Отражённый свет луны

Карл Гейзенберг так долго не мог вернуть себе свободу, что теперь параноидально опасался, что её снова отнимут. Кому-нибудь точно захочется заполучить экземпляр биооружия всё более и более редкого вида после уничтожения источника мутамицелия. Он был уверен, что даже в его новом тайном убежище — посреди безымянной пустоты на карте — за ним следят, выжидая шанс. Карл Гейзенберг так долго жил ради мести, что уже не умел иначе. Падение тирании Миранды, свершившись, оставило вакуум на месте прежней цели существования. К тому же, он привык оправдывать этим всё, и теперь стало нечем, а он категорически не хотел допускать, что для остальных был ничем не лучше неё — да и даже не подумал бы, но первоначальное неожиданное недоверие Итана пошатнуло его картину мира. Кризис пустил корни так глубоко, что позавидовал бы его бывший подземный дом. Новый смысл жизни был ясен. Мстить за разрушенную Фабрику. Мстить за Уинтерса. Мстить всем, кто помогал Миранде — особенно Соединениям, какими бы ни были их мотивы. Доказательств её недолгого сотрудничества с ними было достаточно, чтобы на них тоже распространилась его ненависть, которой Карл дышал так же, как физически мёртвого Итана держала живым любовь... а ещё он превосходно умел оживлять покойников кое-чем менее абстрактно-поэтическим. Этот, впрочем, был необычным. И дело не в том, сколько усилий пришлось приложить, чтобы собрать информацию, отследить его и забрать с места гибели. Гейзенберг, вскрывавший многих и разных, впервые видел такие здоровые органы для предполагаемого возраста, такие неестественно ровные идеальные зубы и остальные странные нелогичности. Например, это было тело тренированного атлета, но слишком худое, не набравшее мышечную массу, которая должна была увеличиться от сопротивления нагрузкам; словно с самого начала ничто не представляло для его силы достаточно трудного вызова, заставившего бы мускулы адаптироваться и расти. Фантастическая скорость регенерации, даже остаточной и угасающей, так сопротивлялась разложению, что материал остался в великолепном состоянии. Зрачки реагировали не по-человечески, когда заинтригованный реаниматор проверял возвращающиеся признаки жизни. А главное, будучи мастером инженерии на пересечении плоти и рукотворных механизмов, Гейзенберг сказал бы, что всё казалось подозрительно... искусственным. Имитацией с упущенными этапами обычного развития и с попытками намеренных поправок. Основой явно был мутант с редчайшим стабильным Уроборосом. Но что-то обратило действие всего, что в Уроборосе было от вирусов Спенсера, оставив только то, чем Вескер дорабатывал и улучшал свой opus magnum — гены испанских плагас и всевозможные прочие страницы истории биотерроризма, всё равно продолжающие бороться за жизнь обезглавленного тела. Было в этом что-то, очень точно и иронично отражающее действительность после падения Амбреллы. А Карл собирался добавить ещё больше злой иронии: помочь регенерации любимым козырем Соединений — Плесенью, чью прелесть их агент теперь должен был ощутить на самом себе.