросами было не к кому, кроме Мотора, вот я и пристала, когда мы дошли обратно до барака, где мне предстояло жить. Он сокрушенно вздохнул, положил мне руки на плечи и неожиданно растерянно, сконфуженно посмотрел мне в лицо.        — Не знаю, Грави. Я сам сколько тут живу — никак не привыкну к этому дурдому. Иногда кажется, что вообще никаких правил нет и каждый творит, что хочет, но при этом…никто никого не ущемляет, что ли. Всяк со своей придурью, но вместе они как-то уживаются. Наверное, поэтому Док отправил тебя сюда.       А вечером того дня состоялось мое официальное знакомство с соседями по бараку и вливание в ряды свободных. На ящиках в пустом углу барака был собран нехитрый ужин из холодной картошки, стащенной у повара из пищеблока, колбасы и консервов. Ганжа притащил две бутылки водки, пачку сникерсов и банку консервированных персиков, Мотор — кусок копченого свиного окорока и под эту нехитрую, разномастную закусь, собственно, и состоялось знакомство.       Отвертеться от водки не получилось — снайперы Макса начали бурчать, мол, такой нестандартный член банды в первую очередь должен познаться в пьянке, потому пришлось выпить. Мне было откровенно страшно, что случится со мной после этого, но то ли у свободовцев была слишком…невраждебная атмосфера, то ли спиртное на мои мозги не влияло — никто от меня не стал шарахаться. Никто не сбежал с воплями и не кинулся, наоборот, бить мне морду или убивать. Наверное, только после третьей порции горючки сидевший рядом со мной Оникс, с усмешкой пробормотал:       — Не, чувиха, тебе пить нельзя. Ты как набралась, мне такая ебола в голову лезть начала, что в жизни бы о таком не подумал.       А потом пришла кучка бойцов из соседнего барака, галдежа стало больше, любопытства в мою сторону тоже, но меня дико рубило спать после выпитого и ничего внятного у меня отвечать не получалось. Свободовцы ржали с моей тормознутой реакции, но не издевались. От них…чувствовалось что-то…незлобивое. Скорее интерес и что-то забавное, как если бы они увидели детеныша химеры, играющего с бумажкой, как обычный кот.       Кто-то из пришедших спросил, куда меня определят, Мотор ответил, что я буду в его кваде, на что ему пригрозили украсть невесту и утащить в ебеня под четвертый энергоблок. А дальше я уже толком ничего не запомнила. После суетного дня заснула, привалившись к плечу уже нетрезвого, но еще твердо сидящего Мотора, а проснулась только когда все расползлись и Мотор, пошатываясь, пытался поднять меня на руки.       Утро после такого оказалось муторным и противным: у меня болела башка и в рот как тушканы нагадили, но Мотор поднял меня в шесть, как положено было по распорядку, потащил в пищеблок. Оттуда — к Скряге, тому нужно было перенести на склад коробки из новых поставок, а после всей этой беготни с коробками — опять к Максу. Как он мне объяснил, ему было важно освободить меня от участия в боевых операциях и диверсиях. Да. Я сама просила его об этом. Не хотела ввязываться в их войну.       Но такое пришлось обсуждать уже с Лукашом. На следующий день он собрал меня, Мотора, Макса, Яра и еще двоих приближенных парней, и после долгих, утомительных разбирательств, в ходе которых я снова начала запинаться и перескакивать на ментальную речь, убедился сам, что вояка и разведчик из меня с таким набором хреновый. Мотор уговорил его закрепить меня за его квадом, но на время боевых миссий оставлять на базе. Радий, Шиз и Рыжий потом ворчали, что снова подлаживаться под нового бойца, но не долго. В Зоне я была не новичком и после выброса мои навыки, к счастью, никуда не делись, потому обузой я им не стала и в хвосте не телепалась.       Первые две недели провела с ними в патрулировании на Дикой территории, привыкая к роли свободовца и прислушиваясь к себе в полевых условиях. Несколько дней в начале было совсем хреново, из-за остаточной слабости я еле таскала ноги и тупила на ходу, чем жутко раздражала суетливого Радия, но постепенно организм адаптировался к нагрузке, и я мало-по малу вернулась к обычному для себя самочувствию в Зоне. Мне снова стало все нужно, интересно и любопытно, что было воспринято Радием чуть ли не как чудесное исцеление, а потом мы и вовсе с ним подружились… У него оказалось такое же шило в заднице, а еще он тоже искал способы самостоятельно добывать артефакты из аномалий…       К концу второй недели из Припяти вернулся отряд Локи, и группа Мотора должна была сменить их там еще на две недели. Когда я услышала об этом от одного из парней Локи — у меня сердце чуть не выскочило от радости. Неужели! Вот так, в Припять, прям сразу? Попаду?       Но следом стало жутко и обидно, ибо я подумала, Мотор сделает все, дабы меня туда не брать. А он взял и не стал. После разговора с Локи и выяснения обстановки в секторе слежения, сказал мне собираться, взять у Скряги ствол получше да патронов побольше, потом зайти к медику за его частью снабжения, и в конце добавил:       — Вот и дождалась ты своего случая. Будет тебе поход в Припять, — при этом он улыбался, хотя глаза оставались грустными.       Я схватила его за руки, сжала — внутри у меня все затряслось не-то то радости, не то от адреналина и предвкушения.       — Я даже не надеялась, что смогу попасть туда с тобой. Да и вообще уже…после этого хренова выброса ни на что особо не надеялась.       На последних моих словах Мотор неожиданно скривился, зажмурился и зашипел, как от боли. Я отпустила его руки. Он помотал головой, вздохнул и вымученно попросил:       — Понимаю, что ты в восторге…но теперь скажи то же самое, только вслух.              И снорк его знает, что я ожидала увидеть в Припяти. Наверное, россыпи аномалий, опасность на каждом шагу, мутантов, шастающих по пустым улицам днем и ночью, и монолитовцев на всех крышах, отстреливающих все, что хоть немного похоже на человека. Да только все пошло как-то не так с самого нашего выхода с базы Свободы. Да и Припять разглядеть толком мне вовсе оказалось не судьба.              Мотор откровенно нервничал. Он рассчитывал выйти на два часа раньше, но из Припяти пришел запрос помощи: квад Хитрого наткнулся на отряд монолитовцев неподалеку от их сектора патрулирования. От фанатиков отбились, но двоих ранило, Хитрый погиб и оставшиеся бойцы просили помощи с эвакуацией. Пришлось просить на подмогу еще один квад, забрать раненых на базу. С Мотором вызвался идти Ставр со своими бойцами — зеленые еще совсем, но вроде не глупые: Перец, Синиц и Леший. Синиц особо всполошился, потому что с Хитрым в Припяти находился его родной брат, с которым они вместе притопали в Свободу.       В итоге пока согласовали со Ставром маршрут и действия, пока его бойцы собрались, затарились боекомплектом и припасами прошел час. Потом Максу разведчики с окраин Припяти передали новую инфу о перемещении монолитовских отрядов, пока сверили ее со своей… В общем ни дела, ни толку, ничего нового, но еще час потеряли.       Выдвигаться пришлось в полдень, из-за чего сильно рисковали заночевать на подходах к городу атомщиков. Аномалий в гнилом лесу на западе от Радара было дохрена, а тащиться через разгромленную базу монолитовцев Мотор не хотел из-за Грави. Кто-то из ученых в сети писал об остаточном пси-излучении в тех местах, правда это было или нет — подвергать девчонку с ее пси-нестабильностью новому риску он не хотел. Пошли через лес. Выйти в город планировали с восточной стороны, оттуда еще метров триста на север, через улицу энтузиастов шестой дом в первом микрорайоне. Там ждали их уцелевшие бойцы из квада Хитрого. Гребаная задница радиоактивного снорка, но деваться было некуда — вытаскивать товарищей было необсуждаемо, караулить сектор была его, Мотора очередь, а Ставр вызвался добровольцем.       По закону подлости, когда выдвинулись — заморосил дождь. Серая и мрачная без того Зона стала совсем хмурой, почти темной, видимость снизилась дальше некуда и идти пришлось почти ползком — половина аномалий в дождливой пелене стала видна за километр, зато вторая половина совершенно пропадала из виду. В облезлых зарослях орешника и еще черт пойми, чего между кривых деревьев гнилого леса постоянно кто-то шнырял — крысы или собаки — выяснять никому не хотелось. Не нападают — и слава Зоне.       Шли цепочкой, перестраиваясь по очереди. Один из квада Мотора час тащился первым, потом его сменял кто-то из квада Ставра. Уставших возвращали в середину цепочки, дабы им не приходилось больше следить за округой, в голове и хвосте их сменяли те, кто еще не успел замылить себе глаз и задолбаться, выглядывая в мутной серости аномалии и любое непонятное движение. Грави это тоже коснулось. Мотор сначала хотел было ее не выпускать ведущей или замыкающей, но потом отложил эту затею. За все то время, что он ее знал, она ни разу еще не подводила его, когда приходилось быть ведущей. У нее была какая-то врожденная чуйка на аномалии, или особо развитое внимание — при любой видимости она, если была поставлена в роль ведущего, могла заметить то, что многие бы прозевали и вляпались. Это в одиночном плавании, рискуя только собственной башкой, она могла творить хрен пойми что.       Когда пришла ее очередь вести бойцы Ставра зашушукались. Ставр на Перца шикнул, Лешего укрыл матюком, а еще через триста метров ходьбы, когда Грави загнала всех в кусты, дабы обойти скопление незаметных за дождевой мутью Мясорубок все сомнения в способностях малолетней девчонки как проводника отпали сами собой.       Дальше большей частью шли молча. Каждый прислушивался к шороху дождя в кривом перелеске, приглядывался к смутным теням, движению веток, кустов и гулу аномалий, которых было в самом деле много. Ни сил, ни внимания на треп не осталось. Иногда кто-то мог предупредить о движении с какой-либо стороны или близкой аномалии. Один раз Ставр, оставленный в хвосте цепочки, заметил мелькнувшего среди горы валунов излома, но камни были далеко, излом не увязался за ними, не стал нападать, поэтому стрельбу открывать никто не стал.       Дождь не кончался. Висел противной моросью, стекал по прорезиненной ткани комбезов и размачивал землю до полужидкой грязи. Спустя три часа ходьбы по такой хляби отсыреть успело все, что только могло отсыреть, но никто не жаловался. Даже вечно недовольный Леший из квада Ставра только сердито сопел сквозь зубы и матерился на дождь, но не бурчал о том, какого хрена они сдернулись с места и пошли. Помощь товарищам по банде была важнее отдыха, распорядка дежурств и всего остального, ибо кто еще поможет, как не братья по клану.       Мотор втянулся в монотонный ритм движения, старался не отвлекаться на посторонние мысли и вещи, но все равно нет-нет, а его кусало беспокойство за Грави. С начала вылазки ничего необычного с ней не происходило. Он больше не слышал ее ментальных высказываний, не ловил себя на непонятно откуда взявшихся настроениях. Он находился поодаль от нее и не знал толком, поэтому ничего не слышит или потому, что Грави была сосредоточена на дороге и вся энергия ее измененного мозга уходила на слежение за окружающей средой. Как и не знал, слышат ли остальные что-то необычное от нее. Вблизи Радара любые странности, галлюцинации и звуки могли списать на действие пси-установок или повышенный фон среди развалин, потому открыто никто не жаловался, а спрашивать целенаправленно о подобном было вроде бы не к чему. Если почуют что-то действительно опасное — сами сообщат.       К четырем часам по полудню Ставр предложил сделать небольшой привал на перекус, но никто не согласился — лишние полчаса мокнуть, а потом идти в полной темноте, пусть даже по окраине Припяти было делом сомнительной полезности. Кто особо сильно хотел жрать на ходу подоставали батончики и галеты, погрызли, на том и унялись. Перец, оказавшийся в середине цепочки рядом с Грави попытался было ее разговорить, но она что-то коротко буркнула ему, и он отстал. Радий в хвосте цепочки еще спустя минут десять ходьбы заметил трех слепых собак, вылезших из-под поваленных деревьев. Мутанты учуяли людей, запах еды и увязались, стрелок не стал дожидаться, пока догонят, и, не останавливаясь, двигаясь спиной вперед за идущим впереди Шизом, снял по очереди всех. Какое-то время после прошел так же, спиной вперед, дабы не пропустить еще кого из тварей, но больше собак не появилось. То ли их просто не осталось, то ли они не хотели повторить участь застреленных сородичей.       Гнилой, жидкий лес постепенно перешел в обычный. Здоровый, густой и до черта темный. В дождливых сумерках двигаться стало совсем проблематично, пришлось доставать фонари. На свет ясен черт сбежались твари — какие-то мелкие, ротатые существа, похожие на обезьян со щучьими пастями. Шустрые, прыгучие, накинулись большой стаей, как тушканы, и, если бы Мотор оказался только с одним своим квадом — не факт, что отстрелялись бы. За содранного со спины и застреленного уродца Грави от Ставра заслужила большой сникерс и предложение перебраться в его квад, а заодно в соседний барак, где обитали особо кипишные представители Свободы. Первое она приняла с удовольствием, от второго отказалась, сославшись на несовпадение биоритмов ее мозга и соответствующих им типов отдыха у нее и у обитателей оного барака (никак у Доктора нахваталась), что немного подняло настроение всей группе после перестрелки.       В итоге остаток пути прошел более муторно в плане видимости, но не так удрученно в плане настроения. На подходе к Припяти Синицу в ПДА упало сообщение от брата — тот писал, что на подходах к дому творится какая-то хрень — летает разный хлам и то и дело мелькают молнии. Предполагал наличие полтергейста, но разглядеть достоверно не получалось, ибо обзор сильно заслоняли заросли молодых деревьев перед домом. От такой новости снова все скисли — отбиваться в потемках от полтергейстов была та еще сраная задача, только кто ж остановится в ста метрах от цели? Пошли дальше, на ходу меняя рожки в автоматах на заполненные разрывными патронами.       Различить границу леса и окраины города не получилось — Припять неотвратимо зарастала. Если на центральных улицах те же монолитовцы могли хоть что-то расчищать, то окраины пустовали и природа беспрепятственно забирала свое: дворы заполняли рощицы молодых тополей и вязов, подлесок заселяли крушина и орешник. А вот эти заросли уже облюбовывали слепые собаки, снорки, бюреры и хрен его знает, кто еще, потому надолго задерживаться, и, тем более, шуметь в этих «фонящих ебенях», как их назвал Радий, было не безопасно. Благо уцелевшие свободовцы забрались не слишком далеко вглубь микрорайона.       Трассу, отделявшую лес от города, и первые городские заросли пересекали почти бегом, что в Зоне, да еще в густых сумерках было равно попытке суицида. Правда, застрять в них надолго тоже было примерно тому же равно, потому из двух зол выбрали менее тягомотное. Выйдя к жилой застройке, двинулись к длинной, стоящей торцом к дороге пятиэтажке, обозначенной на карте как шестой дом первого микрорайона. У ведущего цепочку Шиза была своя чуйка на аномалии, плюс Грави подсказывала, где может быть опасно, потому никуда не вляпались. Резко остановились только на подходе самому заросшему двору дома, ибо в самом деле, как и предупреждал Птиц, в зарослях творилось что-то предельно странное. Между деревьями мелькали бледно-лиловые сполохи, над землей левитировал разный хлам.       — Сука его мать, их же там выводок целый! — Не-то испуганно, не-то обалдело протянул Синиц, когда разглядел в бинокль то, что творилось в тополевых зарослях перед домом. — Хрен пройдем. Они ж нас говном насмерть закидают.       Выдав свое пророчество, он передал бинокль Ставру. Тот тоже посмотрел, матюгнулся, передал бинокль Мотору. Тот присмотрелся повнимательнее и смотрел долго. Следил за движением маленьких шаровых молний, летавших то-тут, то-там между деревьями.       — Не похожи они на полтергейстов, — пробормотал себе под нос спустя минут десять. За это время Синиц успел отправить сообщение раненому брату с обещанием прорваться в ближайшие полчаса, а Грави — вымутить бинокль у Ставра и тоже насмотреться на электрических обитателей зарослей.       — Ага. Они похожи на аномалию. Что-то вроде Теслы или Электрических шаров. Летают по одной траектории.       Мотор хмыкнул. Неплохо. Сколько она успела узнать и облазить за то время, что они провели раздельно в Зоне?       — А какого хрена тогда мотлох всякий летает вокруг, если это аномалии? — Вклинился в разговор Перец. Ему не видно было, что творится в зарослях подальше, но даже в густых сумерках лучи налобных фонарей вылавливали плавающие в воздухе обломки веток, камни и разный хлам, какой вообще мог оказаться на земле.       — Может, они создают электромагнитное поле вокруг… — размышляя вслух проговорил Мотор, — А может в самом деле полтергейсты. Давайте ну их нах, обойдем вокруг соседнего дома и зайдем со двора.       Он кивнул на стоящую параллельно дороге еще одну длинную пятиэтажку. Задумка была сомнительной, но все равно лучше, чем переться напролом через рассадник аномальной дряни, которая может отказаться к тому же вполне живой, агрессивной и голодной.       Перестроились. Грави поместили в центр группы, ведущим и замыкающим вышли стрелки обоих квадов, следующие за и перед ними взяли дробовики — мало ли, кто там в том доме и за ним ошивается. Выключили фонари, достали ПНВ — в нем видно хреново, но зато их самих меньше шансов заметить. Перекрестились, помолились, кто каким богам привык, выдвинулись.       Идти старались тихо, аккуратно, дабы не привлекать внимания местных тварей, какие могли сидеть в пустой многоэтажке, и не дай Зона не открывать стрельбы. Тогда ж пиши пропала, сбегутся все, кто только может бегать. Но то ли Зона была к ним благосклонна, то ли дерьмовая погода разогнала всех тварей по норам — до нужного шестого дома они дошли. Мокрыми от напряжения и на трясущихся ногах, зато живыми и невредимыми. В таком же захламленном и заросшем дворе за третьим домом растаращилось здоровенное аномальное поле — не обойти, не перепрыгнуть. Одна сплошная, но слабая Магнитная дорожка. Гравитационная хрень, которая обычно невероятно затрудняет движение, не давая оторвать ноги от земли. Обычно из нее есть только один выход, который еще нужно долго искать, и вляпайся в нее один человек — так бы и застрял до утра, да был бы сожран кем-нибудь до его наступления. Девять человек сразу эта хреновина, конечно, так удержать не смогла, хотя страху навела изрядно и пропотеть заставила.       В доме было пять подъездов, но нужный нашелся быстро — дверь черного хода была взломана и в темном провале на фоне общего наседающего мрака отчетливо виден был слабый белый отсвет галогеновых фонарей. Пошли на него. Крыльцо оказалось сильно обрушено, из подъезда тянуло сыростью и цвелью. Мотор на подходе подумал, что не хотелось бы убиться в процессе поиска товарищей в ветхом доме из-за какой-нибудь прогнившей балки или проржавелой арматуры, да искать никого не пришлось. Все трое свободных обнаружились у самого входа под лестницей — сидели, сбившись в кучу и не выпуская автоматов из рук. Птиц, брательник Синица, Гвоздь и Яшма. Синицу прострелили ногу, Гвоздь не пострадал, а Яшме пуля угодила в грудь между пластинами брони. Он потерял много крови и был без сознания, когда Мотор и Ставр со всей толпой ввалились к ним.       Измотанные, потрепанные и растратившие почти весь боекомплект свободовцы обрадовались подмоге неимоверно. Пережидать ночь таким табором было все же надежнее, чем вдвоем с тяжело раненым и половиной одного БК на двоих.       Началась возня: Ставр выспросил обстановку в доме — парни ответили, что сидели, как мыши и выше второго этажа не лазили, дабы не тормошить возможных обитателей дома. Отправил своих бойцов проверить остальные этажи — с ними увязались Радий и Шиз. Рыжий осмотрел раненых, поручил Грави сменить повязки Птицу, сам взялся возиться с Яшмой. Достал бокс с артефактами, медпак, фонарь и закопался основательно. Птиц — мелкий, конопатый парень с завязанными в куцый хвост волосами, стоически терпел, пока Грави возилась с присохшими на крови бинтами, промывала стремную на вид дыру у него в ноге пониже колена, да перевязывала заново. Мотор и Ставр, не дожидаясь разведчиков, пошли осматривать квартиры на первом этаже подъезда.       — Ну вы, чуваки, выручили нас. Мы думали все, хана. Не дождемся рассвета. Днем, когда ввалились сюда, никаких полтергейстов во дворе не было, а как стемнело — хер его знает, откуда и повылазили. — Гвоздь, поняв, что можно расслабиться и самое страшное уже кончилось, разговорился. Он сидел рядом с Яшмой и не сводил с него глаз, наблюдал, как Рыжий возился с его раной: облил йодом, залепил ее чем-то вроде пластиковой пленки, сверху — толстый слой бинта, потом — кусок Ломтя мяса — заживляющий арт, не самый сильный, но хоть что-то, и поверх всего — еще слой хитро сложенных бинтов, который закрепил уже изрядным количеством пластыря. Поверх — одежду и броню, пока будут переносить — не даст повязке отвалиться. Не бог весть, что, но в полевых условиях часто помогает именно дотянуть бойца до базы, где уже окажут нормальную помощь. Плюс пачка инъекций: антибиотик, противошок, анальгетик… Всего, что вкатил товарищу Рыжий, Гвоздь не разобрал, ибо сам валился с ног от усталости.       — Верхние этажи заселили Электры, там никого нет, — сверху пригрохотали разведчики. — Второй и третий тоже пустые. На втором в левой квартире нет окон и половины стены тоже. При желании кто-то может забраться, так что лучше запереть все двери, если найдем, чем, или оставить караульных.       — Хорошо. Наверх не полезем, ну его к черту, пойдем в центральную квартиру на первом. Там окна целые, двери есть. Переночуем, а на утро мы забираем раненых, — Ставр кивнул на своих бойцов, — А вы — дежурите.       Кивок на Мотора.       — Доберетесь с двумя? — Мотор напряженно глянул на товарища, тот хмыкнул.       — А куда мы денемся? С Гвоздем и подстреленным Птицем у нас все равно стволов больше. Яшму потащим по очереди, лишь бы выдержал.       — Должен бы, — отозвался Рыжий. — Легкое вроде не задето, но кровь или воздух в полость попали. Хреново, конечно, но не катастрофично.              Остаток вечера прошел за обустройством ночлега. В выбранной квартире расчистили одну комнату от хлама, закрыли все остальные, где только были двери. Перенесли раненого Яшму, привели выпавшего в осадок от слабости Птица, раскатали спальники, достали консервы. Распределились с караулом — каждый из тех, кто на ногах, сторожил по часу, потом сменялся другим. Раненых не стали трогать, Гвоздю оставили час перед рассветом, чтобы хоть немного отоспался, остальные разделились по двое и распределили для себя всю ночь. Грави хотела с Мотором первой караулить, но пережитый выброс все еще сказывался — за день она устала больше остальных и клевала носом, как только выпадала первая тихая минута. Мотор определил ее дежурить под утро с Гвоздем.       Она побурчала, Мотор не без содрогания заметил, что половину слов она не произнесла, а передала ему (благо, никто особо не прислушивался к ним), но в итоге согласилась. Занялись ужином. Разогревать еду было не на чем, костер не разведешь, потому ели, как есть. На куске прорезиненной ткани выставили, что у кого было: тушенку, фасоль, перловку с мясом, голубцы, колбасу и хлеб, энергетики для тех, кому не спать. Синиц спохватился, стал тормошить Птица, дабы и ему хоть что-то дать поесть. Птиц, вяло ругаясь и охая от боли, кое-как зажевал полбанки тушенки и рухнул спать обратно. С Яшмой пришлось хуже. Привести в себя его удалось, но он был настолько слаб, что его пришлось держать и кормить из ложки. Рыжий, как уже подвязавшийся на роль медика, с помощью Грави кое-как справились с ним, Шиз и Ставр сидели рядом, тревожно поглядывали на происходящее.       Каждый прикидывал, дотянет парень до базы или нет. Гадали. Сомневались. Бросать нельзя и тащить страшно. В какой-то момент Мотор, доедавший второй бутерброд с колбасой и остывшим чаем из термоса, понял, что чувствует снова не свое. Щемящее. Тоскливое. Глянул на Грави — она сидела рядом с Яшмой, держала руку у него на голове и смотрела в бледное, заострившееся лицо с жутковатой, потусторонней внимательностью и скорбью. Он оставил термос, перебрался к девчонке и раненому в угол.       — Ты чего, Грави? — Он легонько тронул ее за ногу. Она вздрогнула. Медленно оглянулась на него, моргнула, будто спросонья.       — Только не говори, что он… — Мотор хотел сказать «не дотянет», но Грави качнула головой раньше.       — Не. Просто…ему больно. Ему снятся кошмары. — Прошептала так, будто тайну ему какую выдала. Оглянулась, не смотрит ли на них кто?       Смотрел только Ставр, остальные были заняты едой, поиском угла, да сбором на отдых. Припять- не Припять, один черт за день умотались все, а под относительной защитой квартиры и товарищей по оружию свободовцев начинало рубить в сон.       — Не нужно, Грави. Не заглядывай в него, не бери на себя его боль. Помочь не поможешь, а себя вымотаешь еще больше, — так же тихо, почти шепотом ответил ей Мотор. Все уже в банде знали, что Грави что-то вроде псионика, но фонить этим на каждом шагу все равно не хотелось. — Рыжий вкатил ему анальгетиков, по идее ему должно стать полегче, чем могло быть.       Она тяжело вздохнула, отползла от раненого и прислонилась к плечу Мотора.       — Посиди со мной, — пробормотала почти невнятно.       — Только недолго. Сейчас все лягут, и мы со Ставром пойдем караулить. Ты тоже ложись.       — Угу. — Грави, как давно еще, в их первые годы жизни, мостилась лечь ему головой на колени. Мотор осторожно обнял ее, помог встать и отвел на ее спальник в другой угол комнаты.       — Ложись. Совсем умаялась за день.       Он понял, что она даже поесть не успела, но тормошить не стал. Поесть сможет и перед выходом на дежурство, а поспать нормально, если разбудить сейчас, может уже не удаться.       Еще с полчаса прошло, пока все доели и расползлись по своим местам. В комнате было сыро, промозгло. В такой же сырой одежде и обуви, после холодной еды спать было паршиво, но выбирать не приходилось, а усталость брала свое. Рыжий лег поближе к раненым, Синиц тоже — рядом с братом, Шиз и Радий уползли в угол к Грави, а Перец, Гвоздь и Леший заняли оставшееся свободное место. Мотор со Ставром вышли в подъезд. Ставр взобрался на этаж выше, он сам остался у входа.       Потянулся долгий от скопившейся усталости первый час ночевки. Мотор достал из кармана на ноге блистер стимуляторов, повертел в руках и убрал обратно. Если сейчас закинуться — потом всю ночь черта с два заснет, а на утро будет как корыто. Лучше уже продержаться этот час на силе воли, а потом с чистой совестью рухнуть и спать до подъема. От нечего делать, он стал прислушиваться к окружению: Припять жила своей жизнью. Они были далеко от центра города, от эпицентра боевых действий и каких-то людских шевелений, потому Зона вокруг них сгустилась нетронутая. Вязкая и концентрированная.       С верхних этажей слышался низкий, тихий гул электрических аномалий, подобный тому, что можно услышать на высоковольтной подстанции, с улицы тянуло сыростью. Дождь кончился, ветер иногда налетал порывами, шумел листвой молодых деревьев. Где-то в ветвях орали сычи, время от времени с треском что-то взрывалось в заросшем дворе, падало и громыхало — не-то полтергейсты, не-то электрические аномалии не могли поделить искореженное пространство. В соседнем третьем доме, мимо которого они шли, что-то один раз тяжело грохнуло, будто граната разорвалась, завыло и затихло.       Захотелось закурить, но он сигарет с собой не взял. Думал отвлечься в ПДА, но понял, что не самая лучшая идея, ибо можно прозевать незваных гостей. Тогда, дабы не заснуть, он начал приседать, отжиматься от стен и пола, когда устал — взялся перебирать пистолет. Так с грехом пополам свой час и протянул. Вернувшись в квартиру, увидел там Ставра и уже проснувшихся Синица и Радия. Вялые и недовольные коротким сном, они вставали с нагретых мест, освобождая их командирам. Мотор забрался на место Радия, блаженно вытянул усталое тело в нагретом спальнике и как заснул даже не успел понять.              Меченый смотрел на меня с непередаваемым ужасом и безысходностью в глазах. Лицо его было в крови, она текла из носа и рта, она была у меня на руках, потому что я держала сталкера у себя на коленях. Он весь был в крови. Смотрел на меня с невообразимой болью, звал, просил отозваться, заговорить с ним, а я не могла. Пыталась, отчаянно кричала, понимала, что опять, скорее всего, не говорю вслух — передаю ментально, а он не в состоянии различить, плакала, кричала, тормошила его, говорила, что с ним, рядом. Но он будто не ощущал, не слышал. Смотрел черными от боли глазами, стонал голосом Яшмы, просил ответить, спрашивал, спрашивал почему я молчу, почему я…отвернулась от верного сына своего, просил вернуться, а я все пыталась ответить, не могла и давилась слезами.       И проснулась от того, что в самом деле плакала. Рядом снова тяжело, измученно застонал раненый Яшма, я дернулась от этого звука и медленно вползла в реальность окончательно. Припять. Свободовцы. Мотор. Тяжело и муторно все встало на свои места, но легче почему-то не стало. В горле и носу щипало, я зажала себе рот ладонью, стараясь не шмыгать носом слишком громко. Не хотелось будить вымотанных парней. Но и молчать не получалось. От чего-то мне будто душу вскрыли и ведьминого студня налили в открытую рану. Хотелось рыдать во весь голос, орать дуриной и чуть ли не биться головой об пол от непонятной безысходности, бессмысленности всего происходящего, которые навалились совершенно неожиданно и непонятно с какого перепугу.       Неужто от несовпадения желаемого и действительного? Я ведь мечтала попасть в Припять и найти могилу матери. Но она была, по слухам, на противоположной стороне города, а оттуда идти за ранеными мы никак не могли — огромный крюк и дни пути через заселенный мутантами и фанатиками город. Но это же не последний поход. Мотор говорил по дороге, что дежурят теперь свободовцы здесь постоянно, квады меняются и рано или поздно их снова сюда зашлют, и тогда мы уже пойдем через западную окраину. Найдем эту могилу.       Тогда от слов Мотора как-то отлегло на душе, а сейчас не легчало. Драло и саднило невозможно. Или…или с Меченым что-то случилось? Но ведь я тогда еще была…нормальной, когда он был рядом. Доктор говорил, что с Мотором у меня появилось что-то вроде ментальной связи из-за длительного нахождения рядом и общения, но с ним откуда бы ей взяться? Могла бы я ощутить случившуюся с ним беду?       Мысли ползли одна за одной, налезали друг на друга, как жирные слизняки, забивали голову. Несчастный Яшма снова протяжно застонал, завозился в забытье — или все из-за него? Молодой парень, свободовцы говорили, чуть меньше года в Зоне, и теперь с этим ранением неизвестно доживет до завтрашней ночи или нет? Выдержит ли переход на базу? В какой-то момент стало совсем невыносимо. Я уткнулась лицом в спальник и хотела было завыть, но сдержалась. Проснутся же все. Какое-то время лежала, душа в горле зарождающиеся всхлипы и скулеж, благо лицом была отвернута к стене.       Пришли караульные, растолкали следующих — Шиза и Лешего. Стали сами укладываться спать.       Мне захотелось выйти. Просто выйти на улицу, вдохнуть холодного воздуха, вырваться из этой тепловатой, сырой, пропахшей едой, пылью и потом духоты запертой комнаты, сесть под стену, согнуться и просто прореветься, не боясь никого разбудить.       Первым из спальника выбрался Леший. Он говорил, что пойдет караулить наверх — отлично. Значит, я смогу посидеть внизу, пока Шиз не проснется окончательно и не выползет.       Тихо, как могла, и быстро я выбралась из спальника, подхватила рюкзак и автомат. Пока сонный Шиз еще возился, вышла из приютившей нас квартиры, спустилась по лестнице вниз. В свете фонаря облупленная железная дверь на выходе показалась неожиданно тяжелой и ржавой, я побоялась, что откроется она с диким скрипом.       Нет. Открылась почти даже тихо. Я вышла на улицу, вдохнула холодного воздуха и меня…будто головой в Электру засунули. Трудно описать, на что это было похоже. Скорее, правда, на чудовищный разряд электричества в мозгах, я чуть не упала, схватилась за дверную фрамугу, а следом услышала это.       Если бы у боли без надежды на ее прекращение был звук, он был бы таким. Не вой, не крик, не стон…что-то совершенно нечеловеческое, как звук заевшей на высоких нотах сирены воздушной тревоги. Только…не физический. Это не было слышно ушами или всем телом, как вибрацию земли перед выбросом. Это было в мозгах. В черепной коробке, где-то в самых недрах моего мозга, от чего казалось, он сам начинает вибрировать и разогреваться от этой вибрации.       В один момент меня замутило так сильно, что я даже отшатнулась в сторону с дороги, дабы не вывернуть себе под ноги содержимое желудка. Не сложилось. Отпустило. Согнувшись пополам, я какое-то время стояла, прислушиваясь к себе, к этому жуткому, тянущемуся, непрерывному звуку в моей голове, пыталась отдышаться.       Слепые, серовато-белые глаза. Искаженные гримасой боли тонкие губы. Судорожно сжатые в молитвенном жесте руки. Серо-белые пятна городского камуфляжа.       Обрывки непонятных картин пронеслись перед закрытыми глазами, а когда я разогнулась — исчезли, будто и не было. Сводящий с ума ментальный вопль? сменил частоту, притих, влился в голову, в душу необъяснимой, дерущей тоской, безысходностью, которую невыносимо было выдерживать. Хотелось сбежать, уйти от нее, спрятаться, а лучше найти ее источник. Найти то, что заставляло ее чувствовать и выключить. Найти…того, кто мог это чувствовать, и убить, если он в самом деле безнадежен и так мучается.       Меня трясло. Автомат в руках держать ровно удавалось с трудом. Натянуть прибор ночного видения на голову получилось только со второго раза. Но я все равно пошла. Мне казалось, это где-то рядом. В соседнем подъезде. За деревьями на противоположной стороне двора. Немного пройти, найти и оборвать этот ужас, разъедающий мозги. Немного пройти. Пусть и за заросли с полтергейстами, пусть в темноту, прочь от защищающих товарищей и стен. Ненадолго. Быстро. Отключить бы только эту ментальную сирену в голове. Погасить жуткое, призрачное зарево боли без обозримого конца над развороченным реактором чьей-то души. Или сущности?                     Мотор проснулся по ощущениям через полчаса, но, когда заглянул в ПДА — оказалось, была уже половина четвертого утра. Храпел в углу Радий, на своем спальнике копался сонный Шиз — не-то укладываясь спать, не-то просыпаясь на дежурство. Рыжий дрых рядом с ранеными, те спали беспокойно. Яшма хрипло, тяжело дышал, Птиц постанывал во сне и дергался. Ставр, Перец и Гвоздь мирно сопели на все лады. Не было Лешего и Грави.       — А где? — Спросил Мотор у Шиза, кивая головой на спальник Грави.       — Не знаю. Только что была тут, — Пробубнил тот. — Леший пошел наверх, может, с ним вышла.       Мотора кольнуло тревогой. Он сел, стал выпутываться из спальника и сделал это даже раньше, чем Шиз. Грави должна была еще спать, ей только через час выходить на дежурство. Куда она пошла?       «Черт…ну, может, по естественной нужде, чего ж так подскакивать» — догнала более вменяемая мысль, только он все равно он встал, вышел в подъезд и первым делом поднялся на этаж к Лешему. Тот стоял, зевая во весь рот, держал автомат в руках над головой и смачно потягивался всем телом.       — Мотор…чего вскочил? Спи иди, — пробурчал, увидев его.       — Где Грави? Она с тобой? — Оглядев лестничный пролет, он уже понял, что девчонки рядом с Лешим не было.       — Не-а. Нету. Спала, когда я вышел.       — Ч-черт! — Мотор чертыхнулся и бросился вниз, на выход. Хотелось заорать, позвать, но шуметь было небезопасно.       Пробежал он вниз и всего два этажа, но, когда выскочил на раздолбанное временем крыльцо подъезда сердце у него колотилось, как после кросса, проделанного в полной снаряге.       — Грави! — Сдавленно, тихо он все же позвал ее. — Грави! Где ты?       Ответа не последовало.              В следующие десять минут два сонных квада свободовцев превратились в разворошенное осиное гнездо. Они обшарили весь подъезд, а затем — весь дом. В пустых квартирах и на этажах находили аномалии, дохлых мутантов, человеческие скелеты, в последнем вовсе наткнулись на выводок бюреров — еле сбежали без стрельбы, но Грави нигде не было. Едва начало светать — двинулись в соседний дом, который обходили с вечера, но там кроме отощалого, больного кровососа и развалин тоже ничего не нашли.       Когда солнце поднялось уже достаточно высоко, квад Ставра, как и договаривались, забрал раненых свободовцев и выдвинулся из Припяти в сторону армейских складов. А Шиз, Радий и Рыжий остались на пороге шестого дома в первом микрорайоне Припяти рядом с Мотором, который сидел на земле неподвижно, уставившись в одну точку, и за эти несколько часов поседел на полголовы, а постарел, кажется, лет на десять.