Стикеры

Весеннее солнце пробиралось сквозь густые облака, стараясь показаться на небе всему населению столицы и порадовать скорыми тёплыми деньками. Вот только Павловой Ирине Алексеевне было не до веселья. Женщина сидела на кухне, медленно допивая кофе. Её зелёные глаза, не отрываясь, смотрели на цветы в вазе, которых ещё вчера здесь не было. Красивые розовые хризантемы очаровывали своим видом. Рядом висел жёлтый стикер.       «Цветы, как женщины, такие же нежные и хрупкие, которым нужна забота и любовь»        — Садовод из тебя, Гена, как из Джорджика хирург, — вздохнула Ира, поднимаясь из-за стола, чтобы вылить из вазы большую часть воды, которая только усугубляла ситуацию для хризантем. — Но зато в женщинах, Геннадий Ильич, вы, оказывается, разбираетесь лучше них самих.        Поставив вазу на место, Павлова прошла в гостиную и села на диван, поджав под себя ноги. Прибежал пёсик, который запрыгнул к хозяйке и устроился рядом с ней. Женская рука чесала любимца за пушистым ушком. Джордж прикрыл глаза от удовольствия. Другой рукой Ирина взяла пульт от телевизора и включила его, чтобы хоть чем-то занять себя.        ***        Шли дни. Ирина Алексеевна изо дня в день просыпалась одна и так же засыпала. В некогда уютной квартире было очень тоскливо и холодно. Они с Геной продолжали игнорировать существование друг друга, словно так и надо было. Мужчина вечно пропадал в университете, а когда приходил, то она уже давным-давно спала. Причина их молчания была проста и одновременно сложна – невысказанные обиды, недопонимание, накопившиеся за год совместной жизни, словно невидимая стена между ними. Они жили в одном доме, но казалось, что между ними – целая пропасть.        Ирина Алексеевна, будучи человеком тонко чувствующим, ощущала эту дистанцию особенно остро. Но слова не шли. Они застревали где-то в горле, когда та собиралась дождаться мужа после работы. Геннадий Ильич, в свою очередь, видел, как страдает его жена. Он знал, что его молчание ранит её, но сам не мог найти нужных слов, чтобы прорвать эту тишину. Он чувствовал себя виноватым, но гордость и упрямство не позволяли ему сделать первый шаг.        Наверное, единственным радостным событием в их отношениях были ярко-жёлтые стикеры, расклеенные по всей квартире и написанные почерком Кривицкого. Сначала они вызывали отторжение у Павловой. Сколько им лет, чтобы играть в эти детские игры? Но каждый день Геннадий Ильич находил новое место для своего послания. На кухонном столе, на прикроватной тумбочке, на экране телевизора. Стикеры становились их невидимыми нитями, связывающими их в этой тишине. Ирина Алексеевна, хоть и не отвечала, но каждый раз, находя новый маленький квадратик, чувствовала, как в её сердце зарождается крошечная искорка тепла. Она знала, что муж не забыл о ней, что он пытается достучаться до неё, пусть и таким необычным способом.        Как-то ночью Ира решила дождаться Гену с работы. Она лежала в постели в полной темноте, как вдруг послышался щелчок, и входная дверь открылась. Женщина слушала, как Кривицкий разувается, скидывает с себя сумку и пиджак, а затем скрывается в ванной.        Павлова тихо встала с кровати и прошла на кухню. Она приготовила потрясающую рыбу в духовке, которую просто обязан попробовать Геннадий. Она знала, что он проголодается за весь день и домашняя еда быстро исправит ситуацию. Ирина наложила в тарелку запечённую рыбу вместе с гарниром из картофельного пюре и поставила в микроволновую печь. Найдя в шкафчике розовые стикеры и фломастер, написала:       «Поешь! Иначе будет живот болеть из-за постоянных перекусов на работе.       P.S. Приятного аппетита»        Наклеив стикер на микроволновку, Павлова включила электрический чайник и ушла обратно к себе.        Уже будучи на грани сна и реальности, она услышала на кухне звон столовых приборов и звук микроволновой печи. Ира была уверена, что, читая её записку, Гена нежно улыбался и решался прийти к ней в комнату поговорить. Так и случилось. Вот только женщина не увидела, как тихо приоткрылась дверь комнаты, в которой она лежала, и как ласково на неё смотрел мужчина, держа розовый стикер в руках, потому что та заснула.        ***        Павлова не появлялась на работе больше недели. Она просто не понимала, как может прийти туда и пытаться что-то объяснить всему персоналу и не только. Коллеги из Склифа писали и звонили ей чуть ли не каждый день, но женщина игнорировала каждое сообщение. Вот и сейчас, сидя на диване, её отвлекали исходящие от телефона уведомления. Бросив просмотр какого-то боевика, Ирина Алексеевна взяла сотовый в руки. Множественные сообщения от коллег из Склифосовского об одном и том же заставили Павлову напрячься. Больше всего сообщений было от Максима Юрьевича.       

Максим Юрьевич

онлайн

       — Ирина Алексеевна, здравствуйте. — Я понимаю, что у вас нет желания общаться со мной, но вы должны это видеть.       *ссылка* — Простите, что тревожу вас напрасно, но это очень важно. В частности, это относится к вам и Геннадию Ильичу. — Кстати, о нём. Он передал вам, что я заходил вчера? Интуиция подсказывает мне, что навряд ли. В таком случае, Ирина Алексеевна, обязан вам сообщить, что в больницу нагрянула проверка из Министерства. Они хотят видеть вас. Я как могу прикрываю вас, но вы же понимаете, что держать их в неведении не смогу вечность. Пожалуйста, возвращайтесь на работу. Мы что-нибудь придумаем. Вы очень нужны.        Главврач читала сообщения от своего секретаря и мысленно благодарила за то, что тот помогает Склифу, пока она сама не в состоянии руководить. Неизвестная ссылка привлекла её внимание. Она нажала на неё, и на экране появилась прямая трансляция.        ***        День у Геннадия Ильича с самого утра не задался. Утром он чуть не проспал будильник, который звенел, чтобы оповестить преподавателя, что тому пора ехать на работу. Будучи уже в машине такси, водитель резко затормозил, из-за чего кофе, который Кривицкий купил в ближайшей около дома кофейне, выплеснулся на его белоснежную рубашку. Пытаясь хоть как-то исправить ситуацию, он только сильнее размазал пятно. Проклиная всех и вся, мужчина попросил высадить его около магазина с одеждой. Всё-таки он едет в высшее учебное заведение, а это значит, что вид у него должен быть соответствующий. Купив за неплохие деньги новую вещь, бывший хирург вышел из магазина и кинул быстрый взгляд на свои часы. У него было полчаса, чтобы добраться до места работы и успеть на лекцию.        Подходя ближе к университету и собираясь перейти дорогу, Геннадий Ильич увидел большую машину, что встала посреди двора. Ничего не предполагая, мужчина огляделся по сторонам и быстро прошёл по пешеходному переходу. Собираясь обойти машину и пройти к дверям здания, на Кривицкого обрушились ослепительным каскадом фотовспышки. Он зажмурился, инстинктивно выставив вперед портфель с лекциями, словно щит.        — Геннадий Ильич! Один вопрос! — выкрикнул молодой человек в помятой куртке, буквально сунув микрофон Кривицкому под нос. — Это правда, что у Павловой Ирины Алексеевны случился рецидив психического расстройства прямо на конференции в Нижнем Новгороде?        — Отойдите, пожалуйста, — тихо, но твердо произнес Геннадий, пытаясь пробиться к зданию.        Но «акулы» желтой прессы почуяли кровь. Их было шестеро — оператор с камерой на плече, двое с телефонами и три корреспондента, соревнующихся в наглости. Они окружили его плотным кольцом, лишая личного пространства.        — Скажите, как муж и бывший коллега, — вклинилась крашеная блондинка, наступая ему на ботинок, — вы считаете, что женщина с таким диагнозом имеет право возглавлять главный институт скорой помощи страны? Или вы покрываете её некомпетентность?        Кривицкий почувствовал, как внутри него закипает благородная ярость хирурга, привыкшего к дисциплине и уважению. Его руки, которые когда-то ювелирно шили кожу лица, задрожали не от страха, а от унижения за жену.        — Моя жена — выдающийся хирург, — чеканя каждое слово, ответил он, стараясь не смотреть в объективы. — И то, что вы делаете, — это стервятничество.        — Стервятничество — это скрывать правду от пациентов! — выкрикнул кто-то из толпы. — Посмотрите в камеру! В сети пишут, что вы подали на развод из-за её агрессивных вспышек. Это так? Вы боитесь её дома?        Они не давали ему идти. Когда Геннадий попытался ускорить шаг, один из фотографов забежал вперед и начал пятиться, щелкая затвором буквально в десяти сантиметрах от лица Кривицкого.        — Геннадий Ильич, ну же! Дайте нам заголовок! «Муж Павловой боится возвращаться домой»? Или «Павлова в изоляции»? Соседи говорят, вы живете в разных комнатах!        Кривицкий попытался нырнуть в толпу студентов, спешащих на пары, но журналисты не отставали. Один из них бесцеремонно схватил его за локоть:        — Послушайте, Кривицкий, мы всё равно узнаем. Лучше расскажите сами, сколько панических атак было у неё за последнюю неделю? Она принимает транквилизаторы? Геннадий Ильич резко остановился. Он выпрямился, став выше и строже. Взгляд некогда мягкого и спокойного хирурга стал метать молнии.        — Уберите руки, — его голос стал ледяным. — Если вы сейчас же не прекратите преследование, я буду вынужден обратиться в полицию и подать иски о защите чести и достоинства. И поверьте, моих юридических знаний и связей в медицинском мире хватит, чтобы ваша карьера закончилась раньше, чем эта лекция.        На секунду наступила тишина. Журналисты замешкались, не ожидая такого отпора от «мягкого профессора». Пользуясь этой заминкой, Геннадий Ильич быстро исчез в дверях университета. Студенты, наблюдавшие за всем этим, а некоторые даже снимавшие на телефоны, не спешили уходить. Уж слишком интересно было узнать подробности жизни их нового преподавателя.        Геннадий Ильич же как можно быстрее дошёл до своего кабинета, не обращая внимания на взгляды студентов, и закрыл дверь, тяжело вздохнув. Он медленно подошёл к столу, положил портфель с лекциями и сел на стул. Прикрыв веки, мужчина старался прийти в себя после назойливых журналистов. Несколько глубоких вдохов и выдохов немного помогли. Мужская ладонь поднялась к груди и через ткань одежды дотронулась до сердца. Он чувствовал сердцебиение во всём теле. В висках начинала зарождаться ноющая боль. Похоже на давление.        Где-то завибрировал телефон. Кривицкий вынул его из кармана пиджака и слегка трясущимися руками включил. Пришло уведомление от новостного портала. Заголовок гласил:       «Муж «железной леди» Склифа в панике сбегает от прессы: Павлова довела супруга до срыва?»        Геннадий Ильич горько усмехнулся. Ему было плевать на себя. Его мучила только одна мысль: лишь бы Ирина не увидела этот бред. Лишь бы она увидела тот жёлтый стикер на соседней стороне кровати с его признанием в любви к ней и, хотя бы на секунду почувствовала себя в безопасности.        В дверь резко постучали, а затем приоткрыли. Голова третьекурсника высунулась в кабинет.        — Геннадий Ильич, у нас будет лекция? Можно войти?        Мужчина положил телефон на стол, привстал и кивнул головой, показывая рукой, чтобы студенты в белых халатах и шапочках прошли внутрь. Заинтересованные глаза ребят смотрели на своего профессора, который выглядел немного бледноватым из-за этой ситуации на улице. Когда же все расселись по местам, Кривицкий раздал задания по прошлой теме, чтобы те делали их самостоятельно, а сам сел за стол. Сил вести новую лекцию не было. Он нашёл свои таблетки в сумке, взял их и небольшую бутылочку воды, которая всегда лежала у него в ящике в столе, и вышел из кабинета, чтобы принять.        ***        Павлова, не отрывая взгляда от телефона, смотрела на трансляцию прямо из университета Кривицкого. Даже сквозь экран она чувствовала растерянность и злость Гены. Его твёрдые слова, пытающиеся образумить журналистов, не давали никакого результата.        — А сейчас мы увидели, как бывший коллега и по совместительству муж Павловой Ирины Алексеевны не смог дать чёткого ответа на наши вопросы, — камеру перевели на молодого парня, который держал микрофон. — Что же скрывает от нас главврач института Склифосовского? Почему её до сих пор не сняли с должности? В чём выгода Кривицкого прикрывать свою жену со страшной болезнью? Всё это вы узнаете в наших следующих выпусках. С вами были «Главные новости столицы». До новых встреч.        Трансляция резко оборвалась. Ирина выключила телефон и немигающим взглядом буравила стену впереди себя. В голове крутилось множество мыслей, которые вновь начинали давить. Встав с дивана, женщина нашла таблетки и выпила их. Она оперлась руками о стол и пыталась думать. Ничего не выходило. Больше всего она боялась привлечь к своей беде близких.        — Гена!        Павлова нашла свой телефон и зашла в контакты. Захотелось позвонить ему. Узнать, как он и что с ним. Услышать родной тёплый голос, который успокаивал своей мягкостью и лёгкой хрипотцой. Она собиралась набрать его номер, но остановилась. Вдруг у него началась лекция, а тут она со своим звонком. Что если после нападения прессы он не хочет её слышать? Или он всерьёз задумался о разводе, о котором ему сказали журналисты? Зачем ему жена, которая притягивает одни беды, и сама не в состоянии разобраться с ними? Ирина Алексеевна села на диван, нервно теребя в руках сотовый. Она волновалась за него так сильно, что готова была сейчас же собраться и приехать к нему.        Резко встав с дивана, женщина подошла к окну, осторожно отодвинув штору. Во дворе было тихо, но Павлова была уверена: стоит только ей выйти на улицу, они появятся. И тогда всё снова начнётся. Ирина Алексеевна прикрыла глаза. Ей нужно было найти выход. Выход из этой ситуации, из этой изоляции. Неожиданно зазвенел телефон, из-за чего главврач вздрогнула. Подойдя ближе, женщина посмотрела на загоревшийся экран. Максим Юрьевич. Подумав несколько секунд, она всё же взяла трубку.        — Ирина Алексеевна, Боже мой, ну наконец-то! — послышался облегчённый голос секретаря.        — Я вас слушаю, Максим Юрьевич, — отстранённо ответила Павлова.        — Вы смотрели эфир, который я вам прислал?        Главврач тяжело вздохнула, медленно села на стул на кухне и ответила: — Да, я видела.        — Я думаю, вы понимаете, что так продолжаться больше не может. Нужно что-то предпринимать. Вы же не хотите, чтобы вас сняли с должности главврача? — продолжал мужской голос.        — Не хочу, — глухо произнесла Ирина. — У меня есть идея, как исправить вашу ситуацию. Не знаю, насколько она рабочая, но попробовать стоит. Нам нужно встретиться, — секретарь говорил уверенно и внушал доверие. — Максим, вы сами несколько минут назад прислали мне видео. Я не смогу выйти из дома, уж тем более сидеть с вами в каком-нибудь кафе. Пресса следит за мной. — Я пришлю за вами машину. Вы сядете в неё, и водитель привезёт вас в нужное место, где никакие журналисты нам не помешают.        Павлова затихла, пытаясь трезво оценить его идею. Максим Юрьевич всегда был полезным, но она знала: он ведет двойную игру. Несколько дней назад она видела его с Гончаровой, когда тот передавал ей какие-то документы. Он, конечно, позже извинился, но полноценно доверять секретарю Ирина Алексеевна не была намерена. Если она сейчас поедет к нему, то окажется в руках мужчины. Это может быть не спасение, а ловушка: компромат, запись разговора, окончательное свержение с поста главврача. — Ну так что? Решайте, Ирина Алексеевна. Либо полностью растоптанная репутация и никакого уважения среди коллег, либо смягчение вашего приговора и отпуск минимум на две недели, чтобы все успокоились. Она невольно посмотрела на холодильник. Там красовался стикер Геннадия, который она нашла сегодня утром на подушке, а потом приклеила на видное место. Строчки мужа наполняли её душу чем-то светлым и уютным.       «Доброе утро, жена! Ещё не ушёл на работу, а уже скучаю по тебе. По нам. Бесконечно люблю и целую!»        Глаза почему-то стали мокрыми. То ли от того, что Гена до сих пор оставался рядом с ней, старался поддержать её и поднять настроение, то ли от того, что ей придётся уехать втайне от него к Максиму, чтобы попытаться спасти себя. Она не могла ему сказать. Не сейчас. Кривицкий и так пострессовал с этими журналистами. Пора с этим заканчивать и выбираться из этого дна, но только без Геннадия. Он должен понять её. Всегда же понимал.        В телефоне кто-то пытался достучаться до женщины. Голос секретаря был настороженным от длительной тишины. — Да, Максим Юрьевич, я здесь, — Ирина Алексеевна торопливо вытирала редкие дорожки слёз, ещё не успевшие скатиться к подбородку. — Высылайте машину. Я еду. Страх панической атаки был силен, но боязнь потерять власть и репутацию — еще сильнее. Она решила, что сможет переиграть Максима на его поле, если тот будет играть не по правилам. *** Ирина стояла возле двери квартиры Максима Юрьевича и никак не решалась позвонить. Рука будто нарочно останавливала её перед звонком. Она выдохнула, поправила и так уложенные белокурые волосы и снова подняла руку к звонку. Дверь резко отворилась, и её встретил секретарь. — Ирина Алексеевна, ещё раз здравствуйте. Прошу, входите, — мужчина чуть отошёл, приглашая войти в его обитель. Когда Ирина Алексеевна переступила порог квартиры, её первой мыслью было: «Как здесь спокойно». После холодного блеска операционных и стерильных коридоров этот интерьер обволакивал, как тёплое одеяло. Но уже через минуту хирургическое чутьё Павловой, привыкшее замечать мельчайшие патологии, забило тревогу. Квартира казалась воплощением домашнего очага.        Мягкий янтарный свет от многочисленных торшеров с тканевыми абажурами создавал глубокие, уютные тени. В воздухе плыл едва уловимый домашний аромат свежего кофе и корицы. Глубокие кресла, обитые вишнёвым бархатом, маленький стеклянный стол, заваленный какими-то папками с документами, и открытый ноутбук с интересным содержимым. Ирина ступила на пушистый ковёр в гостиной, в котором утопали ноги. На камине (пусть и электрическом, но очень реалистичном) мирно потрескивали поленья.        Павлова огляделась. В этой идиллии была пугающая симметрия. Книги на полках стояли строго по росту и цвету, словно их никогда не открывали. На стенах висели картины — классические пейзажи, но в них не было жизни, только холодная техника. И самое странное — в квартире не было ни одной личной фотографии. Ни родителей, ни друзей, ни самого Максима. Это был не дом человека, а идеально выстроенная декорация для того, чтобы усыпить бдительность гостя. — Присаживайтесь, — кивнул мужчина на удобный и на вид мягкий диван, идя на кухню, которая была совмещена с гостиной. — Вам чай, кофе? Женщина медленно прошла вслед за секретарём, продолжая оценивать интерьер. — Кофе, если не сложно, — главврач села и поставила сумочку на пол возле дивана, которую всё это время держала в руке. — Так о чём вы хотели поговорить со мной? Вы сказали, у вас есть план, — без прелюдий начала Павлова, рассматривая книги и бумаги, что лежали прямо перед ней. Странно. Там, среди стопки медицинских журналов, лежал блокнот Анны Петровны — её психолога. Не успев рассмотреть интересную вещицу как следует, Максим, держа в руках два стакана с кофе, подошёл к начальнице и поставил напитки на небольшой столик. Заметив беспорядок на столе, секретарь одним движением собрал всё в кучу и убрал в шкафчик. Ирина Алексеевна внимательно следила за действиями помощника. Он вёл себя крайне подозрительно. Или, быть может, ей всё это казалось. — Вы простите меня, что в доме не прибрано. Я сам только недавно приехал из Склифа и спонтанно пригласил вас обсудить наши с вами дальнейшие действия, — мужчина сел в кресло напротив Иры, взяв в руку стакан с кофе и сделав небольшой глоток. Ирина, смотря на него, тоже взяла чашку в руки и отпила содержимое. Кофе оказался вполне приятным на вкус. Но отвлекаться было нельзя. Нужно было выяснить детали плана, который придумал Максим. — План, Максим Юрьевич. Я жду, — игнорируя его предыдущие слова, произнесла женщина, закидывая ногу на ногу и переплетая руки в замок. — Хорошо, — поджимая губы и ставя кружку обратно на столик, произнёс секретарь. — Вы должны приехать завтра на работу и дать официальное небольшое интервью прессе о том, что с вами произошло в Нижнем Новгороде. Допустим, у вас случился гипертонический криз на фоне сильного переутомления. Скажем, что вы оперировали пять часов подряд, а потом поехали на конференцию. Также вас относительно недавно назначили главным врачом, поэтому вы ещё не привыкли к новому месту. Я более чем уверен, что СМИ проглотят это. — Пусть будет так. Что дальше? — Вас вызовут в Министерство и потребуют отстраниться от должности на какое-то время, но я попробую с помощью своих связей смягчить ваш приговор двухнедельным отпуском. Вы уедете. Желательно подальше от Москвы. Затем, Ирина Алексеевна, вы должны будете залечь на дно и ждать, когда всё утихнет. Выслушав план до конца, Павлова почувствовала, как в голове закрутились шестерёнки: она старалась разобраться и не попасться в очередную ловушку судьбы. Всё выглядело уж слишком чисто и с минимальными последствиями как для неё, так и для больницы, которой та заведовала. — И кто же будет вместо меня, пока я буду отстранена от дел? Мужчина чуть наклонился вперёд, глядя в глаза своей начальнице. Ира невольно отметила, как изменился его взгляд. Его глаза блестели от странного, фанатичного восторга. Это не был взгляд подчинённого. Максим смотрел на неё так, будто она была ценным экспонатом, который наконец-то попал в его частную коллекцию. — А это не имеет смысла, Ирина Алексеевна, — его голос внезапно понизился до шёпота. — Сейчас самое главное — скрыть вас от прессы и дать им ложную, но очень нужную информацию. А кого Министерство решит усадить в кресло главврача, я не имею малейшего понятия. Их отвлёк звук вибрирующего телефона секретаря на стеклянном столике. На экране высветилось сообщение от очень интересной личности, которое Павлова успела прочитать:       — Всё идёт по плану? Она у тебя? Максим торопливо взял сотовый в руки и выключил его. Он нервно поправил очки и сделал глоток кофе, как вдруг ему позвонили. — Извините, срочный звонок... Мне нужно отойти, — помощник встал с кресла и направился куда-то в глубь квартиры. Послышался звук щелчка. Из крана начала течь вода. Женщина времени зря не теряла. Она поняла, что сообщение от Гончаровой, а теперь и её звонок были не просто так. Они явно что-то замышляют против неё. Но в этом нужно как-то удостовериться лично. Ирина вспомнила про блокнот психолога, который видела на столе. Встав с дивана, Павлова подошла к небольшому шкафу, куда Максим Юрьевич положил все бумаги, и открыла его. Она старалась найти нужный предмет как можно быстрее, потому что секретарь навряд ли захочет оставить её одну надолго. Спустя несколько секунд женщина достала его. Сердце колотилось бешено. Адреналин внутри зашкаливал. Ирина Алексеевна с дрожью в руках перелистывала знакомые страницы. Она видела этот предмет много раз, потому как Анна Петровна записывала в него всё самое важное о пациентах. — Ну же… — шептала она, перелистывая страницы одну за другой.        Не зря же у Максима лежит блокнот совершенно незнакомого человека. Или знакомого?        Очередной переворот страницы, и женщина остановилась. Блокнот был открыт на странице с графиком. Вверху стояли её фамилия и имя. Ирина Алексеевна присмотрелась: это был график её собственных панических атак, расписанный по часам и дням. На следующей странице было в подробностях написано о её состоянии и о том, и как оно менялось на протяжении года. Судя по данным, Павлова никак не поправлялась. Наоборот, с каждым месяцем она теряла своё «я». Резко прекратилась литься вода. Значит, секретарь с минуты на минуту выйдет к ней. Всё ещё находясь в шоковом состоянии, Ирина опустила глаза в самый низ страницы. То, что она прочла, добило её окончательно.        Препарат, который она принимала целый год по назначению психолога, оказался сильнодействующим веществом, которое в Склифе использовали только для глубокого наркоза. В микродозах на постоянной основе он вызывал галлюцинации и дикий беспричинный страх. Ирина всегда принимала его в ампулах, значит, кто-то делал из таблеток порошок, а после профессионально добавлял… — Вижу, вы нашли то, что искали, — с усмешкой произнёс Максим Юрьевич. Женщина обернулась к нему. Руки слегка дрожали, а в глазах читалось непонимание происходящего. Пересилив саму себя, Ирина Алексеевна подошла чуть ближе, вытягивая руку с блокнотом. — Как это понимать? — обманчиво тихо начала она. — Зачем? Скажите мне, зачем вы это делали? Почему я сейчас узнаю, что всё, что происходило со мной, было вашей работой? — с повышенным тоном продолжала та. — Какого чёрта вы управляли моей жизнью? Какого чёрта из-за вас я должна была вечно накручивать себя по любому поводу? Объясните мне! Немедленно!        Ирина Алексеевна тяжело дышала. Ярость внутри неё продолжала бушевать с огромной силой. В глазах теперь уже стоял огонь, готовый прожечь любого, кто встанет на её пути. Она держалась из последних сил, чтобы не влепить пощёчину мужчине. Максим не смутился её поведению. Наоборот, он ждал, когда Павлова покажет свой характер. Ему нравилось наблюдать за ней. А сейчас Ирина выглядела как настоящая хищница, готовая наброситься на него и растерзать. — Анна Петровна — большая молодец. Она помогла нам подготовить почву. Понимаете, Ира... вы слишком долго были сильной. Вам нужно было сломаться, чтобы я мог вас собрать заново. Геннадий Ильич никогда бы не позволил вам стать той женщиной, которой вы рождены быть. Он кормит вас своей слабостью. А мы с Анной просто... ускорили процесс вашего перерождения, — Максим медленно наступал на Павлову, заставляя ту отступать назад к стенке.        Павлова почувствовала, как теряет самообладание и где-то внутри начинает рождаться страх. Она поняла, что её «спаситель» просто ждал, когда она станет максимально уязвимой, чтобы диктовать свои условия. Её привезли сюда, чтобы окончательно «добить» или сделать марионеткой. Внезапно к горлу стала подкатывать тошнота. Из рук выпал блокнот, упав куда-то на пол. Ирина сжимала и разжимала кулаки, пытаясь успокоиться, но ничего не выходило. Она прижалась к стенке. Глаза лихорадочно бегали от упавшего блокнота на полу до насмешливого взгляда Максима. Мужчина сократил расстояние между ними до минимального, опираясь двумя руками по обе стороны от головы Павловой. Секретарь попытался заглянуть в её глаза, но не выходило, поэтому он рывком поднял женскую голову за подбородок, заставляя смотреть на него. — Ну-ну, Ирина Алексеевна, не плачьте. Я не люблю женские слёзы, — он понимал, что у главврача начинается очередная паническая атака, и это только ему было на руку. Максим Юрьевич чуть отошёл, доставая телефон и включая камеру. Ему требовалось всего лишь заснять приступ и продать жёлтой прессе за кругленькую сумму, а дальше — громкое увольнение, испорченная репутация, учёт у психиатра и, он хмыкнул своим мыслям, одиночество до конца жизни. Кривицкий не дурак, он должен понимать, что, если у жены серьёзные проблемы, значит, ему тоже спокойно не жить. С его-то сердцем… Ирина Алексеевна медленно осела на пол, держась за голову. Похоже, секретарь что-то подсыпал ей в кофе, потому что раньше таких ощущений не было. Она не могла ни то чтобы что-то сказать, она не могла думать. Было настолько плохо, что плакать или смеяться не хватало сил. Павлова плохо помнила, что происходило дальше, но единственное, что она услышала, прежде чем провалиться во тьму, был голос. Мужской голос, который звал её по имени. Ласково, с долей волнения. Он напоминал ей человека, которого сейчас физически не могло здесь быть, но которого так сильно хотелось увидеть. Обнять, почувствовать себя в безопасности, вдохнуть запах его парфюма и поблагодарить. Сказать спасибо за то, что оставался рядом, несмотря на разногласия, продолжал заботиться и поддерживать. Окутывать пространство квартиры теми ярко-жёлтыми стикерами с милыми фразами, которые так понравились Ире. В общем, просто любить.