Blood and Gold | Кровь и золото

«Удивительная вещь время… Могущественная, а когда в него вмешиваются — опасная», — Альбус Дамблдор

«…Тот, чье имя мы не называем, творил великие дела. Ужасные… да, но великие», — Гаррик Олливандер

«Волдеморт — мое прошлое, настоящее и будущее», — Том Реддл

***

Дыхание Гермионы было размеренным. Руки не дрожали, сердце не колотилось. Не имело значения, что на дворе стоял конец декабря, день был леденяще холодным, температура давно опустилась ниже нуля, а землю укрывал снег. Гермиона Грейнджер не колебалась. Она слишком долго вынашивала этот план и первую его часть уже выполнила безупречно. 31 декабря 1926 года Да, Гермиона понимала, что может нанести непоправимый вред своему телу, несмотря на принятые меры предосторожности. Да, она понимала, что ее план может повлечь за собой непредвиденные последствия. Собственно, на это она и рассчитывала. В конце концов, что ей было терять? После войны жизнь Гермионы покатилась под откос. Возвращение в Хогвартс ради сдачи Ж.А.Б.А. обернулось чередой драматических событий, самыми заметными из которых стали роман с Роном, обернувшийся кошмаром, едва зародившись, и отчуждение от семьи Уизли из-за этого. Как следствие, дружба с Гарри тоже сошла на нет. Никто из них не ненавидел ее — нет, дело было не в этом. Точно не Гарри. Ничто не могло полностью разрушить дружбу Гермионы с Гарри. Просто… Гермиона оказалась в изоляции. И этот факт поражал своей внезапностью. Раньше Гермиона представляла, что ее жизнь пойдет по счастливому и предсказуемому пути. Они с Роном должны были пожениться, завести детей, быть счастливыми. Она устроилась бы в Отдел регулирования магических популяций и контроля над ними, возможно, продолжила бы заниматься Г.А.В.Н.Э…. После расставания с Роном все изменилось. Те, кто учился с ней в Хогвартсе в ее последний год, смотрели на нее иначе — если вообще смотрели. Джинни перестала быть той теплой, приветливой подругой, которую она знала прежде. Даже Гораций Слизнорт, некогда говоривший: «Мисс Грейнджер, продолжайте в том же духе и, готов поспорить, к тридцати годам вы будете баллотироваться на пост Министра магии!», стал сдержаннее в ее присутствии. Слухи, которые распускали вокруг, создавали впечатление, будто она бросила Рона, будто совершила что-то дурное, за что и была отлучена от Золотого трио. Рита Скитер всегда умела мастерски выставлять Гермиону в неприглядном свете — этого у нее не отнять. Перспектива работать в Отделе, где она постоянно находилась бы в одном здании с Роном, казалась невыносимой, особенно после всех публикаций. Гермиона изменила решение лишь после профориентационной встречи с МакГонагалл, которая, в отличие от всех остальных людей в жизни Гермионы, относилась к своей студентке точно так же, как и прежде, — несмотря на шквал статей в «Пророке» и журналах, поливавших ее грязью. Гермиона призналась, что впервые в жизни не знает, что делать дальше. Ее бывшая преподавательница, а ныне директриса, молча подвинула брошюру и велела Гермионе «подумать об этом». На обложке было всего одно слово: Невыразимцы. И информации внутри, сколь бы скудной она ни была, хватило, чтобы убедить Гермиону. Внезапно положение изгоя перестало иметь значение. Противовесом той пассивно-агрессивной враждебности, с которой Гермионе приходилось мириться, оказался — как ни удивительно — Драко Малфой. Она никогда не назвала бы дружбой то, что начало формироваться между ними — двумя социальными изгоями — в тот период, но… Что ж, это было что-то. Что-то важное, даже ключевое. Гермиона никогда бы даже не задумалась об этом плане, если бы не первоначальная поддержка и подстрекательство коварного слизеринца. — А что, если это разрушит чьи-то жизни, а не улучшит их? Что, если пострадают люди в настоящем? — спросила она в минуту слабости, подвергая план сомнению, вспоминая свой третий курс и то, как все едва не обернулось хаосом. Малфой закатал рукав на левой руке, обнажив поблекшую Темную метку, которая никуда не исчезла и не исчезнет никогда. — Покажи свою руку, — потребовал он в ответ. Гермиона неторопливо обнажила предплечье. Грязнокровка. Поблекший шрам, который никуда не исчез и не исчезнет никогда. В их последнюю встречу с Гарри — неужели прошло уже несколько месяцев? — Гермиона спросила его о шраме. О той знаменитой молнии, которая отмечала его как нечто невозможное. — Он еще болит? — Нет. — Гарри улыбнулся. — Он не болел уже много лет. Но Гермиона все еще горела. … 31 декабря 1926 года Гермиона шла по заснеженному тротуару на окраине Лондона. Уже стемнело. Вдали она различила башню с часами — половина десятого. Точно по плану. Найти документы приюта Вула, хотя в 2001 году его уже не существовало, оказалось не так трудно, как Гермиона думала. Том Марволо Реддл родился ровно в 11 часов вечера в канун Нового года. И если судить по рассказу надзирательницы из того воспоминания, роды были очень быстрыми и кровавыми. Разумеется, Гермиона видела воспоминания. Омут памяти Дамблдора, как выяснилось, был завещан Отделу тайн вместе со всеми содержавшимися в нем воспоминаниями. Его хранили в Комнате Времени, которую все еще восстанавливали после битвы, разразившейся там в конце их пятого курса. Став официально Невыразимцем — всего через несколько недель после выпуска — Гермиона не смогла этим не воспользоваться. Она просмотрела их все. В первый раз — из простого, но неудержимого любопытства, но затем она пересмотрела их снова, когда они с Малфоем начали регулярно обсуждать план. И снова, и снова, и снова. Том Реддл: сирота, ученик, манипулятор, убийца. Гермиона просмотрела и историю Принца-полукровки. Воспоминания, которые удивили ее, когда она впервые на них наткнулась, — потому что они принадлежали не Альбусу Дамблдору. А потом все встало на свои места. Гермиона вспомнила ту ночь, когда она, сама того не зная, собрала эти воспоминания. Северус Снейп, умирающий в Визжащей хижине… Гарри, должно быть, каким-то образом проник в кабинет директора. Должно быть, просмотрел их, а потом, в конце… Вот почему он их оставил… Столько боли, столько страданий. — Мы могли бы это предотвратить, знаешь, — Драко Малфой, его опасные идеи и его маховик времени, не ограниченный парой часов. — Мы могли бы изменить мир, Грейнджер. Поначалу Гермиона лишь допускала такую мысль. Не соглашалась. Она досконально изучила материалы дела Элоизы Минтамбл. Ведьмы, которая получила необратимые повреждения, когда в 1899 году переместилась в 1402 год и застряла там на пять дней. Когда ее наконец спасли и вернули в настоящее время, ее тело состарилось на пять столетий. Вскоре после этого она скончалась. Последствия того эксперимента были… нелогичными, насколько Гермиона могла судить. Двадцать пять потомков Элоизы исчезли — они попросту не родились. Вторник, наступивший после ее смерти, длился двое с половиной суток, тогда как четверг — всего четыре часа. И все же время шло дальше. Двадцать пять человек погибли в том эксперименте. В эксперименте Гермионы погибнет лишь один. …Ну, технически двое. Она и так умирает, напомнила себе Гермиона. Меропа Гонт уже мертва. Гермиона сделала еще один глубокий вдох, чтобы успокоиться. С помощью Драко она подготовилась как следует. Хорошо, что Малфой был не ограничен в деньгах, — ингредиенты для создания стабилизирующего зелья, достаточно мощного, чтобы выдержать путешествие во времени, обошлись недешево. Не то чтобы она собиралась задерживаться здесь на пять дней — ни в коем случае. И все же она была достаточно уверена как в своих собственных навыках зельеварения, так и в навыках Драко, чтобы не сомневаться: выпитое ею зелье не даст телу развалиться на части. Гермиона знала, что гарантий нет. Но опять же… Что ей терять? Драко поначалу предлагал отправиться вместо нее или хотя бы вместе с ней, но Гермиона настояла на том, чтобы отправиться одной. Она знала о времени куда больше, чем он, — изучала его как Невыразимец — и к тому же Драко бы ее отвлекал. Драко Малфой не убийца. Гермиона Грейнджер — да. Она так и не рассказала об этом ни Гарри, ни Рону, но она уже произносила Убивающее заклятие. Она бросила его в Беллатрикс Лестрейндж. Гермиона хотела убить ведьму ее собственной палочкой, и когда произнесла слова «Авада Кедавра» с искренним намерением, тут же вспыхнул зеленый луч. Жаль, что эта тварь умела уворачиваться. Это был единственный шанс Гермионы убить Беллатрикс, и она промахнулась. Она знала, что не выстоит в настоящей дуэли против Беллатрикс Лестрейндж, а эффект неожиданности после этого был утрачен. Если бы Джинни и Луна не вступили в бой, Гермиона, вероятно, была бы мертва. Но сейчас я выступаю не против Беллатрикс Лестрейндж. Гермиона настороженно наблюдала, скрытая тенью переулка неподалеку от приюта. Я выступаю против слабой, отчаявшейся ведьмы. Почти сквиба. Гермиона тяжело сглотнула, осознавая, каким чудовищным будет это убийство, — несмотря ни на что — убийство беременной женщины. Она была рада, что не позволила Малфою пойти с ней. Однако Гермиона позволила ему вручить ей огромный кожаный мешок, набитый галлеонами. — На случай, если все полетит к чертям и ты застрянешь там на пять дней или вроде того, — сказал он. — И чем мне поможет золото, если это случится? — сухо спросила в ответ Гермиона. Он посмотрел на нее как на полную идиотку — взгляд, который на Гермиону Грейнджер направляли нечасто.  — Достаточное количество золота творит чудеса, Грейнджер. Гермиона чувствовала тяжесть галлеонов в кармане. Как ни странно, она была рада, что деньги при ней, — хотя бы потому, что это напоминало ей, что кому-то она небезразлична. Одна рука лежала в кармане, другая прижималась к груди, пальцы нервно перебирали цепочку маховика времени. С минуты на минуту Меропа Гонт появится на этом тротуаре, спотыкаясь, уже рожая, на пороге смерти. Она так и не доберется до крыльца приюта Вула — Гермиона об этом позаботится. Она ждала. Наконец мирную картину тихо падающего снега в канун Нового года нарушили женские крики. Слабые и отчаянные. — П… помогите… Кто-нибудь… Собравшись с духом, Гермиона вышла на ее зов. — О, слава… слава Богу… — Женщина болезненно улыбнулась, заметив ту, кого приняла за свою спасительницу. Гермиона замерла, увидев ее лицо, освещенное охристым светом уличного фонаря. Это зрелище не должно было так подействовать на Гермиону — в конце концов, Гермиона видела эту женщину в воспоминаниях множество раз, — но все же подействовало. Она выглядела жутко. — Помогите мне, — прохрипела Меропа, дрожащими руками обхватив раздутый живот. Когда ее колени подкосились, Гермиона инстинктивно бросилась, чтобы ее подхватить. — Мой ребенок, мой ребенок… Гермиона смотрела в лицо умирающей женщины, и ее ожесточившееся сердце внезапно захлестнула жалость. Нет. Нет. — Помогите, я н-не дойду до… д-до больницы… Убей ее. — Пожалуйста… Убей ее! — Мне так жаль. — Гермиона достала палочку. Улица была пуста, до приюта оставалось еще несколько кварталов. — Мне жаль, я… Больно не будет. Глаза Меропы, до этого смотревшие в разные стороны, сфокусировались на палочке. Гермиона больше не колебалась. Многие заклинания она умела произносить невербально, но Убивающее проклятие к ним не относилось. Смерть требует оглашения. — Авада… Реакция была мгновенной. Палочка Гермионы вылетела из руки в тот же миг, когда Меропа Гонт закричала, — леденящий кровь вопль разорвал стылый воздух. Она вцепилась в грудь Гермионы с силой, немыслимой для такой ослабевшей женщины. Тело Гермионы сковало. От ужаса или от яростной, первобытной магии, исходившей от будущей матери, почуявшей смертельную опасность, — Гермиона не знала. Так или иначе, она была не в силах остановить произошедшее следом. — Ведьма! — завизжала Меропа, впившись ногтями в горло Гермионы и нащупав цепочку на ее шее. — Ведьма! Ведьма! Пальцы Меропы сомкнулись на маховике времени. Она наверняка понятия не имела, что это такое, но это не имело значения. Умирающая женщина искала хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие, и нашла. Одним чудовищно жестоким движением Меропа Гонт сжала маховик времени в кулаке и с дикой силой вонзила его Гермионе в горло. Он разбился о ее шею, осколки стекла и золота впились в кожу. Крик Меропы оборвался. Заснеженные улицы Лондона 20-х годов растворились, и Гермиону швырнуло куда-то в иное место, в никуда. С нее сдирали кожу, ее кости ломались, выкручивались и ломались снова. Крик, звучавший в ее сознании, не мог вырваться из кровоточащего, горевшего огнем горла. Гермиона была уверена, что мертва. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила ее, — облако металлической пыли и стеклянных осколков, крошечные призмы, танцующие под веками. «Смерть, — подумала она бесстрастно, — прекрасна». Она выдохнула кровь и золото.