Ты — моё наказание

— Настоящая любовь приходит только к тому, кто умеет ждать и кто не боится одиночества.

— Ты хочешь сказать, что люди не умеют ждать? — спросил Маленький принц.

— Умеют, — ответил Лис. — Но они ждут совсем не того, что нужно. Они ждут, когда кто-то станет таким, как они хотят. А надо просто смотреть и видеть.

Гермиона не то чтобы ненавидела факт её существования. Нет. Ненависть была бы слишком простой. Слишком понятной. Слишком чистой. Ей был ненавистен тот факт, что её тело абсолютно не слушалось разума. Разума, который кричал об опасности. Который рисовал в голове кровавые картинки из прошлого. Который шептал: эта женщина пытала тебя, эта женщина монстр, эта женщина смерть. А тело? Тело не слушало. Тело выгибалось навстречу. Тело покрывалось мурашками от одного только голоса: низкого, хриплого, с той опасной ноткой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Тело хотело. И эта похоть была позорной, липкой, животной и от этого ещё более жадной. Блэк была манящей и опасной. Как нож, нагретый на огне. Как змея, которая не нападает, просто смотрит, и ты уже не можешь двинуться. А как оказалось недавно. Блэк совсем не была монстром. В маленькой черепной коробке золотой девочки не умещались факты, которые шли вразрез с иррациональным страхом и тем, что она видела когда-то собственными глазами. Как эта женщина, которую Грейнджер ненавидела и презирала всей душой, оказалась шпионкой, помогающей Ордену? Та, которая пытала её? Хотя даже этот факт оказался искажён. Слишком искусно Блэк пользовалась чарами внушения. Шрама, как и пытки, не было. Ни одного. Гермиона проверила. Пересмотрела воспоминания. Перечитала старые дневники. Беллатрикс Блэк никогда не причиняла ей физической боли. Хотя, куда проще было бы, если бы чёртова Блэк тогда и вправду своим клинком вывела те буквы. Если бы оставила шрам. Если бы дала Гермионе право ненавидеть её по-настоящему, чисто, без этой отвратительной примеси желания. Без примеси понимания, сожаления. Блэк рисковала жизнью. Шпионила. Помогала Ордену. И, наверное, если бы не её ювелирная работа, выигрыш финальной битвы был бы не на их стороне. Последний год вообще вспоминался смутно. Будто психика оттесняла слишком болезненные воспоминания восстановления. То, как она чуть не убила Блэк. А та, в свою очередь, уже без того маниакального огня в глазах, пустого, стеклянного и безумного, просто молчала. Принимала угрозы и проклятия, которыми Грейнджер сыпала. В её глазах теперь было слишком много живого и человечного. И мысль о том, что она вовсе не монстр, а вполне себе красивая, умная и бесстрашная женщина, которую Гермиона неистово желала, была порой слишком обычной. Слишком нормальной. И это пугало больше всего. Изменилось все. Это началось незаметно. Как всегда начинаются самые важные вещи, не с громкого хлопка, не со взрыва, не со слезливых признаний. А с того, что однажды утром Гарри Поттер просто пришёл на завтрак в Большой зал и сел не на своё место. Гриффиндорский стол гудел. Рон, жующий бекон, замер с открытым ртом. Гермиона поперхнулась тыквенным соком. Гарри сидел рядом с Драко Малфоем. Не напротив. Не через три человека. Рядом. Плечом к плечу. Так близко, что их локти почти касались. Драко не отодвинулся. Не поморщился. Даже не поднял бровь, а это, как знала Гермиона, для Малфоя было эквивалентно громкому публичному признанию в любви. — Гарри, — позвала она, когда тот вернулся за сливочным пирогом. — Ты… ты в порядке? — Абсолютно, — ответил он. И улыбнулся. Так спокойно, так легко, что она забыла, что он так может. — А Малфой? — Драко, — поправил он. И в его зелёных глазах промелькнуло что-то — тёплое, живое, очень личное. — Его зовут Драко. Рон что-то буркнул про предательство и уткнулся в тарелку. Гермиона смотрела на Гарри и чувствовала, как старая картина мира трескается по краям. Драко и Гарри начали дружить. Хотя дружбой это назвать было бы странно. Слишком много взглядов, брошенных через весь коридор. Слишком много случайных касаний: Драко поправляет мантию Гарри, Гарри берёт Драко за локоть, чтобы привлечь внимание. Слишком много того, как Гарри краснел, когда Драко называл его по фамилии. Поттер. Это звучало как имя, как проклятие, как ласка — всё одновременно. Однажды Гермиона застала их в пустом классе после отбоя. Они не целовались. Не обнимались. Они просто сидели на широком подоконнике, плечо к плечу, бедро к бедру и молчали. Драко держал палочку Гарри в своих длинных бледных пальцах, поворачивал так и этак, рассматривая, как какую-то драгоценность. А Гарри смотрел не на палочку. Он смотрел на профиль Драко: на острый нос, на светлые ресницы, на едва заметную родинку у виска. И улыбался. Той улыбкой, которую не замечаешь на своём лице. Гермиона тихо закрыла дверь. С тех пор она перестала задавать вопросы о том, кто с кем должен быть. Потом в картине ее мира появились Блейз и Тео. Сначала как тень Драко, всегда рядом, всегда с комментариями, всегда с идеально подобранными шарфами и циничными усмешками. А потом как нечто своё. Блейз Забини оказался тем, кто умел говорить ядовитые вещи таким тоном, что ты сначала хотела его убить, а через секунду не могла сдержать смех. Высокий, тёмный, с вечной полуулыбкой человека, который знает о тебе что-то, чего не знаешь ты сама. Теодор Нотт был другим. Тихим. С книгой, прижатой к груди, как щитом. С острым умом, который она не ожидала увидеть у слизеринца после всех лет, проведённых в Хогвартсе, Гермиона привыкла думать, что их факультет выпускает либо змей, либо дураков. Тео не был ни тем, ни другим. Они оба были вполне себе сносными. А порой — делали её дни лучше. Вот как в тот вечер, когда она сидела в библиотеке Ордена в три часа ночи, сжимая голову руками, а отчёты перед ней расплывались в сплошное серое пятно. В комнату вошёл Тео, бесшумно, как привидение и положил перед ней книгу. Старое издание по теории трансфигурации, с кожаным переплётом и пожелтевшими страницами. Гермиона таких в глаза не видела. — Заметил, как ты мучаешься с этой ерундой, — сказал он. — Это из библиотеки Блэк. Старая леди не будет против. — Блэк меня убьёт, — пробормотала Гермиона, но книгу взяла. — Тогда хотя бы умрёшь образованной, — пожал плечами Тео и ушёл так же бесшумно, как появился. А Блейз однажды притащил кофе из маггловской кофейни. Забини, в маггловском районе, с бумажным стаканчиком в руке, и ни капли брезгливости на лице. Она сидела над отчётами, седьмая чашка кофе была уже холодной, глаза слезились. — Ты выглядишь как оживший труп, Грейнджер, — сказал Блейз, ставя перед ней горячий американо. — Выпей. И прекрати сверкать глазами, у меня сердце слабое. — Ты пришёл надо мной посмеяться? — Я пришёл убедиться, что ты не сдохнешь. Драко просил. Ну и я заодно. Она тогда впервые за месяц улыбнулась по-настоящему. Не вежливо, не дежурно, а так, что щиколотки заболели от напряжения. Мир менялся. И Гермиона менялась вместе с ним. Она стала другой. Повзрослевшей на все двадцать лет, хотя ей самой теперь было всего двадцать. В зеркале теперь смотрела не девчонка с косичками и торчащими передними зубами. А женщина с тенями под глазами, с жёсткой складкой у губ, с взглядом, который слишком много видел. И с пустотой внутри, которую никто не мог заполнить. После битвы Рон пытался выяснить, что же всё-таки происходит в их отношениях и есть ли они вообще. Он стоял посреди её временной комнаты в Норе той самой, где они прятались от дождей и строили планы. Стоял, лохматый, с красными ушами, сжимая и разжимая кулаки. Падал вечерний свет. Тёплый, оранжевый и делал его похожим на что-то из прошлой жизни. — Я ждал тебя всю войну, Гермиона, — сказал он. — Я думал, мы… ну, ты знаешь. Она знала. Конечно, знала. Тот поцелуй в Тайной комнате. Жар. Слюна.  Неловкость. Она тогда подумала: может, это оно? Может, любовь это когда тебя целуют так, будто ты приз за победу? А потом наступило утро. И ничего внутри  не изменилось. — Рон, — начала она, подбирая слова, чтобы не сделать больно. Но он её перебил. — Я подожду. Сколько нужно. Ты — всё, что мне нужно. Ты знаешь. Он сжал её ладони. У него они были странные. Потные. Горячие. Чужие. Такие чужие, что у неё внутри всё сжалось. Не от волнения, от желания вытереть руки. Она не ответила. А через две недели Падма Патил принесла новость с утренней совой. Огромный пергамент, свёрнутый в трубочку, перевязанный ленточкой. Падма округлила глаза и протянула его Гермионе, не говоря ни слова. Рональд Уизли объявил об отношениях с синьорой Лукрецией Росси из Флоренции. Гермиона прочитала эту строчку три раза. Потом кивнула. Потом закрыла дверь спальни, села на кровать и просидела десять минут, глядя в стену. Она не плакала. Не смеялась. Она просто сидела и чувствовала, как что-то, что она носила в себе годами, даже не замечая, медленно отваливается кусками. Облегчение. Вот как это называлось. Она не любила его. Никогда не любила. Просто было удобно. Привычно. Безопасно. Но Рон продолжал смотреть на неё. На встречах Ордена. В «Дырявом котле», куда она забегала за сливочным пивом. На Косой Аллее, когда их пути случайно пересекались у Флориш и Блоттс. Он смотрел так, будто она всё ещё ему принадлежала. Будто итальянка была временным недоразумением, очередной его ошибкой, которую он скоро исправит. Будто Гермиона его законная собственность, просто взявшая тайм-аут на неопределённый срок. От этого взгляда становилось как-то душно. Тошно. Противно. Физически противно настолько, что подкатывала тошнота к горлу. Она начала избегать его. Сидела теперь на другом конце стола во время заседаний. Перестала ходить в места, где он мог быть. А потом перестала. Потому что поняла одну простую вещь. Его взгляд ничего не значит. Его обещания ничего не стоят. А её отвращение — единственное, что осталось настоящим.

***

Это случилось в пятницу. В маггловском баре на Лиденхолл-маркет, где никто не знал, кто такая Гермиона Грейнджер, и уж тем более кто такая Беллатрикс Блэк. Было шумно, пахло жареным луком и дешёвым виски, а Блейз Забини, который почему-то отлично вписывался в маггловскую тусовку, рассказывал какую-то историю про Тео и трансгрессию в нетрезвом виде. — Он приземлился в женской раздевалке мадам Малкин, — хохотал Блейз, сверкая зубами. — Представляешь? Посреди примерки. Три ведьмы с обнажённой грудью заорали так, что стекла задребезжали. Гермиона смеялась. По-настоящему, запрокидывая голову, чувствуя, как виски жжёт горло и разливается теплом по венам. Гарри сидел рядом, сжимая руку Драко под столом (они думали, никто не видит). Тео пил тёмное пиво и молча улыбался в кружку. Было хорошо. Так хорошо, что Гермиона испугалась. Потому что знала: это «хорошо» закончится, как только она останется одна. И тогда, тогда мысли вернутся. Тёмные волосы. Пухлые губы. Острые скулы, на которые хочется смотреть вечно. — Я пойду, — сказала она, поднимаясь. — Ты пьяна, — заметил Гарри. — В самую точку, — согласилась Гермиона и аппарировала прямо из туалета бара. Она не помнила, как решила идти именно туда. Ноги принесли сами. Небольшая квартира в Лондоне, недалеко от площади Гриммо, которую Беллатрикс получила после реабилитации. Маленькая компенсация за годы в Азкабане и работу на Орден. Гермиона стояла у тяжёлой дубовой двери, сжимая в кулаке ключ, который ей дала Нарцисса Малфой «на всякий случай» три месяца назад. Она ни разу им не воспользовалась. Три удара.Тишина. Потом шаги, медленные, уверенные, кошачьи. Дверь открылась почти сразу. Будто Беллатрикс ждала. Или просто не спала, такие как она, спят мало и чутко, как хищники в клетке.  Гермиона подняла глаза. В проёме стояла Беллатрикс. Бледный острый силуэт в старом свете лампы. Растрёпанные волосы: чёрные, мягкие, рассыпавшиеся по плечам. Старая шёлковая рубашка, белая, расстёгнутая на две пуговицы больше, чем позволяла скромность. Скромность. Гермиона ненавидела это слово с того самого момента, как поймала себя на том, что её взгляд ненароком блуждает по зоне чужого декольте. Каждый раз, когда Блэк оставляет для обзора немного больше, чем позволяла совесть, которой у Беллатрикс не было совсем. А она оставляла часто. Будто специально. Будто знала, что Грейнджер смотрит. Будто играла с ней. Долго, терпеливо, зная, что рано или поздно та сорвётся. — Грейнджер, — голос низкий, хриплый с усмешкой. — Ты пьяна. — А ты, — Гермиона шагнула внутрь, толкнув дверь плечом, — ты виновата. — В чём именно? — Во всём! Она шагнула в прихожую. Маленькую, тёплую, пахнущую полынью и старым деревом. Беллатрикс закрыла дверь. Щёлкнул замок.  И тогда Гермиона начала говорить. Она обвиняла её. В том, что её тянуло к Блэк. В том, что та виновата , что её взгляд блуждает по вырезу рубашки, по ключицам, по тёмной ложбинке между грудью, когда та наклоняется над картой или книгой. В том, что у неё слишком мягкие волосы. Гермиона помнила тот день. Библиотека Ордена. Они обе тянулись к одной книге на верхней полке, «Тёмные искусства и их защита», редчайшее издание. Их пальцы столкнулись. Волосы Беллатрикс упали вперёд, коснулись её запястья. Шёлк. Живой, тёплый шёлк, от которого по руке побежали мурашки до самого локтя. Этот шёлк обжёг пальцы. В том, что у неё пухлые кровавые губы, которые так и просили, чтобы их укусили. До крови. До боли. До хриплого стона. В том, что острые скулы могли порезать. И Гермиона хотела, чтобы порезали именно её. — Ты… — голос сорвался. — Ты знаешь, что ты делаешь. Каждый раз. Когда наклоняешься. Когда смеёшься. Когда смотришь на меня своими этими глазами. — Какими глазами? — тихо спросила Беллатрикс. Она стояла неподвижно, прислонившись к стене, и смотрела. Только смотрела. — Теми, в которых нет безумия. Теми, которые живые. Человечные. Теми, в которых я вижу… — Гермиона замолчала. Проглотила комок. — Я вижу тебя. Не монстра. Не убийцу. Тебя. И это хуже всего. В том, что они говорили. По-настоящему. Это было самое страшное. Беллатрикс Блэк безумная убийца, слуга Волдеморта, палач с глазами, полными тьмы, говорила с ней о магических теориях, о политике, о книгах, которые они оба читали. Спорила часами, не повышая голоса, с таким блеском в глазах, что Гермиона забывала дышать. Однажды они проговорили до четырёх утра о природе крестражей теоретически, абстрактно, как два учёных за чашкой чая. И Гермиона поймала себя на том, что ей интересно. Что она ждёт этих разговоров. Что она ловит себя на мысли: а что скажет Блэк? И сама Грейнджер от этого задыхалась. В прямом смысле ловила ртом воздух, потому что её мозг не мог совместить «враг» и «интересно». «Монстр» и «умно». «Ненависть» и «хочу ещё». В том, что от случайных прикосновений Блэк прошибала дрожь. Однажды Беллатрикс поправила её волосы. Просто жест, две секунды. Кончики пальцев скользнули по ключицам, по шее. Тёплые. Сухие. Лёгкие. Гермиона не могла смотреть ей в глаза три дня. Три дня! И внизу живота так тянуло, что хотелось умереть. Не просто умереть, а раствориться, исчезнуть, испариться, только бы не чувствовать этого позорного, липкого, животного желания, которое растекалось по телу каждый раз, когда Беллатрикс оказывалась слишком близко. — Это ты виновата, — выдохнула Гермиона, делая шаг вперёд. Теперь они стояли в двух дюймах друг от друга. Она чувствовала запах: дым, полынь, что-то ещё, что невозможно описать словами. Запах Беллатрикс. — Что я не могу перестать думать. Что я вижу твоё лицо, когда закрываю глаза. Что я… — голос сорвался, превратился в шёпот. — Что я хочу тебя. Она посмотрела прямо в глаза Беллатрикс. Тёмные. Бездонные. С маленькими золотыми искрами у зрачков. — И ненавижу себя за это. Беллатрикс не ответила. Она смотрела. Ждала. Её грудь под тонкой рубашкой вздымалась чуть быстрее обычного. Губы приоткрылись. Она ждала. И Гермиона сдалась. Она вцепилась в её волосы, такие мягкие, чёрт бы их побрал, такие шёлковые, что пальцы тонули в них, и поцеловала. Не нежно. Не аккуратно. Не романтично. Это был поцелуй человека, который тонет. Который хватается за последний камень перед тем, как уйти на дно. Грубо, влажно, с прикушенной губой до крови, с рычанием, вырвавшимся откуда-то из груди, низким, отчаянным, почти звериным. Медь на языке. Горячее дыхание. Чужой стон, проглоченный её ртом. Беллатрикс ответила. Не лаской. Не нежностью. Захватом. Она вжала Гермиону в стену так, что та потеряла дыхание, лопатки ударились о штукатурку, но боли не было, было только это: горячее тело, прижатое к её телу; колено, скользнувшее между её бёдер; руки, скользящие под блузу и ледяные пальцы, оставляющие дорожки мурашек на голой коже живота. — Скажи нет — прошептала Беллатрикс в её губы. Её голос дрожал. Впервые дрожал. Эта женщина, которая смотрела в лицо смерти десятки раз, которая прошла Азкабан, которая убивала и пытала, дрожала. — Скажи, и я уйду. Я уйду, и ты никогда меня больше не увидишь. Клянусь. — Не смей, — выдохнула Гермиона, царапая её затылок. Вцепляясь в эти чёртовы мягкие волосы так, будто от этого зависела её жизнь. — Не смей останавливаться и уходить тоже!  Беллатрикс замерла на секунду. Посмотрела в глаза. Проверила, последний раз, давая шанс. Гермиона не отвела взгляд. И тогда стена рухнула. Они двигались к спальне вслепую, спотыкаясь о пороги, задевая плечами косяки. Беллатрикс тянула её за собой, не отпуская, вжимая в себя, кусая губы между поцелуями. Гермиона слышала, как треснула ткань её любимой блузки. Беллатрикс просто разорвала её, не возясь с пуговицами, нетерпеливо, жадно. — Ты мне нравилась в этой, — хрипло сказала Беллатрикс, отбрасывая лоскутья. — Куплю новую. — Заткнись, — прошептала Гермиона, стаскивая с неё рубашку. Пуговицы покатились по полу звонко, как капли дождя. Они упали на кровать. Пружины скрипнули. Простыни, пахнущие лавандой и чем-то горьким, приняли их в себя. Гермиона помнила, как её волосы разметались по подушке, как она смотрела вверх на Беллатрикс, нависшую сверху. Чёрные волосы падали вниз, щекотали лицо и отгораживали от внешнего мира. Острые скулы, тёмные глаза, губы, припухшие от поцелуев, с присохшей капелькой крови на нижней. Беллатрикс смотрела на неё сверху вниз. Не как победительница. Не как мучительница. Как женщина, которая тоже боится. — Боишься? — выдохнула Гермиона. Голос сорвался на шёпот. — Умираю от страха, — ответила Беллатрикс. И опустилась. Её пальцы скользнули вниз по животу, по рёбрам, по впадинке под грудью, по тому месту, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Гермиона выгнулась навстречу, и тут же замерла, потому что Беллатрикс добралась до её бёдер. И там было мокро. Очень. Так стыдно, так позорно мокро, что Гермиона зажмурилась, пряча лицо в сгибе локтя. — Открой глаза, — голос Беллатрикс был тихим, почти ласковым, но в нём звучал приказ. Тот самый, от которого кровь приливает к щекам. — Я хочу видеть, как ты сломаешься. Гермиона открыла. И пожалела. Потому что Беллатрикс смотрела на неё так, будто видела насквозь. Будто читала каждую грязную, постыдную мысль, которая когда-либо рождалась в её голове. Будто знала про те ночи, когда Гермиона кончала, шепча её имя в подушку. А потом Беллатрикс вошла в неё. Резко. Глубоко. Без подготовки, которой и не требовалось, потому что тело Гермионы хотело этого с того самого момента, как она впервые увидела эту женщину в новом свете. Без маски. Просто Беллатрикс. Умная, опасная, манящая. — Да, — выдохнула Гермиона, выгибаясь, вцепляясь в плечи Беллатрикс. — Да, чёрт тебя дери, ещё. Беллатрикс двигалась медленно. Почти жестоко. Выходя почти полностью и входя снова, каждый раз как удар, как признание, как обещание. Её пальцы впились в бёдра Гермионы, оставляя синяки, фиолетовые, болезненные, прекрасные. И Гермиона хотела этих синяков. Хотела следов. Хотела, чтобы утром было больно сидеть, чтобы всё тело помнило, чья она была этой ночью. — Быстрее, — прохрипела она, сжимая ногами талию Беллатрикс. — Пожалуйста. Я умру. Беллатрикс шумно выдохнула и ускорилась. Ритм стал жёстче, глубже. Она застонала низко, гортанно, когда Гермиона впилась ногтями в её спину, оставляя красные полосы, которые будут чесаться и болеть несколько дней. — Ты моя, — прошептала Беллатрикс, наклоняясь к её уху. Губы касались мочки, горячее дыхание обжигало шею. — Сейчас. В эту секунду. Только моя. Гермиона кончила. С криком, громким, отчаянным, в котором смешались имя Беллатрикс и ругательства, и что-то ещё, что она не сумела называть. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыни так, что побелели костяшки. В глазах потемнело: звёзды, вспышки, тьма. Сердце билось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Она не успела прийти в себя. Беллатрикс уже перевернула её, усадила сверху. Гермиона смотрела на неё, растрёпанную, с разметавшимися волосами, с блестящими глазами, с прикушенной губой и чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. Не желание. Власть. — Теперь ты, — хрипло сказала Гермиона. Не просьба. Требование. — Я хочу тебя. Беллатрикс замерла. Вгляделась в её лицо. Потом медленно, очень медленно кивнула. Гермиона вцепилась в чёрные волосы, притянула к себе и поцеловала, жадно, влажно, кусая губы, чувствуя, как та стонет ей в рот. А потом вошла в неё и мир обеих взорвался. Она брала её грубо. Отчаянно. С такой злостью, с такой жаждой доказать, что не просто ведомая, что она тоже умеет причинять боль, что она тоже может быть, может контролировать, может брать. Каждое движение не просьба, не мольба, а требование: смотри на меня, чувствуй меня, помни меня. Беллатрикс смотрела. Не отводила глаз. Её ногти скребли спину Гермионы, словно она была кошкой. Губы приоткрылись, тихие стоны, сдавленные, будто она боялась выпустить их наружу. — Я хочу тебя слышать, — прошептала Гермиона, наклоняясь к её уху. — Не сдерживайся. И Беллатрикс сломалась. Её стон был громким, хриплым, почти болезненным. Она кончила с закрытыми глазами, откинув голову назад, обнажая длинную бледную шею с тонкой голубой жилкой, бьющейся под кожей. И Гермиона, не думая, наклонилась и укусила её прямо там, где бился пульс. На вкус: соль, пот, кровь, жизнь. Они рухнули рядом. Мокрые. Разбитые. Молчаливые. В комнате пахло потом, сексом, лавандой и всё той же горькой полынью. Где-то за окном кричала сова. Тикали часы на каминной полке. Гермиона смотрела в потолок. В нём была трещина, длинная, извилистая, как молния.  Она считала её изгибы, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать, как медленно возвращается разум. Вместе с ним паника. Холодная. Липкая. Паника, которая сжимает горло и шепчет: ты переспала с врагом, ты переспала с женщиной, ты переспала с Беллатрикс Блэк, и тебе понравилось, понравилось, понравилось. — Не смей сбегать, — тихо сказала Беллатрикс. Она не открывала глаз. Лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и её голос был глухим, почти безразличным. Но Гермиона слышала, в этом «не смей» было что-то другое. Что-то, похожее на мольбу. Гермиона ничего не ответила. Она лежала и ждала, когда утро придёт. А с рассветом сбежала пока Блэк, видимо впервые, мирно и крепко спала.

***

Она игнорировала Беллатрикс неделю. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Она не отвечала на совы. Их было пять, все с разными интервалами, от коротких «ты где?» до длинных, написанных мелким, почти нечитаемым почерком, который она всё равно узнала бы из тысячи. Не открывала дверь, Беллатрикс стучала трижды. Гермиона слышала её шаги на лестничной клетке, слышала, как та задерживается у двери, как молчит, а потом уходит. На работе она брала дополнительные смены. Оставалась до полуночи. Перебирала старые дела. Сортировала пергаменты, которые не требовали сортировки. Ей было всё равно. Главное не оставаться наедине с собой. Гарри спросил в среду, в порядке ли она. — В полном, — ответила Гермиона, не глядя ему в глаза. Он не поверил. Но не стал давить. Драко на заседании в пятницу смотрел на неё с подозрением, прищурившись, склонив голову, как пёс, учуявший что-то неладное. — Ты выглядишь как дерьмо, Грейнджер, — сказал он после заседания, когда они остались вдвоём в пустом коридоре. — Спасибо, Малфой. Ты само очарование. — Не за что. Он не стал спрашивать подробности. Просто кивнул и ушёл, оставив её стоять у окна, смотреть на дождь и чувствовать, как внутри что-то гниёт. На третий день она поймала себя на том, что прокручивает в голове каждое прикосновение. Как пальцы Беллатрикс скользили по её животу. Как её губы шептали «ты моя» в ухо. Как она смотрела: сверху вниз, без намёка на безумие, только с голодом и чем-то ещё, что Гермиона боялась назвать. На пятый день она чуть не аппарировала к её дому. Стояла в гостиной, с палочкой в руке, сжимая её так, что побелели костяшки. Осталось только повернуться на месте и она там. Три секунды. Она уже почти сделала это. Остановила себя в последний момент. Упала на колени посреди ковра и просидела так час, глядя в одну точку. На седьмой день она разбила чашку. Обычное утро. Кофе. Маггловская кофейня через дорогу от Министерства. Она зашла за американо, как делала каждое утро. Женщина за соседним столиком подняла голову. Чёрные волосы, острые скулы, бледная кожа. Не Беллатрикс. Конечно, не Беллатрикс. Но сердце пропустило удар. Рука дрогнула. Чашка упала на пол и разлетелась на тысячу осколков. — Мисс, с вами всё в порядке? — спросила бариста. — В полном, — ответила Гермиона, доставая кошелёк, чтобы заплатить за разбитую посуду. — Абсолютно. В полном порядке. Она врала. На десятый день Беллатрикс нашла её сама. Поздний вечер. Министерство магии. Гермиона зашла в лифт с папкой отчётов под мышкой, с тяжёлой головой после очередного тяжелого дня, где она задерживалась на четыре часа больше положенного. Под глазами залегли тени. Волосы, небрежно собранные в пучок, лезли во все стороны. Она выглядела так же, как чувствовала себя. Разбито. Она нажала кнопку этажа. Лифт дёрнулся, поехал вниз и замер между третьим и четвёртым. Гермиона нахмурилась. Стукнула по кнопкам, ничего. Нажала кнопку вызова, тишина. — Аварийная система? — пробормотала она себе под нос. — Не может быть, здесь же новое оборудование… — Это не авария. Голос раздался прямо за её спиной. Низкий. Хриплый. Знакомый до мурашек, до того, как волосы на затылке встают дыбом, а сердце пропускает удар. Тот самый голос, который снился ей каждую ночь последние десять дней. Гермиона резко обернулась. Беллатрикс стояла в двух шагах. Чёрное пальто — дорогое, идеально сидящее по фигуре. Волосы убраны в низкий пучок, ни одной выбившейся пряди. Никакой мании в глазах, только холодная, выверенная ярость. И под ней что-то живое, дрожащее, то что Гермиона боялась назвать. Боялась даже думать об этом. — Как ты… — начала Гермиона. Голос сел. Она откашлялась. — Я работала здесь до того, как сесть в Азкабан. До того, как стать… — Беллатрикс сделала паузу, подбирая слово, — тем, кем меня считали. Я знаю каждый лифт, каждый люк, каждый потайной ход. Знаю, как остановить кабину и как заставить смотрителей смотреть в другую сторону. — Не в этом дело. — А в чём? Беллатрикс сократила расстояние. Прижала Гермиону к стене лифта, не больно, но так, что не двинуться. Её пальцы легли на плечи твёрдо, требовательно. Через ткань мантии Гермиона чувствовала их тепло. Кончики пальцев шершавые, с мозолями от палочки. И снова эта проклятая дрожь. По позвоночнику. По рукам. По ногам. Внизу живота снова тянуло, сладко, позорно, невыносимо. — Ты думаешь, — голос Беллатрикс был тихим, почти ласковым, но от него кровь стыла в жилах, — что можешь взять меня, а потом сделать вид, что ничего не было? Гермиона открыла рот. Ни одного звука не вышло. Губы пересохли. — Ты думаешь, — Беллатрикс наклонилась ближе, её губы почти касались уха Гермионы, горячее дыхание обжигало кожу, — что я позволю тебе разбить меня, как какую-то дешёвую посуду? Прийти, получить своё, а потом исчезнуть, потому что страшно? — Мне не страшно, — выдохнула Гермиона. Ложь. Гнусная, прозрачная, отвратительная ложь. Она сама слышала, как дрожит её голос. — Лжёшь, — Беллатрикс чуть отстранилась. Посмотрела прямо в глаза. И в её взгляде не насмешка. Не презрение. Только правда. Голая, как клинок. — Ты боишься, что я реальна. Что я не исчезну. Что я буду здесь каждое утро. Что я не Рон Уизли, который обещает ждать вечность, а через две недели уже трахает какую-то итальянку. Гермиона вздрогнула. Откуда она знает про Рона? Впрочем, неважно. Беллатрикс Блэк всегда знала больше, чем должна была. — Я не Рон, — повторила Беллатрикс, и каждое слово было как пощёчина. — Я не уйду. И не умру. Я буду здесь всегда. Прямо за твоей спиной. Ты можешь бегать сколько угодно, Грейнджер. Можешь прятаться за работой, за друзьями, за этим своим дурацким кофе. Но каждый раз, когда ты закроешь глаза, ты увидишь меня. Гермиона сжала челюсть так, что заныли зубы. — И каждую ночь, — Беллатрикс склонила голову, её губы почти касались губ Гермионы, на расстоянии одного вздоха, — ты будешь вспоминать, как кончала на моих пальцах, умоляя не останавливаться. Потому что я тоже помню. Каждый стон. Каждый синяк. То, как ты укусила меня за шею. Она помолчала. Улыбнулась той самой улыбкой, без безумия, без театральности, только правда. — И мне не стыдно. Папка с отчётами полетела вниз, пергаменты рассыпались по кафельному полу. Она смотрела в глаза Беллатрикс и чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты чудовище, — выдохнула Гермиона. Глаза защипало. Слёзы, проклятые, слабые, девичьи слёзы навернулись на глаза. Она не хотела плакать. Не перед ней. Не сейчас. — Ты чудовище, — повторила она, уже тише. Беллатрикс улыбнулась. — Твоё, — сказала она. И протянула руку. Гермиона смотрела на эту руку. На длинные пальцы. На шрамы. Старые, белые, от Азкабана? От битв? От того, что она делала с другими? На тёмные ногти, не лак, следы от пергаментов. На тонкое запястье, где билась голубая жилка. Она смотрела на женщину, которую должна была ненавидеть. На ту, кто рисковала жизнью. На ту, кто пахнет полынью и дымом. На ту, чьи волосы мягче, чем у любого человека, кого она знала. На ту, с кем беседы текут так легко, что забываешь дышать. На ту, от случайных прикосновений которой у неё подкашиваются колени. На ту, кто был в ней недавной, глубоко, жадно, до крика. На ту, от кого она сбежала. И кто пришёл за ней. Она протянула руку. Коснулась пальцев Беллатрикс и почувствовала, как те смыкаются вокруг её ладони. Твёрдо. Надёжно. Как будто никогда не отпустят. — Идём домой, — сказала Беллатрикс. Не спросила. Сказала. Гермиона кивнула. Двери лифта открылись, Беллатрикс щелчком пальцев вернула управление. В холле Министерства никого не было, поздний вечер, половина одиннадцатого, все уже дома. Мраморный пол блестел под ногами. Портреты старых министров провожали их недоумёнными взглядами. Они шли молча. Гермиона чувствовала тепло чужой ладони в своей. Чувствовала, как пальцы Беллатрикс чуть сжимаются, ритмично, успокаивающе. Как будто она боялась, что Гермиона исчезнет, если отпустит. У выхода, прямо перед камином для аппарции, Гермиона остановилась. — Если ты когда-нибудь сделаешь мне больно, — сказала она, глядя прямо перед собой. Голос был ровным. Тихим. Опасным. — Я убью тебя без магии. Своими руками. Медленно. Ты тоже сможешь сделать это, если я опять попытаюсь убежать. Беллатрикс не засмеялась. Не улыбнулась даже. — Договорились, — ответила она. И сжала её ладонь чуть сильнее. Они аппарировали вместе.

***

Она не спала. Беллатрикс Блэк вообще почти перестала спать после битвы. Слишком много звуков. Каждый шорох казался шагами, каждое дуновение ветра, голосом. Слишком много воспоминаний, того, что она сделала, того, что с ней сделали. Слишком много всего. Но в ту ночь она не спала не поэтому. В ту ночь она ждала. Сама не зная чего. Она сидела на подоконнике в старой шёлковой рубашке, поджав ноги, и смотрела на пустую улицу. Лондон спал. Где-то вдалеке слышалась сирена, маггловская скорая, кого-то везли в больницу. Кто-то умирал. Кто-то рождался. А она сидела и ждала. Когда в дверь постучали в три часа ночи, Беллатрикс уже была на ногах. Не удивилась. Не вздрогнула. Просто встала и пошла открывать. На пороге стояла Грейнджер. Пьяная. Злая. Красивая в своей ярости, как проклятие, как то самое проклятие, которое она когда-то изучала в запретной секции библиотеки. Красные щёки, растрёпанные волосы, глаза огромные, карие, с золотыми искрами, полные отчаяния и желания. И Беллатрикс подумала: вот оно. То, чего она ждала. То, чего боялась. — Ты виновата, — сказала Грейнджер. И Беллатрикс не стала спорить. Потому что она и правда была виновата. Не в том, в чём её обвиняли. Не в пытках, их не было. Не в шрамах, их тоже не было. А в том, что смотрела. На каждом заседании Ордена. Когда Грейнджер спорила с Кингсли о реформе магического права. Когда она наклонялась над картой, и её кудри падали на лицо. Когда она смеялась редко, но так, что в комнате становилось светлее. В том, что Беллатрикс специально расстёгивала на одну пуговицу больше, чтобы поймать её взгляд. В том, что ловила себя на мысли: если бы я могла начать всё заново, если бы можно было повернуть время вспять и сделать другой выбор. А потом Грейнджер поцеловала её. И мир перестал существовать. Беллатрикс помнила всё. Как вцепилась в эти кудри, мягче, чем представляла. Как вжала Грейнджер в стену, чувствуя, как бьётся её сердце: быстро, испуганно, нетерпеливо. Как прошептала «скажи нет» и молилась всем богам, в которых не верила, чтобы та не сказала. И Грейнджер не сказала. В спальне Беллатрикс позволила себе то, чего не позволяла никогда быть не сверху. Лечь под Грейнджер. Смотреть на неё снизу вверх, на эту девчонку, которая дрожала от желания, но брала её так, будто всю жизнь только этим и занималась. Когда Грейнджер кончила первый раз, Беллатрикс чуть не заплакала. Она не плакала с двенадцати лет, с тех пор, как мать впервые назвала её разочарованием. Но в тот момент, глядя, как Грейнджер выгибается под ней, как сжимает простыни, как стонет её имя, что-то сломалось в груди. Или, наоборот, срослось. Она хотела сказать: останься. Вместо этого сказала: не смей сбегать. Грейнджер не ответила. Утром Беллатрикс проснулась одна. Она знала, что так будет. Знала с самого начала. Такие, как она, не получают «остаться». Такие, как она, получают пустую половину кровати и запах чужого шампуня на подушке, который выветривается к обеду. Она села, обхватила колени руками и просидела так час. Не плача. Не думая. Просто существуя в пустоте. Я не Рон Уизли, думала она, глядя на смятые простыни, на следы ногтей на своей груди, на засос на шее, там, где Грейнджер укусила её. Я не буду ждать у двери с цветами. Но я и не исчезну. Она нашла её на десятый день. Выследила. Узнала её расписание, когда приходит в Министерство, каким лифтом пользуется, сколько минут тратит на кофе. Заблокировала кабину. И сказала всё, что должна была сказать. — Ты думаешь, что можешь взять меня, а потом сделать вид, что ничего не было? Грейнджер дрожала. Беллатрикс видела: страх, желание, стыд, всё смешалось в этих карих глазах, огромных, как озёра. — Ты чудовище, — прошептала та. Твоё— хотела сказать Беллатрикс. И сказала. Вслух. И поняла, что это правда. Она никогда не принадлежала никому. Ни Волдеморту, он владел её страхом и преданностью, но не ею. Ни мужу, тот был лишь фамилией, которую она носила, как ошейник. Ни светлой стороне, ни даже самой себе. Теперь — принадлежала. Грейнджер. Гермионе. Эта заучка с кудрявыми волосами, с неправильной кровью, с правильными принципами и абсолютно неправильной тягой к опасности. Когда Гермиона взяла её за руку в лифте, Беллатрикс почувствовала, как что-то тяжёлое, носившееся в груди двадцать лет, наконец упало. Она не верила в счастливую любовь. Она верила в сделку. В выбор. В то, что они обе выбрали друг друга, не вопреки, а благодаря всему, что было. Благодаря крови, боли, ненависти, которая оказалась такой тонкой гранью от любви, что её можно было перепутать. Дома, через полчаса после лифта, Гермиона без слов упала на кровать и уснула. Беллатрикс сидела рядом, смотрела на неё, на тени под глазами, на рассыпавшиеся по подушке кудри, на приоткрытые губы и думала. Я убивала.Я пытала. Я предавала. И теперь я здесь, смотрю, как спит девчонка, которая могла бы меня уничтожить. И не боюсь. Потому что она — моё наказание. И моё спасение. Она легла рядом. Не обнимая. Просто, близко. Так, чтобы чувствовать тепло. Утром Гермиона не сбежала.

***

Три месяца спустя Гарри позвал её на обед. Сказал, что просто соскучился. Гермиона знала, что это не «просто», потому что Гарри Поттер не умел врать без причины. У него дергалось левое веко, когда он врал. Сейчас дергалось. Она пришла в его дом в Годриковой Лощине. Тот самый, который они отстроили заново, своими руками, без магии, потому что Гарри сказал: «Я хочу чувствовать каждое бревно, каждую доску. Чтобы помнить». Гермиона помогала. Драко нет, тот стоял в стороне и давал советы, которые Гарри игнорировал с улыбкой. На пороге её встретил не только Гарри. Драко Малфой стоял у камина, помешивая чай в заварнике. Он выглядел так, будто жил здесь уже лет сто. В мягком сером свитере меринос, дорогой, явно не с Косой Аллеи. В домашних штанах. Без обычной своей брони из высокомерия и идеально завязанных галстуков. — Грейнджер, — кивнул он, не оборачиваясь. — Малфой, — ответила она, закрывая дверь. Гарри кашлянул. Гермиона посмотрела на него и всё поняла. По тому, как он смотрел на Драко. Мягко. Тепло. С той улыбкой, которую не замечаешь на своём лице. По тому, как его пальцы коснулись чужого локтя, когда тот протягивал чашку. Случайно? Нет, не случайно. По тому, как Драко не отдёрнул руку. Как замер на секунду и продолжил наливать чай, будто так было всегда. — Давно? — спросила она, садясь за дубовый стол. — Сразу после войны, — ответил Гарри. Он сел напротив, сцепил пальцы замком. И улыбнулся , той улыбкой, которую Гермиона не видела со времён их четвёртого курса. Счастливой. Спокойной. Беззащитной. — Я хотел сказать раньше. Но боялся. — Чего? — Что ты посмотришь на меня как на предателя. Гермиона хмыкнула. Иронично. Взяла чашку, фарфор, тонкий, с золотым ободком. Драко сел рядом с Гарри так близко, что их колени касались. — Рон знает? — спросила она. — Рону похуй, — буркнул Драко, помешивая свой чай. — Рону вообще на всё похуй, кроме своей итальянки, которая, кстати, уже четвёртая за полгода. Эту зовут Франческа. Или Федерика. Или как там их. Гарри толкнул его локтем. — Не будь занудой. — Я не зануда, я реалист. — Драко закатил глаза, но беззлобно, с той привычной лёгкостью, которая бывает только между своими. Гарри вздохнул. Посмотрел на Гермиону серьёзно и прямо. — Мы не поэтому тебя позвали. Ну, не только поэтому. Он помолчал. Драко положил ладонь ему на колено, просто, будто это было самым естественным жестом в мире. — Мы знаем про тебя и Блэк. Гермиона замерла с чашкой у губ. — Кто сказал? — Никто, — Гарри покачал головой. — Я сам видел. Вышли из камина в Министерстве вместе. Она поправила твой воротник. Ты не отдёрнулась. Ты засияла и улыбнулась. — Я не слепой, Гермиона. Гермиона поставила чашку. Посмотрела в окно за ним шёл снег, белый, чистый, укрывающий грязь Лондона. — И как ты… — она не знала, как закончить вопрос. Как ты это принял? Как ты не убил меня за это? Как ты смотришь мне в глаза? — Я думал, что сойду с ума, — честно сказал Гарри. — Первую неделю. Не спал. Ходил по комнате. Драко боялся, что я себе что-нибудь сделаю. Драко не подтвердил, но и не опроверг. Только сжал пальцы на колене Гарри чуть сильнее. — А потом, — продолжил Гарри, — я вспомнил, сколько людей я простил. Снейпа. Малфоя. — Он кивнул в сторону Драко. — Даже Петтигрю — не простил, но понял. Блэк рисковала жизнью. Без неё мы бы проиграли. Это не отменяет того, что она сделала. Но это значит, что она изменилась. Я не буду врать, я не фанат твоей Блэк. Но… — он помолчал, подбирая слова. — Она не такая, как другие. Она выбрала тебя. Это другое. Это всегда другое. Гермиона смотрела на них. На Гарри, с его бездонной способностью прощать, с его израненным сердцем, которое всё ещё умело любить. На Драко, с его циничной, но честной прямотой, с его защитными механизмами, которые он опускал только рядом с одним человеком. — Вы не будете меня отговаривать? — спросила она тихо. — А толку? — усмехнулся Драко. — Ты Грейнджер. Если ты что-то решила, весь мир может катиться к дементорам. Уизли  пробовал спорить с тобой на пятом курсе. Чем кончилось? — Она полгода не разговаривала с Роном, — улыбнулся Гарри. — Вот именно. Гарри положил ладонь на её руку, тёплую, знакомую, такую родную. — Будь осторожна, — сказал он тихо. — Я не буду врать, что мне легко. Но… — он запнулся. Посмотрел на Драко, потом снова на неё. — Я видел, как она смотрит на тебя. Когда думает, что никто не видит. Это не взгляд убийцы. Гермиона не заплакала. Но была близко. — Спасибо, — сказала она. Голос сел. — Не благодари, — буркнул Драко, отворачиваясь к окну. — Если она сделает тебе больно, я сам её прикончу. Даже если она моя тетя. И Поттер поможет мне спрятать тело. У нас уже есть план. — У нас есть план? — переспросил Гарри. — Появится. Они пили чай. Говорили о работе, Гарри брал отпуск в аврорате, слишком много дел, слишком много нервов. О погоде, снег обещали на всю неделю. Она ушла от них с лёгкостью в груди. И с мыслью, что мир действительно изменился. А она — изменилась вместе с ним.

***

Полгода спустя. Утро на кухне Гермиона просыпается от того, что кто-то дышит ей в затылок. Это всё ещё странно. Через шесть месяцев — странно. Чувствовать чужое тепло, чужой ритм дыхания, чужую руку, тяжело лежащую на её талии. Она привыкла просыпаться одна. Привыкла контролировать каждый сантиметр своего пространства: кто входит, кто выходит, кто касается, кто нет. Теперь пространство делится. И она не знает, как к этому относиться. Беллатрикс спит. Это единственное время суток, когда она выглядит почти безобидной. Ресницы — длинные, тёмные, лежат на бледных щеках. Волосы разметались по подушке, чёрные, мягкие, блестящие даже в тусклом утреннем свете. Губы приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. Во сне она не скалится, не усмехается, не сверкает глазами. Не играет роли; ни безумной убийцы, ни раскаявшейся грешницы, ни опасной любовницы. Она просто — женщина. Уставшая. Своя. Гермиона осторожно выбирается из кровати. Ноги касаются холодного деревянного пола,  Беллатрикс ненавидит ковры, говорит, что в них живёт пыль и прошлое. Она натягивает первую попавшуюся рубашку, Беллатрикс, чёрную, шёлковую, ту самую, с двумя расстёгнутыми пуговицами. И идёт на кухню. Их кухня. Странное слово. Маленькая, тёплая, с окном во двор, где по утрам собираются бродячие кошки. Беллатрикс подкармливает их, хотя ворчит и называет «нахлебницами». Гермиона купила им миски. Беллатрикс сделала вид, что не заметила. Она ставит чайник. Смотрит в окно. Лондонское утро — серое, влажное, с мелким дождём. Где-то лает собака. Сосед сверху включает радио на полную громкость, маггловское, попса. Беллатрикс каждое утро обещает «поговорить с ним». Каждое утро забывает. Гермиона улыбается сама не замечая. Чайник закипает. — Ты стоишь у плиты босиком, —раздаётся хриплый голос сзади. — Простынешь. Она оборачивается. Беллатрикс стоит в дверях кухни. Растрёпанная, волосы торчат во все стороны, как у совы после шторма. В трусах и ее майке. На шее след от укуса. Полузаживший. Фиолетовый, с желтизной по краям. Скоро поставит новый. — Ты носишь мою рубашке, — Беллатрикс усмехается, прислоняясь к косяку. — Это почти символично. — Заткнись и пей кофе, — бурчит Гермиона, протягивая кружку. Беллатрикс берёт. Их пальцы касаются. Не случайно. Эти касания никогда не были случайными, с первого дня. Беллатрикс задерживает ладонь на секунду дольше, чем нужно. Большой палец скользит по тыльной стороне Гермиониной руки коротко, почти незаметно. Мурашки. Каждый раз. — Сегодня у нас ужин с Поттером и Малфоем, — напоминает Беллатрикс, садясь за стол. — Твой геройский бывший, кажется, тоже будет. Итальянка номер пять обещала прийти. — Шесть, — поправляет Гермиона, садясь напротив. — Что? — Шесть итальянок. Ты пропустила Джульетту. Это была третья. — Ах да, Джульетта. — Беллатрикс делает глоток кофе. — Та, которая плакала, когда Рон сказал, что не любит оперу. — Она плакала, потому что он назвал Паваротти «толстым мужиком, который орёт». — Святые предки. — Беллатрикс качает головой. — И как ты вообще с ним встречалась? Гермиона пожимает плечами. — Мы не встречались, Белле и я была молодой и глупой. — Это было три года назад. — Я сказала молодой и глупой, а не в прошлой жизни. Беллатрикс смеётся низко, хрипло, по-настоящему. Так, что возле глаз появляются морщинки, маленькие, лучистые, очень человеческие. Гермиона смотрит на неё и думает: я никогда не устану это видеть. — И всё равно он смотрит, — замечает Беллатрикс, возвращаясь к серьёзному тону. — На встречах. На тебя. Будто ты его вещь, которую у него украли. — Пусть смотрит, — Гермиона берёт кружку в обе ладони, греет пальцы. — Мне больше не тошно. Теперь просто… жаль. Что он так и не вырос. Что он застрял в шестнадцати годах, а мы все ушли вперёд. — Ты ушла вперёд, — тихо поправляет Беллатрикс. — Остальные просто разбежались в разные стороны. Гермиона молчит. Потом ставит кружку. — Знаешь, что я поняла за эти девять месяцев? — Что кофе утром — гениальное изобретение магглов? — Нет. — Гермиона смотрит на неё. Прямо. Серьёзно. — Что я не хочу тебя исправлять. Не хочу делать из тебя «нормальную». Я просто… хочу быть рядом. Даже когда ты бесишь. Даже когда ты просыпаешься с таким лицом, будто мир должен тебе миллион галеонов. Даже когда ты подкармливаешь кошек и говоришь, что это не ты. — Это не я — ворчит Беллатрикс. — Это ты. Беллатрикс отводит взгляд. Смотрит в окно. На дождь. На кошек, которые уже собрались у крыльца, трое, рыжий, чёрный, пёстрый. — Я не заслужила тебя, — говорит она тихо. — Я знаю, что не заслужила. Знаю, кто я. Что я сделала. Кого… — голос срывается. Она замолкает. Сглатывает. — Но я буду делать всё, чтобы стать той, кто заслуживает. Если это вообще возможно. Гермиона встаёт. Перегибается через стол. Берёт лицо Беллатрикс в ладони и целует, в висок, скулу, подбородок. Чувствует, как чужая кожа горячая под пальцами. Как чужие ресницы дрожат, едва заметно. — Не надо заслуживать, — говорит она. — Просто будь. Это уже достаточно тяжело. И целует её. Нежно. Без надрыва. Без крови. Без отчаяния. Так, как целуют человека, с которым собираются прожить долго. Медленно. Вкусно. С закрытыми глазами, чтобы чувствовать только губы, только дыхание, только тепло. Беллатрикс отвечает. Её пальцы ложатся на затылок Гермионы, мягко, почти благоговейно. Они целуются на кухне, под звук дождя за окном, под мяуканье бродячих кошек, под далёкую попсу из радио соседа сверху. И это не идеально. Это — просто. Просто — жизнь. Беллатрикс отстраняется первой. Улыбается той улыбкой, без маски, без защиты. — Договорились, — шепчет она. За окном встаёт солнце. Сквозь тучи, сквозь дождь, пробивается золотой луч, падает на кухонный стол, на две кружки с чаем, на сплетённые пальцы. Лондон просыпается. А они сидят на кухне,  в чужой одежде, с растрёпанными волосами, с кофе, который остыл и не знают, что будет завтра. Но это уже не пугает. Они прошли войну. Они прошли друг друга. Всё остальное — мелочи.

— Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»