Цена ожидания

      Аль-Хайтам и Кавех уже не первый год живут вместе под одной крышей. Их дом стал немым свидетелем бесчисленных ссор и тихих примирений, горьких обид и моментов искреннего счастья. Эти стены, помнившие каждое брошенное в сердцах слово и каждый примирительный жест, со временем стали фундаментом не просто совместного быта, но и их официальной семейной жизни.       Да, одно из примирений закончилось самым настоящим предложением руки и сердца. Кавех сам долго не мог в это поверить. Он ждал этого так долго, что порой задумывался о том, чтобы сделать предложение уже самому, но так и не решился — то ли гордость не позволяла, то ли страх. Увидев кольцо, он молчал несколько долгих минут, не зная, как реагировать, и позабыв все слова. Аль-Хайтам был достаточно терпелив, чтобы просто позволить ему прожить этот момент, прежде чем требовать ответа. И хотя всё случилось совсем не так, как Кавех рисовал в своём воображении, этот миг стал одним из лучших в его жизни. И, конечно же, он ответил «да».       После свадьбы их жизнь особо не изменилась. Официальный статус не перевернул их мир — они остались верны себе. Кавех всё так же засиживался над чертежами до поздней ночи, а Аль-Хайтам по-прежнему работал в Академии. Но из их отношений ушла неопределенность. Быт, который раньше казался полем боя, превратился в их общую крепость, где даже самое резкое слово теперь смягчалось знанием того, что они связаны навсегда. Кавех заметно полюбил называть Аль-Хайтама «мужем» во время разговора с кем-либо. Его сердце каждый раз трепетало от любви и тепла при одном этом слове. Однако, когда он злился и был чем-то недоволен, этого слова он избегал как огня. Аль-Хайтам же, наоборот, предпочитал называть любимого по имени, и только когда ему хотелось того подразнить, он вспоминал про новое обращение. Ну, а наедине, оно вообще становилось почти лучшим аргументом в любом споре. «Не спорь со мной, я твой муж!» — говорил архитектор, и Аль-Хайтам сразу понимал, что формально выиграл этот спор, хоть и был вынужден отступить. Он позволял себе лишь едва заметную, почти нечитаемую ухмылку, закрывая книгу. Потому что знал: это не капитуляция, а своего рода перемирие, которое стоило гораздо дороже любой интеллектуальной победы. В такие моменты за ворчанием Кавеха скрывалось нежелание продолжать конфликт, и Аль-Хайтам, вопреки своей привычке всегда оставлять последнее слово за собой, находил особое удовольствие в том, чтобы просто принять это признание их неразрывной связи. Сам секретарь, вопреки ожиданиям, тоже не брезговал этим приёмом, хотя пользовался им совсем иначе — расчетливо и с неподражаемым спокойствием. Если Кавех прибегал к этому статусу в разгар бури, то Аль-Хайтам использовал его, когда хотел эту бурю предотвратить или просто избавить себя от лишних хлопот. Когда архитектор в очередной раз пытался взвалить на себя неоплачиваемый проект или допоздна работал, пренебрегая сном, Аль-Хайтам просто забирал чертежи из его рук. «Как твой муж, я имею законное право заботиться о сохранности твоего рассудка. Иди спать» — невозмутимо чеканил он, даже не глядя на того. В такие моменты Кавех задыхался от негодования, не зная, что его злит больше: наглость этого человека или то, как уютно звучит это «как твой муж» в его устах. В интимной близости это слово обретало для них почти сакральный смысл, окончательно лишаясь налёта будничности. Оно становилось паролем, открывающим доступ к той уязвимости, которую оба так тщательно скрывали при свете дня. Для Кавеха признание Аль-Хайтама мужем в такие минуты было моментом абсолютной капитуляции перед собственными чувствами. Это слово, сорвавшееся с губ в полумраке спальни, значило гораздо больше, чем в любом светском разговоре. Оно было окончательным подтверждением: «Я в безопасности. Я принадлежу тебе, а ты — мне». Когда Кавех прижимался к своему альфе, впиваясь пальцами в плечи и сбивчиво повторяя это короткое слово, он словно подписывал самый важный договор в своей жизни — договор о том, что отныне его сердце не знает одиночества. Аль-Хайтам же в такие моменты превращал статус мужа в неоспоримое право на обладание. Его забота, обычно скрытая за холодным анализом, здесь проявлялась в каждом движении, в требовательной и одновременно осторожной силе. Он мог накрыть ладонью руку Кавеха, чувствуя металл кольца, и низко, почти у самого уха, выдохнуть: «Мой муж...» В его устах это звучало как клеймо, как финальная точка в любом сомнении. Для Аль-Хайтама это было законным правом забирать всю страсть Кавеха, все его стоны и всё его внимание без остатка.       Будучи альфой и омегой, они также позаботились о том, чтобы закрепить свой союз постоянной меткой. Для Кавеха всегда было загадкой, почему его альфа ни разу не попытался сделать этого раньше. В порывах страсти Аль-Хайтам рычал, кусал его плечи и даже комкал зубами одеяло, но не оставлял метку на шее. Омеге порой казалось, что тот просто не хочет связывать себя окончательно, боится ответственности или вовсе не любит его по-настоящему. И только после заключения брака, в одну из ночей, Аль-Хайтам тихо спросил его: «Могу ли я пометить тебя?» Для Кавеха это было шоком. Он совсем не ожидал, что в такой инстинктивный, животный момент альфа предпочтёт его согласие своим природным позывам. В этом коротком вопросе проявилось всё глубочайшее уважение, которое Аль-Хайтам питал к нему: он не хотел «клеймить» собственность, он ждал момента, когда Кавех будет готов стать частью его самого не по принуждению природы, а по доброй воле. В этот момент омега просто не смог вытолкнуть из себя ни звука сквозь подступившие слёзы. Вместо этого он порывисто подался вперёд, подставляя затылок и обнажая самую уязвимую точку, доверчиво и почти отчаянно. Этот жест был красноречивее любого «да».       Их отношения не были идеальными, но они были наполнены такой гармонией, уважением, заботой и верностью, что любой мог бы позавидовать. Несмотря на то, что Кавех часто засиживался допоздна в своей мастерской (которая когда-то была его комнатой), под утро он обязательно возвращался в постель, стараясь быть невероятно тихим. Аль-Хайтам же перестал надевать наушники, даже когда его омега шумел. Теперь он хотел слышать каждый шорох: когда тот наконец решит лечь спать или когда, измотанный, просто уснёт за столом прямо над чертежами. Во втором случае альфа молча вставал, шёл в мастерскую и бережно переносил на руках своего архитектора в кровать, так и не позволив тому прервать свой сон. А вот забота Кавеха проявлялась в том, как виртуозно он оберегал право Аль-Хайтама на его драгоценное безделье. Зная, что муж больше всего на свете ценит возможность исчезнуть из поля зрения Академии и уткнуться в книгу, Кавех взял на себя роль «грозного стража» их домашнего порога. Если к ним заявлялись незваные гости или настойчивые коллеги, пытавшиеся всучить секретарю работу на дом, омега встречал их в дверях с таким видом, будто защищал священную обитель. Он красноречиво объяснял, что господин секретарь «крайне занят важными исследованиями», хотя на самом деле Аль-Хайтам в этот момент мог просто дремать в кресле с томиком лингвистики на лице. Кавех всегда наводил порядок в его огромной библиотеке, зная, где лежит та самая редкая рукопись, которую альфа «потерял» под горой других книг. Он следил, чтобы в доме всегда были его любимые сорта чая, и незаметно подкладывал мягкие подушки туда, где тот привык часами сидеть неподвижно. Это была тихая, почти незаметная служба: Кавех создавал для него идеальный вакуум, в котором Аль-Хайтам мог быть самим собой, просто человеком, который любит тишину и покой. И когда Аль-Хайтам, не отрываясь от страницы, машинально нащупывал руку мужа и сжимал её, это было лучшей благодарностью за созданный для него рай.       О детях они особо не задумывались, так как их жизнь и без того была настолько наполнена событиями, что скучать не приходилось. Им вполне хватало друг друга, вечных споров, совместных вечеров и того хрупкого равновесия, которое они так долго выстраивали. Впрочем, они и не избегали такой возможности, позволяя жизни просто идти своим чередом. Кавех был почти уверен, что рано или поздно забеременеет при такой интенсивности их близости, но, когда этого не происходило, он не придавал этому особого значения. Однако осознанное решение всё же пришло к нему однажды…       Это был обычный дождливый вечер в Сумеру. Кавех вернулся домой промокшим до нитки и совершенно вымотанным — дотошный заказчик в сотый раз потребовал переделать фасад. Он ждал чего угодно: ворчания мужа о лужах на полу, лекций о том, что нужно брать зонт, или просто холодного молчания. Но Аль-Хайтам даже не поднял головы от чертежей, над которыми... работал за Кавеха.       Секретарь сидел за его заваленным столом, в своих наушниках, и сосредоточенно выводил изогнутые линии, которые омеге никак не давались. Он делал это так аккуратно, так бережно, словно касался чего-то священного. Это стало для него уже частой практикой. Лишь бы только муж не сидел здесь в очередной раз до рассвета.       — Ты портишь зрение, — тихо сказал Кавех, устало прислонившись к дверному косяку.       Аль-Хайтам вздрогнул, снял наушники и обернулся. В свете настольной лампы его лицо выглядело непривычно мягким.       — Ты портишь себе жизнь, работая с идиотами, — парировал он. — Я просто упорядочил твои наброски. Иди в душ, я приготовил чай с мёдом.       Кавех стоял под горячими струями воды и никак не мог сдержать счастливой улыбки. Он вдруг остро осознал, что сейчас проживает свою лучшую жизнь. Аль-Хайтам, при всей своей внешней холодности, всегда так оберегает его мир. Раньше никогда бы не подумал, что именно этот человек будет исправлять его неудачные чертежи, подавать чай и всегда снимать свои наушники в его присутствии.       Он вышел в гостиную в домашней одежде, вытирая волосы полотенцем. Аль-Хайтам уже сидел на диване с книгой, а на столике рядом с ним действительно стояла дымящаяся чашка. Блондин опустился прямо на пол у ног мужа, прижавшись спиной к его коленям. Альфа не отодвинулся. Он просто положил ладонь омеге на макушку, нежно поглаживая — жест, который у них заменял тысячи признаний.       — Аль-Хайтам, — позвал Кавех, глядя в окно и наблюдая, как капли дождя лениво стекают по стеклу.       — М-м?       — Я сегодня видел на базаре маленькую девочку. Она потеряла маму и плакала. Я помог ей, а когда мама нашлась... малышка так крепко обняла её. И я подумал...       Он замолчал, боясь спугнуть момент. Ладонь Аль-Хайтама на его голове замерла.       — Я подумал, что наш дом слишком большой для двоих, — омега горько усмехнулся. — Тебе не кажется, что мы только и делаем, что копим знания и чертежи? А для кого? Кому ты передашь свою страсть к языкам? Кто будет спорить со мной о цвете штор через двадцать лет?       Аль-Хайтам долго молчал. Кавех уже пожалел о своих словах, ожидая услышать что-то о «перенаселении Сумеру» или «финансовой нецелесообразности». Но альфа медленно закрыл книгу и убрал её в сторону. Он наклонился вперёд, обхватывая плечи Кавеха руками, и уткнулся носом в его влажные волосы.       — Ты хочешь сказать, что тебе мало меня одного, чтобы тратить свои нервы? — в голосе секретаря проскользнула едва уловимая теплота.       — Мне тебя слишком много, — выдохнул блондин, накрывая ладонь мужа своей. — Я хочу с кем-то поделиться. С кем-то… кто будет твоей маленькой копией, но при этом будет смотреть на мир моими глазами.       Аль-Хайтам вздохнул, но это был вовсе не вздох раздражения, а тяжелый вздох человека, который только что принял решение, меняющее всё.       — Ребёнок в этом доме — это конец покою, — тихо произнёс он. — Он будет шуметь, портить вещи и, вероятно, будет таким же нелогичным, как ты.       Он осторожно развернул Кавеха к себе, заставляя посмотреть в глаза.       — Но если ты действительно хочешь увидеть, как выглядит сочетание наших генов... я не против этого хаоса. Тем более, если этот хаос будет продолжением тебя.       Именно тогда омега увидел, насколько безграничным было терпение и доверие его альфы. Аль-Хайтам, так ценивший контроль над своей реальностью, добровольно вверял их будущее абсолютной непредсказуемости просто потому, что Кавех об этом попросил.       С того самого момента начался их путь к их новой общей мечте…

***

      Утром в доме всегда царила священная тишина, несмотря на то что оба супруга вставали с первыми лучами солнца. Кавех больше не отсыпался до последнего после бессонных ночей и не метался по кухне, громко ворча о том, как много дел его ждёт сегодня. Теперь он просыпался как можно раньше, чтобы надолго засесть в ванной в полном одиночестве.       Сидя прямо на холодном полу, омега сжимал в ладонях тест на беременность и лихорадочно нашёптывал себе под нос молитвы, прикрыв глаза. Это был его неизменный ритуал на протяжении последних шести месяцев. Каждый раз он ждал, что наконец проявятся две заветные изумрудные полоски.       Этот инструмент ещё давно был создан в недрах Даршана Амурты и очень быстро стал востребован по всему региону. Он представлял собой узкую, идеально отшлифованную пластину из тёмной древесины адхигамы — твёрдую и гладкую, словно полированный мрамор. Это был результат сложной алхимической закалки, сделавшей дерево устойчивым к любой деформации. На одном из концов пластины древесина сменялась пористым наконечником из прессованных волокон лотоса. В центре же, под прозрачным «экраном» из смолы, находились две зоны, пропитанные алхимическим составом. В состоянии покоя они оставались невидимыми, но при контакте с жидкостью и гормоном частицы состава вступали в реакцию, высвобождая накопленный пигмент из дендро-частиц.       Кавех прождал долгих пять минут, прежде чем решился открыть глаза и взглянуть на результат. Он так надеялся, что именно сегодня ему повезёт, верил всем сердцем, но…       Полоска была одна. Снова. Чёткая и такая насмешливая.       Блондин судорожно выдохнул, чувствуя, как в горле встаёт знакомый горький ком. Слёзы напрашивались сами собой, но он не позволил им пролиться. Полгода ожидания ради одного и того же результата. Полгода идеальных расчётов, диет, витаминов и контроля над каждым вздохом.       Они ведь так старались всё это время, так готовились. Аль-Хайтам с привычной ему методичностью заказывал из Академии и Ли Юэ трактаты по медицине и воспитанию, а Кавех до поздней ночи перечерчивал план их жилища. Мастерская архитектора постепенно обзаводилась набросками не только новых зданий, но и детских кроваток из светлого дерева, которые должны были идеально вписаться в интерьер их спальни. На кухонном столе появились графики приёма витаминов, а привычный рацион Кавеха подвергся жёсткой цензуре. Ему пришлось отказаться от кофе, добавить в меню больше полезных блюд и настроить режим сна, что было для него невероятно сложно. И всё это — впустую.       «Что, чёрт возьми, со мной не так?!» — эта мысль крутилась в голове омеги, словно заезженная пластинка.       Ему хотелось закричать или швырнуть бесполезный тест в стену, но вместо этого он лишь медленно поднялся с холодного пола, поправляя домашнюю одежду. Нужно было выходить. Нужно было снова делать вид, что всё в порядке.       — Кавех? Ты скоро?       Голос Аль-Хайтама за дверью был ровным и спокойным. В нём не было ни капли того напряжения, которое сжигало архитектора изнутри.       — Да, иду, — блондин быстро швырнул тест в мусорное ведро, завалив его сверху использованными салфетками. Он плеснул себе в лицо холодной водой, стараясь прийти в себя.       Как только он открыл дверь, его взгляд тут же встретился с глазами Аль-Хайтама. Тот стоял в коридоре, прислонившись к стене — без книги, без наушников, полностью сосредоточенный на Кавехе. По его лицу невозможно было ничего прочитать, но рука, которую он протянул навстречу омеге, заметно дрогнула.       — Снова? — негромко спросил альфа.       Он задавал этот вопрос вовсе не из любопытства. Это было скорее «всё ли с тобой в порядке?», хотя и в этом не оставалось смысла. Феромоны омеги чётко передавали всю его тревогу и отчаяние. Некогда более лёгкий и сладкий аромат шафрана теперь стал терпким и отчётливо горьким.       Кавех лишь коротко кивнул в ответ, не доверяя своему голосу. Секретарь хотел было притянуть его к себе и обнять, но тот резко прошёл мимо него на кухню. Разговаривать не хотелось. Вместо этого омега начал с грохотом расставлять посуду, выплескивая гнев на ни в чём не повинную керамику.       Аль-Хайтам никогда не шептал пустых утешений о том, что «в следующий раз точно получится», он просто был рядом при каждой возможности. Но в последнее время его возлюбленный отдалялся от него всё больше и больше, становясь раздражительным и замкнутым. Это был совсем не тот Кавех, которого он знал, но всё ещё тот, которого он любил до боли в груди.       Альфа вошёл на кухню, когда звон керамики стал угрожающе громким. Блондин как раз потянулся за следующей тарелкой, но его ладонь накрыли чужие пальцы.       — Оставь, — тихо произнёс Аль-Хайтам, осторожно забирая тарелку из его рук и отставляя её в сторону.       Кавех резко отдёрнул руку, словно обжёгся. Его плечи мелко подрагивали, а в воздухе всё сильнее распространялась горечь, заполняя всё пространство кухни. Он не хотел, чтобы муж видел его таким — разбитым, слабым, чувствующим себя «неисправным» механизмом, который никак не может выдать нужный результат. В голове всё ещё стояла картина того, что он сделал пару минут назад: как он яростно швырнул пластинку из адхигамы в мусорное ведро, завалив её ворохом салфеток, лишь бы не видеть. Эта новая неудача стала последней каплей. Раньше он прятал их в глубоком ящике ванной под стопкой полотенец. Там уже скопилась целая коллекция таких же неудачных тестов, ставшая его личным кладбищем несбывшихся надежд. Но сегодня Кавех почувствовал, что больше не может хранить эти свидетельства своего позора. Мысль о том, что в доме вообще существуют эти «улики» его неспособности дать жизнь, жгла изнутри сильнее любого яда.       Он попытался обойти мужа, чтобы достать чашки, но Аль-Хайтам не сдвинулся с места, перекрывая доступ к шкафу. Он просто стоял там, глядя на него своим невозмутимым, изучающим взглядом, который сейчас раздражал омегу сильнее любого упрёка. В этом молчании Кавеху чудился скрытый подсчёт вероятностей и анализ ошибок.       — Твой завтрак остывает, — альфа кивнул на стол, где уже стояла тарелка с идеально сбалансированным набором продуктов, который Кавех в последнее время возненавидел всей душой. Каждая калория в этом доме теперь была на учёте, каждое блюдо — «правильным». Но это всё оказалось бесполезно!       — Я не голоден. Иди уже в Академию, Аль-Хайтам. У тебя сегодня важный совет, не так ли? — Кавех отвернулся к раковине, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не трать время на моё плохое настроение.       Альфа помедлил. Он понимал, что сейчас любые слова будут восприняты как давление, а любая ласка как жалость. Секретарь молча подошёл ближе и, прежде чем уйти, запечатлел на лбу мужа короткий, почти невесомый поцелуй.       — Пожалуйста, просто поешь, — тихо выдохнул он в золотистые волосы.       Когда входная дверь за ним закрылась, архитектор наконец позволил себе выдохнуть. Он медленно побрёл обратно в ванную и всё же достал тест из мусора, чтобы спрятать его в ящик к остальным, чувствуя, как с каждым разом эта коробка в ящике становится всё тяжелее, а пропасть между ним и мужем — всё шире.       Весь день в Академии Аль-Хайтам провёл в состоянии, которое он называл «фоновым режимом». Пока коллеги спорили о бюджетах, он видел перед собой только одно: дрожащие руки Кавеха, его красные глаза и горький, удушливый запах шафрана, который, казалось, въелся в его собственную одежду. Он знал, что в мусорном ведре лежит очередной тест. Он знал, что в ящике под раковиной их уже десятки. Он слышал каждое движение мужа за дверью ванной, каждую его безмолвную молитву, и каждый раз его собственный рационализм давал осечку. Логика говорила, что зачатие — это сложный биологический процесс с множеством переменных, на который влияет множество факторов. Но сердце, которое он так долго учил молчать, просто разрывалось от невозможности «исправить» то, что ломало его мужа. Секретарь намеренно так быстро ушёл утром. Его присутствие стало для Кавеха триггером, напоминанием о «неудаче», и он, скрепя сердце, дал ему пространство, в котором тот так отчаянно нуждался.       Вечером он возвращался домой, заранее готовя маску спокойствия. Он знал: если он покажет хоть тень сомнения или жалости, Кавех разлетится на осколки. Войдя, он застал в доме уже привычную тишину. Никто не встречал его больше. Аль-Хайтам просто сел на диван и открыл книгу, но не прочитал ни строчки, просто ждал. Ждал, когда омега сам выйдет, когда позволит быть рядом. Ему каждый раз так хотелось сказать: «Мне плевать на детей, если они стоят нам твоего счастья». Но он просто молчал, позволяя своим действиям транслировать то, что не умели выражать слова: «Я здесь. Ты дома. Ты в безопасности».

***

      Пытаясь заглушить гнетущую пустоту внутри, Кавех бросился в работу с неистовостью, граничащей с безумием. Он брал один заказ за другим: реставрация фонтанов, проектирование загородных вилл, мелкие чертежи для студентов. Он соглашался на всё, лишь бы не оставаться в тишине собственной мастерской. Его руки вечно были испачканы чернилами, а глаза покраснели от хронического недосыпа. Похоронив свой идеальный образ жизни, омега теперь изматывал себя физически, надеясь, что усталость вытеснит накопившееся отчаяние.       Аль-Хайтам наблюдал за всем этим с растущим беспокойством. Видя, как муж увядает на глазах, он решил прибегнуть к тому, что всегда считал самым эффективным — к сбору данных.       — Твоё состояние нестабильно, — заявил секретарь однажды вечером, преграждая Кавеху путь к кофейнику. — Мы пропускаем уже второй период течки из-за твоего графика, а показатели твоего веса упали ниже нормы. Я думаю, что нам стоит сдать анализы и, возможно, пересмотреть тогда свою стратегию…       Для Аль-Хайтама это было предложением помощи, но для Кавеха это стало искрой в пороховой бочке.       — «Стратегию»?! — сорвался на крик архитектор, отшвыривая полотенце. — Это тебе не проект и не очередной отчёт, Аль-Хайтам! Хватит... просто хватит!       Он тут же скрылся в своей мастерской, с грохотом захлопнув дверь и явно давая понять, что не желает продолжать разговоры на эту тему.       Работа над проектом шла из рук вон плохо. Кавех часами сидел над чертежами, но линии выходили кривыми, а все идеи — безжизненными. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел ту самую одинокую полоску. И она уже казалась ему клеймом на его жизни.       Через неделю, не выдержав собственного гнетущего состояния, омега в один из дней тайно отправился в Гандхарву. Он не хотел идти к официальным лекарям Бимарстана, боясь встретить знакомых, и Тигнари был единственным, кому он мог довериться. К тому же они оба являлись омегами.       — Ты выглядишь ужасно, Кавех, — прямо сказал Тигнари, едва завидев друга на пороге хижины.       Лесной страж отложил справочник по грибам и жестом пригласил того сесть. Его уши дёрнулись вверх, когда он почувствовал феромон гостя, который был сплошным комом нервозности и застарелой печали.       — Спасибо за гостеприимство, — буркнул Кавех, опускаясь на койку. — Я пришёл не за комплиментами.       — Я знаю, зачем ты пришёл. Твой запах кричит об этом сильнее, чем ты сам. Вы с Аль-Хайтамом всё еще... пытаетесь?       Блондин вздрогнул. Слово «пытаетесь» теперь вызывало у него физическую тошноту.       — Полгода, Тигнари. Полгода впустую. Аль-Хайтам говорит, что это «статистическая норма» и торопиться нам некуда, но я чувствую, что во мне что-то сломалось. Может, я бракованный? Может, омега во мне просто... спит?       Тигнари вздохнул и подошёл ближе, положив руку Кавеху на плечо. От него едва ощутимо пахло молодой хвоей. Это был очень чистый и освежающий аромат. Но этот запах почти полностью перекрывался тяжёлым шлейфом сандала, который, очевидно, принадлежал альфе. Это было незримое клеймо Сайно — запах защиты и абсолютной принадлежности, от которого Кавеху стало ещё горше.       — Послушай меня внимательно. Я осмотрю тебя, но я и так вижу проблему. Твой организм как будто находится в состоянии постоянной боевой готовности. Аль-Хайтам — твой альфа, и его присутствие должно ведь тебя успокаивать, а не наоборот…       — Он просто... он слишком рационален! — архитектор сорвался, всплеснув руками. — Он постоянно читает книги о том, как «оптимизировать зачатие». Он молча смотрит на меня, и в его взгляде мне чудится то жалость, то разочарование!       — А ты? — мягко спросил лесной страж, глядя тому прямо в глаза. — Ты всё ещё смотришь на него как на любимого человека или уже просто как на альфу, который должен выполнить свою функцию?       Кавех замолчал. Этот вопрос был как удар под дых.       — Конечно, я смотрю на него как на любимого! — выпалил омега, но его голос предательски дрогнул. Он опустил взгляд на свои подрагивающие пальцы. — Просто… каждый раз, когда он заходит в спальню с этим своим спокойным видом, я вижу не мужа, а человека, который делает всё правильно. И на его фоне моя «неправильность» становится просто невыносимой. Я чувствую себя бракованной деталью в его идеально отлаженном мире. Я чувствую себя недостойным омегой.       Тигнари сочувственно качнул головой, и его уши печально прижались к волосам.       — Вот в этом и кроется ловушка, Кавех. Ты превратил вашу близость в экзамен, который боишься завалить. — Фенек привычным движением натянул тонкие перчатки из выделанной кожи. — Давай, ложись и постарайся расслабиться.       Осмотр был вполне профессиональным. Лесной страж начал с обычной пальпации: его пальцы уверенно и методично прощупывали живот Кавеха, проверяя состояние органов малого таза. Он обращал внимание на любое напряжение мышц, которое могло говорить о стрессе или скрытом воспалении. Затем Тигнари достал стеклянный градусник и измерил температуру.       — Базальная температура ниже нормы, — пробормотал он, делая пометку в своём журнале.       Финальным этапом стал анализ крови. Тигнари ловко сделал прокол на сгибе локтя архитектора, набирая немного красной жидкости в узкую колбу. Он тут же смешал её с двумя разными реактивами: один должен был показать уровень репродуктивных гормонов омеги, другой — уровень кортизола.       Кавех молча наблюдал за тем, как в руках друга пробирки меняют цвет. Ему было не по себе от того, насколько он сейчас напоминает сломанный механизм на диагностическом стенде.       — Ну, смотри сам, — Тигнари поднёс колбу к свету. Раствор, который должен был стать розовым, стал мутно-серым. — Видишь? Твои репродуктивные гормоны в достатке, но этот серый осадок — результат их подавления. А вот здесь, — он указал на вторую пробирку, которая окрасилась в тревожный мутно-жёлтый цвет, — критический уровень гормона стресса. Ты буквально отравлен им.       Тигнари снял перчатки и сел на табурет, взглянув серьёзно на Кавеха.       — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком старался.       Кавех недоуменно вскинул голову:       — О чём ты? Я же просто делал всё необходимое! Витамины, диета, режим... Аль-Хайтам составил графики, и я не нарушил ни одного пункта! Я полгода жил как образцовый пациент Бимарстана!       — Вот именно, — отрезал фенек. — Ты жил как пациент, а не как живой человек. Ты превратил свою жизнь в стерильный проект. Твой организм находился в состоянии жесточайшего стресса не из-за работы, а из-за этого твоего «идеального образа жизни». Каждое утро ты просыпался с мыслью о проверке, каждый приём пищи был для тебя обязанностью, каждый секс — выполнением норматива.       Тигнари подсел ближе, его голос смягчился.       — Твоя кровь говорит мне то же самое, что и твой запах. Ты находишься в состоянии крайнего психического изнеможения. Физически ты здоров, Кавех. У тебя нет патологий. Но твой мозг шлёт телу сигнал «Опасность». И пока этот сигнал не прекратится, оно будет блокировать любую возможность зачатия. Тебе нужно не «стараться лучше», тебе нужно перестать стараться вообще. Понимаешь?       После этих слов в хижине повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Кавех смотрел на мутно-жёлтую пробирку, чувствуя, как внутри него что-то с треском ломается. Весь этот карточный домик из графиков, таблиц и «правильных» завтраков, который они с Аль-Хайтамом так тщательно строили, рассыпался в прах от одного короткого вердикта Тигнари.       — Перестать стараться… — эхом отозвался блондин, и его голос сорвался на горький смешок.       Как он может перестать? Тогда у них вообще никогда не получится!       Ему было страшно. Страшно признать, что их «идеальный мир» превратился в стерильную камеру. Страшно было возвращаться в дом, где каждый угол напоминал о планировании. Но больше всего Кавех боялся того, что если он действительно «отпустит контроль», то пустота внутри него так и останется пустотой, и винить в этом, кроме самого себя, будет уже некого.       Возвращение домой было тяжёлым. Сумерки стремительно опустились на город и на улице было уже довольно прохладно. Кавех надеялся, что Аль-Хайтам уже спит или занят своими старинными книгами, но свет в гостиной горел ярко.       Зайдя внутрь, омега замер. Весь кофейный столик был действительно завален новой стопкой книг. Вот только не теми, что обычно интересовали секретаря.       «Генетические предрасположенности к заболеваниям репродуктивной системы», «Алхимические эссенции для стимуляции фертильности», «Анатомия омег: скрытые факторы».       Аль-Хайтам сидел на диване, сосредоточенно делая пометки в блокноте.       — Я нашёл кое-что интересное в архивах, — заявил он, даже не оборачиваясь. — Если мы попробуем особые ингаляции...       — Хватит, — шёпотом прервал его Кавех.       Альфа замер, карандаш застыл над бумагой.       — Хватит, Аль-Хайтам! — блондин сорвался на крик. — Ты слышишь себя? Ингаляции? Ты составляешь для меня график, как будто это расписание занятий в Академии!       Аль-Хайтам медленно встал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень усталости.       — Я пытаюсь решить проблему, которая делает тебя несчастным. Если есть способ ускорить процесс...       — Ускорить процесс?! — Кавех шагнул к нему, его трясло. — Ты просто хочешь покончить с этим, да? Тебе надоело смотреть на мои слёзы в ванной, и ты решил «оптимизировать» нас? Ты хоть понимаешь, как я себя чувствую? Я боюсь, Аль-Хайтам! Боюсь, что ты разочарован во мне. Что ты смотришь на меня и думаешь: «Зачем мне этот омега, если он не может дать мне даже то, что предписано природой?» Ты явно заслуживаешь кого-то, кто не заставит тебя обкладываться медицинскими справочниками!       — Это абсурд, — голос секретаря стал ледяным. — Ты знаешь мой уровень прагматизма. Если бы я хотел «идеальную инкубаторную машину», я бы не выбрал тебя. Твоя ценность для меня не измеряется твоей способностью к воспроизводству потомства.       — Ложь! — омега с силой ударил кулаком по столу, отчего книги разлетелись в стороны. — Твои действия говорят об обратном! Ты копаешься в этих книгах, потому что я — твоя ошибка, которую ты пытаешься исправить!       — Кавех, замолчи, — Аль-Хайтам сделал шаг вперёд, его аура альфы невольно стала тяжелее, подавляя. Феромоны густым шлейфом окутали помещение: обычно освежающий аромат зелёного чая сейчас стал терпким и удушающим. — Твоя истерия не поможет. Если это так тяжело, мы можем просто прекратить.       Кавех замер, его глаза расширились.       — Прекратить?       — Да, — альфа сложил руки на груди. — Если ты так страдаешь, я готов отказаться от этой идеи. Мы можем жить как раньше. Я готов ждать десять лет или вообще не иметь детей, если это цена твоего спокойствия. Забудь об этом. С завтрашнего дня мы больше не будем пытаться.       Слова, которые должны были стать избавлением, вонзились в сердце архитектора как отравленные стрелы.       — Вот оно что... — Кавех попятился, его лицо побледнело. — Ты так легко сдаёшься. Значит, тебе действительно всё равно. Ты просто... ты никогда и не хотел детей от меня. Ты... ты просто ждал повода, чтобы сдаться, да? Чтобы не возиться со мной, с моими чувствами, с этой «нелогичной» ношей. Тебе просто нужно, чтобы я не мешал тебе своей депрессией.       — Кавех, это не то, что я сказал...       — Именно это! — выкрикнул омега, уже захлебываясь слезами. — Тебе не нужен ребенок от меня, потому что ты меня даже не любишь! Ты любишь свои книги и свой покой!       Он развернулся и бросился к двери, но Аль-Хайтам, обычно такой медлительный, оказался рядом в одно мгновение. Он перехватил запястья Кавеха, разворачивая его к себе.       — Пусти! — тот пытался вырваться, но хватка альфы была железной.       — Посмотри на меня, — прорычал секретарь и мелко встряхнул его.       Кавех вынужденно поднял голову, готовый к новой порции «логичных» оправданий, но то, что он увидел, заставило его замолчать. Глаза Аль-Хайтама, всегда такие ясные и холодные, были полны нескрываемой, болезненной тревоги. Его губы были сжаты в тонкую линию, а руки заметно дрожали.       — Я предложил отказаться не потому, что мне всё равно! — голос альфы впервые сорвался. — А потому что я не вынесу, если ты окончательно возненавидишь себя из-за этой цели. Каждый раз, когда ты выходишь из ванной с этим лицом... я чувствую, что теряю тебя. Ты обвиняешь себя в том, в чём нет твоей вины. Ты называешь себя «бракованным». И я.. я не знаю, как это исправить. Я не могу контролировать биологические процессы. Я не могу приказать твоему телу. Единственное, что я могу — это искать информацию и быть рядом с тобой.       Аль-Хайтам притянул мужа ближе, почти соприкасаясь с ним лбами. Его феромоны теперь чётко транслировали его страх и острую тревогу.       — Мне не нужен «наследник». Мне нужен ты. Живой. Не убивающий себя виной. И если для того, чтобы ты снова начал улыбаться, мне придётся навсегда отказаться от второй полоски на этом чёртовом тесте — я выберу тебя. Каждый раз. Без колебаний.       Кавех замер. Гнев медленно утихал, оставляя лишь звенящую пустоту и осознание того, как сильно он ошибался. Аль-Хайтам не пытался его починить. Он пытался его спасти. Единственным доступным ему способом.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Блондин уткнулся лбом в плечо альфы, и его плечи затряслись в беззвучном рыдании.       — Мы... мы действительно сумасшедшие, — прошептал он сквозь слёзы.       — Вероятно, — Аль-Хайтам наконец отпустил его запястья и обнял, прижимая к себе так крепко, словно Кавех мог раствориться в воздухе. — Поэтому с этого момента мы останавливаемся. Никаких графиков. Никаких диет. Никаких медицинских книг.       Секретарь неохотно отстранился и резко схватил со стола самую толстую книгу по репродуктологии. От небрежности и силы его хватки послышался сухой треск — пара листов с таблицами циклов вырвались с корнем и сиротливо посыпались на пол. Не глядя на них, Аль-Хайтам швырнул тяжёлый фолиант в корзину для хлама, а следом отправил и свой блокнот.       — Аль-Хайтам! Это же библиотечный экземпляр! — ахнул Кавех, глядя на изувеченную книгу.       — Я заплачу штраф, — отрезал тот, сгребая оставшиеся пособия в охапку и просто выставляя их за дверь гостиной, словно выдворяя за порог само их присутствие. — Завтра я верну их в архивы с пометкой «бесполезно». Идём.       Он взял мужа за руку и повёл за собой в спальню. В комнате горел лишь слабый ночной свет, и здесь, вдали от заваленного научными книгами стола, атмосфера внезапно изменилась. Аль-Хайтам развернул архитектора к себе, прижимая ладони к его щекам и собираясь поцеловать.       — Аль-Хайтам, подожди... — омега невольно бросил взгляд на настенный календарь. — Сейчас ведь не «то время» по графику. Мы только зря потратим...       — К чёрту этот график, Кавех, — альфа прервал его, прислонившись своим лбом к его. — Я просто хочу чувствовать тебя. Не омегу, который должен зачать. А просто тебя.       В полумраке спальни альфа не спешил. Он усадил Кавеха на край кровати и сам опустился перед ним на колени, чтобы снять с него обувь. Его руки, всегда такие уверенные, сейчас действовали с непривычной осторожностью. На обуви он, естественно, не остановился, начиная скорее освобождать тело мужа от лишних слоёв ткани. Он раздевал его медленно, почти благоговейно, целуя каждый сантиметр открывающейся кожи, словно заново знакомясь с его телом. Когда одежда была наконец отброшена, Аль-Хайтам притянул Кавеха к себе, утыкаясь лицом в его живот и делая глубокий вдох. Он жадно вдыхал этот запах шафрана — всё ещё горьковатый от стресса, но уже приобретающий сладкие нотки.       — Не думай ни о чём, — прошептал секретарь, поднимаясь и укладывая омегу на простыни. — Сегодня ты принадлежишь только мне, а не своим страхам.       Аль-Хайтам навис сверху, удерживая вес на локтях. Он продолжил с долгих, влажных поцелуев, исследующих каждый шрам и каждую родинку на теле Кавеха. В один момент его ладони легли на бёдра омеги, мягко разводя ноги в стороны. Альфа обильно смазал пальцы специальным маслом, стоявшим на ближайшей тумбочке, и медленно ввёл первый в узкое, напряженное кольцо мышц. Кавех невольно сжался и замычал, борясь с собственным напряжением. Они ведь так давно не делали этого «просто так».       Аль-Хайтам не торопился и параллельно поглаживал другой рукой чувствительную кожу внутренней стороны бёдер архитектора, заставляя их подрагивать.       — Расслабься для меня, Кавех.       Секретарь действовал предельно осторожно, чутко прислушиваясь к тому, как откликается тело его омеги. Он растягивал его бережно и выцеловывал солёные дорожки от слёз на его щеках. Когда он находил внутри особенно чувствительные точки, заставлявшие Кавеха судорожно вздыхать и непроизвольно подаваться тазом вперёд, то замедлялся. Альфа намеренно оставался в этих местах, продолжая ласкать их мягкими, круговыми движениями, пока напряжённые мышцы омеги не начинали расслабляться и буквально плавиться под его пальцами. Аль-Хайтам добавил второй палец, затем третий, добиваясь той степени податливости, когда блондин сам начал умоляюще тереться бёдрами об его пах.       Когда пальцы сделали свою работу, и Кавех, окончательно обмякнув, начал нетерпеливо подаваться тазом навстречу руке, Аль-Хайтам медленно отстранился. Хлюпающий звук вязкой смазки, смешанной с естественной влагой омеги, в тишине спальни показался Кавеху оглушительным. Он почти сразу почувствовал, как по его бёдрам обильно потекла естественная смазка. Сладкий аромат окончательно заполнил комнату, сигнализируя альфе о полной готовности. Почувствовав внезапную пустоту и холод там, где мгновение назад было сосредоточено всё его существо, омега инстинктивно потянулся к мужу, тихо и просительно позвав его по имени. Альфа небрежно сбросил с себя одежду и поднялся, нависая над ним, и Кавех в полумраке увидел его мощный, напряжённый силуэт, лишившийся всякой привычной чопорности. В слабом свете, проникающем из окна, кожа того казалась отлитой из серебра, а рельеф мышц на животе и бёдрах — чётким и резким. Он выглядел почти первобытно, лишённый своих одежд, и Кавех невольно сглотнул, глядя на тяжёлое, пульсирующее возбуждение альфы, которое тот больше не пытался скрывать. Секретарь перехватил лодыжки партнёра и широко развёл его ноги, устраиваясь между ними. Тяжёлый, горячий член прижался к самому входу, и блондин вздрогнул, почувствовав его подавляющий объём. Аль-Хайтам не стал входить сразу. Он медленно провёл головкой по влажной, пылающей плоти омеги, дразня и заставляя того судорожно сжимать простыни.       — Ты готов? — хрипло выдохнул секретарь, прижимаясь своим лбом к его.       Кавех не ответил — он просто вцепился пальцами в крепкие плечи мужа, притягивая его к себе в немом требовании. И тогда Аль-Хайтам начал входить. Медленно, с мучительной осторожностью, он дюйм за дюймом преодолевал сопротивление узких мышц. Омега почувствовал, как внутри него медленно раздвигается пространство, заполняемое раскалённым, твёрдым членом. Это было почти невыносимо, ощущать каждый миллиметр этого продвижения, чувствовать, как гладкая кожа Аль-Хайтама трётся о его собственную и как его вес придавливает к матрасу. А от феромонов того и вовсе плыло сознание. Вся спальня наполнилась их запахами, подпитываемыми сильным возбуждением.       В какой-то момент Кавех перестал дышать, полностью сосредоточившись на этом запредельном чувстве полноты. Когда Аль-Хайтам погрузился в него до самого основания, упираясь пахом в его бёдра, мир вокруг окончательно перестал существовать. Осталось только это тягучее, пульсирующее единство. Омега судорожно обхватил мужа ногами, вжимаясь пятками в его поясницу и притягивая его ещё ближе, словно пытаясь физически врасти в него. Альфа замер на несколько мгновений, давая им обоим осознать этот момент. Он уткнулся лицом в изгиб шеи возлюбленного, тяжело и рвано выдыхая ему в кожу, пока их сердца не начали биться в одном бешеном ритме. Кавех чувствовал, как внутри него всё словно расцветает от этого контакта. Это была чистая, концентрированная близость, которой он так долго был лишён.       Кавех не выдержал. Его первый стон, хриплый и надрывный, разорвал тишину спальни. Секретарь двигался тягуче, на полную глубину, с каждым толчком выбивая из головы Кавеха все мысли. Аль-Хайтам не отводил взгляда, заставляя того смотреть на себя и видеть его расширенные зрачки, его тяжелое дыхание и ту беззащитную нежность, которую он никогда не показывал миру.       — Х-хайтам...! — выдохнул омега, и его голос сорвался на высокую, дрожащую ноту, когда альфа толкнулся глубже, сминая его тело своей тяжестью.       Блондин запрокинул голову, вжимаясь затылком в подушку, и его стоны стали учащёнными, рваными, вторя каждому движению мужа. Он больше не пытался быть тихим, не пытался «правильно» дышать. Он просто захлёбывался в ощущениях, выкрикивая имя партнёра в пустоту комнаты. Каждый новый толчок выбивал из него звук, который был слаще любой музыки.       Когда Аль-Хайтам начал двигаться быстрее, вбивая Кавеха в матрас мощными, глубокими толчками, омега почувствовал, что порог его выносливости пройден. Каждое движение альфы отзывалось во всём теле ослепительными вспышками. Возбуждённый член Кавеха, зажатый между их животами, был доведён до предела. От трения о чужой крепкий пресс и невыносимого внутреннего давления он пульсировал, истекая предэякулятом.       — Аль-Хайтам… я… я сейчас… — архитектор рвано выдохнул, окончательно задыхаясь от концентрации ощущений.       Когда узел альфы начал медленно раздуваться внутри, Кавех почувствовал, как по его телу прошла мощная волна жара. Он непроизвольно выгнулся дугой, подставляясь под решающее движение. В тот момент, когда Аль-Хайтам в последний раз толкнулся максимально глубоко, достигая самого дна и фиксируя омегу своим большим узлом, Кавеха накрыло. Оргазм был таким мощным, что зрение на мгновение померкло. Он выкрикнул имя мужа, содрогаясь в его руках, и горячие струи семени брызнули на их животы, пачкая кожу и простыни. Запах шафрана вспыхнул с новой силой, такой сладкий и пряный, переплетённый с терпким ароматом зелёного чая. Альфа, тяжело рыча, излился следом, заполняя его до краёв. Он придавил Кавеха своим весом, не давая пошевелиться, пока их общее дыхание постепенно не стало выравниваться в тишине комнаты. Омега чувствовал, как его внутренние мышцы в судорожном экстазе сжимаются вокруг узла, пытаясь удержать внутри каждую каплю. Это было изнуряющее извержение, оставившее после себя лишь звенящую пустоту и блаженную слабость.       Они долго лежали в объятиях друг друга, не разрывая связи. Аль-Хайтам бережно укрыл их одеялом и уткнулся носом в светлые волосы мужа.       — Мы больше никогда не будем «пытаться», — тихо произнёс он. — Мы будем просто жить…       В ту ночь они оба словно вынырнули на поверхность после долгого погружения. Аль-Хайтам сдержал своё слово: на следующее утро все графики приёма витаминов и записи о циклах были безжалостно отправлены в утиль. Кавех сам выбросил гору тестов из ящика — на этот раз без слёз, с каким-то странным облегчением.       Они решили просто жить для себя, как раньше. Архитектор перестал покупать тесты и начал снова варить по утрам крепкий кофе, аромат которого наконец-то вытеснил из кухни стерильный запах аптечных отваров. Секретарь перестал смотреть на календарь в спальне, и их близость снова стала тем, чем была в самом начале — хаотичным, нежным и страстным слиянием двух любящих людей, а не средством для достижения цели. Фокус сместился. Теперь важнее было не то, что может случиться или не случиться, а то, что происходит прямо сейчас: как они вместе смеются над нелепыми новостями из Академии и как Аль-Хайтам молча притягивает Кавеха к себе, читая книгу.

***

      Прошло три месяца. Кавех наконец закончил изматывающий проект, вложив в него всю скопившуюся энергию. Чтобы отпраздновать это и окончательно сбросить груз прошлого, они решили провести отпуск в Гандхарве. Тигнари специально выделил им уединённый домик, где слышны были только шелест листвы и далёкие крики лесных птиц.       Там, в тишине тропического леса, Кавех впервые почувствовал, что его внутренняя «буря» окончательно утихла.       В это утро Аль-Хайтам ушёл пораньше, чтобы помочь Тигнари с классификацией каких-то редких мхов — или, что более вероятно, просто чтобы дать Кавеху возможность подольше поспать в прохладе лесного дома.       Архитектор лениво раскинулся на постели, чувствуя непривычную лёгкость в мышцах. Сонливость ещё окутывала его мягким коконом, но нужно было вставать. Он потянулся к дорожной сумке, брошенной у кровати, чтобы выудить чистую рубашку, как вдруг его пальцы наткнулись на что-то твёрдое и узкое. Предмет завалился в самый угол, за подкладку. Кавех вытащил его на свет, и остатки сна мгновенно испарились, стоило ему узнать знакомые очертания.       Это был тест. Последний из той злополучной партии, купленной в порыве отчаяния три месяца назад.       Кавех повертел его в руках. Ещё недавно этот маленький кусочек деревяшки казался ему грозным судьей, выносящим смертный приговор его мечтам. Сейчас же он выглядел просто... вещью. Глупым напоминанием о том, кем он был до того, как муж заставил его остановиться.       — Ну и зачем ты здесь? — тихо спросил он у теста.       Он хотел выбросить его в мусорную корзину, но какая-то ироничная, спокойная мысль промелькнула в голове: «Раз уж ты нашёлся, давай поставим точку в этой главе».       Омега зашёл в ванную, залитую мягким утренним светом, пробивающимся сквозь кроны деревьев. Он сделал всё быстро, без дрожи в руках, без судорожного заглатывания воздуха или нашёптывания молитв. Даже не стал ждать положенные пять минут, просто оставил пластинку на краю деревянной столешницы и ушёл заваривать чай. Его больше не мучила жажда результата. Аромат сумерских трав манил сильнее, чем любые ответы на старые вопросы.       Прошло десять минут. Кавех медленно пил чай, глядя в окно на то, как солнечные зайчики прыгают по широким листьям. На душе было так мирно и спокойно, что он почти забыл о том, что оставил в ванной.       Когда вернулся, чтобы умыться, он бросил на тест мимолётный, почти равнодушный взгляд. И замер.       Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь.       Там, под прозрачной смолой, рядом с чёткой контрольной линией, робко проступила вторая. Она была бледной, почти призрачной, но она светилась мягким изумрудным светом и была неоспоримой. Она не исчезала, как бы часто он ни моргал.       Вместо того, чтобы закричать от радости или опуститься на колени от шока, Кавех просто долго стоял неподвижно. Он смотрел на эти две полоски, и чувствовал, как по телу разливается невероятное, абсолютное спокойствие.       «У нас получилось?..» — пронеслось у него в голове.       Блондин осторожно взял тест, словно тот был сделан из тончайшего стекла, и вышел на террасу. Аль-Хайтам как раз возвращался. Он шёл по тропинке, отводя ветки рукой, и его наушники висели на шее — здесь, в лесу, он предпочитал слушать природу. Увидев своего мужа, он сразу остановился. Где-то глубоко внутри возникло странное предчувствие.       Кавех не сказал ни слова. Он просто подошёл и положил руку на плечо любимого, а другой рукой протянул ему тест. Секретарь опустил глаза на знакомую тонкую пластинку и взглянул на две светящиеся полоски. Его пальцы, всегда уверенно державшие перо или клинок, дрогнули, когда он коснулся чужой ладони. Он закрыл глаза на секунду и тяжело выдохнул, словно сбрасывая с себя последний груз вины за те полгода боли.       — Аль-Хайтам, — тихо позвал омега, его губы дрожали. — Кажется… мы будем родителями.       Аль-Хайтам осторожно притянул Кавеха к себе, утыкаясь носом в его шею.       — Я предполагал это, — глухо произнёс он в золотистые волосы мужа, жадно вдыхая его запах.       Блондин отстранился, удивлённо глядя на него:       — Предполагал? И молчал?       — Твой аромат изменился неделю назад, — альфа едва заметно улыбнулся, и в его глазах Кавех увидел влагу. — К шафрану добавился едва уловимый молочный оттенок. Такой мягкий и спокойный. Но я… я просто не решался поверить. Боялся, что мой мозг выдаёт желаемое за действительное.       Кавех рассмеялся, впервые за долгое время — легко и счастливо. Он уткнулся лбом в плечо мужа, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. То самое будущее, которого они так долго и мучительно пытались добиться, наконец наступило.

***

      Такую новость невозможно было долго хранить в секрете, особенно в Гандхарве, где сам воздух, казалось, разносил вести быстрее лесных стражей. На следующее утро Сайно и Тигнари поднялись к ним на террасу, принеся с собой корзину свежих, сочных фруктов.       Кавех сидел в плетёном кресле, непривычно тихий, словно прислушивающийся к чему-то внутри себя. Когда Сайно опустил корзину на стол, он на мгновение замер. Генерал Махаматра едва заметно повёл носом и тут же переглянулся с Тигнари. Тот уже и сам всё понял: его уши и хвост довольно подрагивали, а на губах играла торжествующая улыбка.       — Ну? — фенек скрестил руки на груди, лукаво глядя на Кавеха. — Кажется, кто-то наконец-то прислушался к моим советам. Собираешься признаваться?       Архитектор покраснел до корней волос, но не отвёл взгляда. Он молча кивнул и на мгновение прижал ладонь к своему животу. Этот жест был понятнее любых слов.       Сайно неспешно подошёл к Аль-Хайтаму и крепко, по-дружески сжал его плечо. Для них, альф, слова обычно были излишни, но сейчас Генерал Махаматра не стал скрывать улыбки.       — Поздравляю, Аль-Хайтам. Кажется, теперь в твоём доме станет по-настоящему шумно, — тихо сказал он. — Рад, что вы со всем справились.       Секретарь на мгновение накрыл руку друга своей, принимая это простое поздравление. Он перевёл взгляд на Кавеха, который уже о чём-то азартно спорил с лесным стражем, и не смог сдержать мягкой улыбки.       — Да, — отозвался альфа, и в его голосе отражалось нескрываемое счастье. — Похоже, мне придётся привыкнуть к тому, что не всё в этой жизни можно рассчитать. Но, знаешь... так даже лучше.       — И раз уж твои расчёты наконец-то потерпели крах, — Тигнари обернулся к ним, не теряя случая вставить свои пять копеек, — я позабочусь о том, чтобы вы больше не наступали на одни и те же грабли.       Он перевёл строгий взгляд на Кавеха, который только что пытался что-то доказать ему, и назидательно поднял палец, пресекая любые возражения:       — Теперь никаких чертежей до рассвета и никакого кофе. Если я узнаю, что ты снова впадаешь в крайности — запру тебя в Бимарстане лично!       Тигнари легонько щёлкнул друга по носу, и тот, вместо того чтобы вспыхнуть в ответ, лишь кротко и виновато улыбнулся.       Они провели этот день вчетвером. Тигнари и Кавех долго обсуждали изменения, которые теперь ждут омегу, а Сайно и Аль-Хайтам сидели чуть поодаль, споря о том, когда же ребёнка можно будет научить играть в «Священный призыв семерых».