Лед между нами: замерзшее сердце Милана

Утро Адели пришло внезапно, как после тяжелого сна. Открыв глаза, она увидела рядом с собой маму и Этери Грегорьевну.  Теплый, чуть приглушенный свет из окна ложился на их лица, создавая ощущение покоя. Они немного посидели, тихо общаясь, и через час ушли, оставив Аделю наедине с тишиной палаты и собственными мыслями. День тянулся невыносимо долго. Часы на стене словно замедлили свой ход, каждая минута казалась вечностью.  Петя должен был зайти только вечером, и он упомянул, что будет Соня. Эта новость вызвала в Аделе странное, смешанное чувство. С одной стороны  предвкушение встречи, с другой тяжелое, но решительное осознание того, что ей нужно будет сделать. Она пыталась отвлечься, погрузиться в книгу, но буквы расплывались перед глазами.  Внезапно в палату постучали.  — Входите, — крикнула Аделя, стараясь, чтобы ее голос звучал уверенно. На пороге стояли Соня и Петя. В руках у Пети был пакет с фруктами. Аделя, заметив его, взглянула на Петю с едва заметной улыбкой:  — Надеюсь, бананов там нет? Соня весело рассмеялась — Он их уже съел, — сказала она, подходя к кровати.  Петя лишь закрыл глаза, пропуская замечание мимо ушей. Они поговорили обо всем – о последних новостях, о планах, о том, как прошла неделя. Но время неумолимо шло вперед, и вскоре стало понятно, что больница скоро закрывается.  Аделя поймала взгляд Пети и попросила:  — Петя, можно я попрошу Соню остаться на минутку? Петя, кивнув, тихо вышел из палаты, оставив девушек наедине. — О чем ты хотела поговорить, Деля?— спросила Соня, ее взгляд был полон нежности и заботы. Она протянула руку, чтобы коснуться Адели, но та едва заметно отстранилась. — Я не знаю, что ты пытаешься сделать, но перестань, — начала Аделя, ее голос был спокоен, но в нем звучала сталь. — Ты о чем? Я ничего не делаю, —недоуменно ответила Соня, ее глаза расширились. Она снова попыталась приблизиться, но Аделя вновь увернулась. — Не нужно играть. Мы не подруги. Мы даже больше не знакомые, ты забыла про меня на три года! — крикнула Аделя, и в её голосе зазвучали нотки отчаяния. — Ты просто исчезла! А теперь вернулась, как ни в чем не бывало! — Я же уже говорила, это была ошибка. Я скучала по тебе. Я хочу быть рядом с тобой, — прошептала Соня, ее голос дрожал. Аделя посмотрела на нее, и в ее взгляде не было ничего, кроме холодного, отстраненного льда.  — Я не хочу. Ты мне не нужна, — сказала Аделя и отвернулась, демонстрируя свое нежелание продолжать этот разговор.  — Уходи, Соня. Соня подошла к двери, ее сердце сжималось от боли. Она обернулась, бросив на Аделю последний, полный тоски взгляд.  — Чем Эмбер лучше меня? Она не знает тебя так, как знаю я. — Она не лучше. Вы обе мне не нужны, —ответила Аделя, и обе девушки знали, что это была горькая, жестокая ложь. Соня молча вышла из палаты, и дверь тихо закрылась за ней. Аделя осталась одна, прислушиваясь к тишине.  Ей хотелось кричать, плакать, рвать на себе волосы, но она лишь сильнее сжала кулаки. Холодные слова, слетевшие с ее губ, казались чужими, но они были единственной защитой, единственным способом сохранить хрупкое равновесие. Аделя знала, что ее слова Соне были жестоки. Она видела отчаяние в ее глазах, слышала боль в ее голосе. Но сейчас она не могла иначе.  Эмоциональные раны были слишком глубоки, а доверие – разрушено. Соня шла, сжимая кулаки, злость бурлила в ней, обжигая изнутри. Слова, сказанные Пете, вырвались сами собой, наполненные обидой и желанием остаться наедине со своими мыслями.  — Мне нужно прогуляться одной,—бросила она, игнорируя его протесты, его встревоженный взгляд.  — Вечером? Одну? — Петя пытался удержать ее, но Соня уже отстранилась, оставляя его стоять у двери, в вечернем сумраке. Улица встретила её прохладным воздухом и приглушёнными звуками.  Каждый шаг отдавался эхом её внутреннего смятения. Злость постепенно уступала место какой-то пустой тоске. В глазах проплывали огни витрин, мелькали силуэты прохожих – все они казались чужими, живущими в параллельном мире, где нет места её боли. И тут, словно маяк в этой меланхолии, она увидела вывеску бара. Тусклое, манящее свечение обещало забытье, хотя бы на время. Не раздумывая, Соня шагнула внутрь, в полумрак, пахнущий алкоголем и смехом. Она подошла к стойке, села на высокий стул и, почти не глядя, заказала себе коктейль.  Бармен, не задавая вопросов, приготовил напиток, лёд в стакане тихонько зазвенел. Она отпила глоток, пропустив ледяную жидкость по горлу. Вкус был горько-сладким, как и её настроение. Рядом кто-то сел, не церемонясь, забирая часть её уединённого пространства. Соня не подняла взгляд, предпочитая оставаться погруженной в себя. — Ого, не знала, что ты пьешь, —раздался голос, знакомый до зубовного скрежета. Соня закрыла глаза. Неужели её преследуют? Это уже переходило все границы.  — Да ты издеваешься, — прошипела она, открывая глаза и смотря прямо перед собой. На соседнем стуле сидела Эмбер.  Яркая, с безупречной укладкой и вызывающим макияжем, она выглядела здесь неуместно, как экзотический цветок, расцветший в пустыне.  Она прислонилась к стойке, с интересом разглядывая Соню. — Ты действительно сталакер, —продолжила Акатьева, делая глоток коктейля. Эмбер тихо засмеялась. Не звонко, скорее это был твёрдый, немного циничный смех, который, казалось, отражал её собственное внутреннее состояние. — Ты меня не интересуешь, – сказала Эмбер, склонив голову. — Почему ты грустишь и пьешь одна? — Не твое дело, — отрезала Соня, чувствуя, как внутри всё сжимается от раздражения.  Она сделала неосторожный жест, и бармен, словно прочитав её мысли, поставил перед ней второй коктейль.  Соня взяла его, чувствуя, как холодное стекло обжигает пальцы. Они молча пили. Тишина между ними была напряженной, наполненной недосказанностью и общим чувством одиночества. Соня чувствовала, что Эмбер ждет, наблюдает.  Она не хотела делиться, но что-то в этой женщине, в её потухшем взгляде, заставило её неожиданно заговорить. — Она выбрала тебя, — сказала Соня, не глядя на Эмбер, её голос дрогнул. Эмбер замерла. Её глаза, до этого безразличные, на мгновение потеряли свой блеск. Она закрыла глаза, словно принимая удар. — Она сказала, что я ей не нужна, — тихо произнесла Эмбер, её голос теперь был далёким, полным горечи. Соня наконец повернулась к ней. В глазах Эмбер она увидела отражение собственной боли.  — Мне она сказала то же самое, —сказала Соня, её голос был чуть слышным. Эмбер кивнула, её плечи слегка опустились. — Я хотела быть рядом с ней, —продолжила Соня, сжимая стакан так, что костяшки пальцев побелели. — Но она прогнала меня. Эмбер кивнула, словно подтверждая слова Сони, словно они стали спутницами по несчастью. — Знаешь, я ведь даже не знаю, почему мне так обидно, — начала Эмбер, её голос стал мягче, в нем прозвучала неуверенность.  — По факту, я для неё никто. Но она зацепила меня, и я хотела помочь ей, понять её. — Но мы ей не нужны, — закончила Соня, её слова были похожи на приговор. Эмбер подняла стакан, её глаза встретились с глазами Сони. В них было отражение общей безысходности. — Думаю, за это можно выпить, — предложила Эмбер, и в её голосе промелькнула искорка вызова. Соня, опешившая от атмосферы, от внезапного понимания, что она не одна в своей боли, подняла свой стакан. — За её выбор, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Нет, — возразила Эмбер. — За нас. За то, что мы, несмотря ни на что, продолжаем искать, продолжаем надеяться. Они чокнулись стаканами, и звук хрусталя, казалось, разнёсся по всему бару, становясь саундтреком их внезапного, горько-сладкого единения. — Ты права, — сказала Эмбер, отпивая глоток.  — Она умеет задевать за живое. Как будто специально. И делает это с такой легкостью, что хочется кричать. — Она всегда так, — согласилась Соня. —Словно играет с нами. А мы, глупые, ведемся. — Я пыталась понять ее мотивы,—продолжала Эмбер, глядя в свой бокал.  — Пыталась разобраться, что ею движет. Но чем больше я старалась, тем больше она отстранялась. И вот результат я здесь, а она… где-то там, счастливая, без нас. — Счастливая? Ты думаешь, она счастлива? — Соня усмехнулась.  — Не думаю. Скорее, она просто привыкла скрывать свою боль за маской безразличия. — Может быть, — задумчиво произнесла Эмбер.  — Но даже если так, почему мы не можем быть частью этого? Почему она не хочет, чтобы мы были рядом? — Потому что так проще,— ответила Соня.  — Иногда легче оттолкнуть тех, кто тебе дорог, чем позволить им увидеть твою слабость. — Я не понимаю, — прошептала Эмбер.  — Почему так сложно просто принять помощь? Почему так трудно быть уязвимым? — Потому что мир научил нас быть сильными, — ответила Соня.  — Научил прятать свои чувства, строить стены. И когда кто-то пытается их разрушить, мы инстинктивно отталкиваем его. Они снова погрузились в молчание, каждый размышляя о собственных обидах, о невысказанных словах, о невыполненных обещаниях.

***

В этот момент в палате Адель царил хаос, хотя в самой палате было тихо.  Этот внутренний бунт разворачивался в её сне, там, где реальность изгибалась и искажалась под напором её страхов. Адель шла по улице, а люди вокруг нее, словно фигуры из ожившего кошмара, смотрели на неё. Их взгляды были острыми, непрошеными, словно они видели её насквозь, обнажая все её уязвимости.  На их лицах расцветали зловещие улыбки, а пальцы, длинные и костлявые, указывали на неё, словно она была каким-то уродливым экспонатом.  — Ты жалкая, — шептал хор голосов, проникая в самые глубины её сознания.  Ты всегда будешь одна. Адель пыталась не обращать внимания, стиснув зубы и устремив взгляд вперёд.  Но каждый шаг был словно борьба с невидимой силой, тянущей её назад. И вот, впереди, медленно материализуясь из сумрака, появилась тень. Она росла, набирала форму, пока не превратилась в две фигуры. Их образы в туманной дымке сна были настолько четкими, что Адель почувствовала, как холодок пробежал по спине.  Они смотрели на нее своим, уже знакомым, ледяным взглядом. В их глазах не было ни тени сочувствия, только бездонная пропасть равнодушия, смешанного с отвращением. — Ничтожество, — произнесли они одновременно, и их смех, резкий и отталкивающий, эхом прокатился по опустевшей улице. Этот смех впился в Адель, как острые осколки стекла, заставляя ее сжаться. Внезапно, с резким вдохом, Адель открыла глаза.  Тело болело, каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью. Воздуха словно не хватало, лёгкие сжимались, будто были наполнены камнями.  Ей нужно было выйти.  Ей нужно было что-то сделать.  Беспомощность душила её, а прописанные таблетки, которые она принимала с надеждой, казалось, не оказывали никакого воздействия, лишь притупляя боль, но не устраняя её источник. Взгляд её упал на зеркало, висевшее на стене. Оно отражало её измученное лицо, синяки под глазами, спутанные волосы. В этом отражении она видела ту самую жалкую, одинокую фигуру из своего сна.  Что-то внутри неё надломилось. С внезапной, яростной силой, она схватила ближайший предмет – стакан с водой – и с размаху бросила его в зеркало.  Оно разлетелось вдребезги, осколки разлетелись по полу, сверкая в тусклом свете. Среди битого стекла она увидела острый осколок, выпавший из рамы. Адель наклонилась, подняла его. Он был холодным и острым, отражая не её лицо, а какой-то новый, решительный взгляд.  — Черт. Я так больше не могу, —прошетала она, её голос дрожал, но в нем уже чувствовалась несгибаемая воля. Собрав последние силы, Адель рештельно шагнула за порог, оставляя за собой палату, полную тишины и ее отголосков кошмара, навстречу миру, который, возможно, тоже был жесток, но где она могла бороться, а не просто страдать. Адель вернулась в свою палату только под утро, когда одна из медсестер, тихонько приоткрыв дверь, мягко, но настойчиво отправила её уставшую, но беспокойную душу на заслуженный отдых. Сон не приходил легко. Образы, лица, слова всё смешивалось в туманном полудрёме, не давая покоя. Но, слава богу, сегодня был тот день. День выписки. Этот кошмар скоро закончится, и она сможет наконец-то разобраться во всем. Кто хотел причинить ей боль?  Кто этот таинственный голос, который шептал ей держаться подальше от Эмбер и Сони? Эти вопросы не давали покоя, жгли изнутри. Дверь палаты тихонько отворилась, и в проеме появилась мама. Полина выглядела бледной и встревоженной, но на ее лице играла робкая улыбка. — Адель, моя дорогая! — воскликнула она, подходя к кровати. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, мам, правда, — ответила Адель, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Даже завтра уже на лед можно вставать. Полина опешила. Ее глаза расширились, а на губах застыл немой вопрос. — Никакого льда, дочка, — твердо сказала Полина, ее голос дрогнул. — Ты еще очень слаба. Тебе нужно время, чтобы восстановиться. — Но я правда хорошо себя чувствую! — возразила Адель, ощущая, как к горлу подступает обида.  Неужели мама не видит, как она рвется вернуться к своей жизни? Неужели не понимает, что именно лед ее спасение, ее отдушина?  — Я обещаю, буду осторожна. Просто… мне так нужно. Полина подошла ближе, взяла дочь за руку. Ее пальцы были холодны, и Адель почувствовала, как сквозь них просачивается тревога матери. — Аделия, послушай меня, — начала Полина, ее голос стал тише, почти шепот.  — Я знаю, что ты хочешь вернуться к тренировкам. Но сейчас самое главное – твое здоровье. Врачи сказали, что тебе нужен полный покой. — Полный покой – это в четырех стенах?— горько усмехнулась Адель.  — Мам, ты же знаешь, что я не могу просто сидеть сложа руки. Особенно сейчас, когда… Она осеклась. Не могла же она рассказать маме про угрозы, про этот странный голос. Мама и так слишком много переживала. — Особенно сейчас, когда ты хочешь понять, что произошло, — закончила Полина, глядя дочери прямо в глаза. В ее взгляде читалось понимание и еще большая тревога.  — Я тоже очень хочу, чтобы ты узнала правду, милая. Но мы сделаем это вместе. Когда ты будешь готова. Адель почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Она крепко сжала руку матери.  — Спасибо, мам, —прошептала она. — Я люблю тебя. — И я тебя люблю, моя девочка, —ответила Полина, прижимаясь к дочери.  — А теперь давайте оформлять выписку. Пора домой. Адель почувствовала облегчение. Дом. Это слово звучало как обещание нормальной жизни, возвращения к себе.