Graphite & Concrete

Последние полгода Уилл был ненасытен. Майк просыпался от того, что тонкие пальцы с холодными кольцами уже гладили его живот, спускаясь ниже. Он засыпал под тяжелое дыхание Уилла у своего уха и влажные, настойчивые поцелуи в затылок. Иногда Уилл набрасывался на него прямо посреди дня, в мастерской, среди банок с краской и невысохших холстов, стаскивая с Майка джинсы с таким видом, будто от этого зависела его жизнь. — Уилл, — выдохнул Майк как-то вечером, когда они только вошли в квартиру, а Уилл уже толкал его к стене в прихожей, впиваясь ртом в его шею. — Уилл, подожди. Мы даже раздеться не успели. — Так и надо, — прохрипел Уилл ему в кожу, одновременно дергая пряжку его ремня. — Я хочу тебя прямо сейчас. В этой одежде. В ботинках. Хочу чувствовать, как ты задыхаешься. Майк застонал, запрокидывая голову, давая Уиллу доступ к кадыку. Тот кусал, сосал, оставлял темные метки, которые Майку потом приходилось скрывать под высокими воротниками. Но он не жаловался. Потому что Уилл так хотел его. С такой жадностью, с таким отчаянным, почти болезненным голодом, что у Майка подкашивались колени. В спальне Уилл толкнул его на кровать, навис сверху, всё ещё в своей черной рубашке с сетчатыми вставками, в тяжелых ботинках, которые больно давили Майку на бедра. Глаза Уилла, обведенные черным, блестели в полумраке. Лабрет в губе поблескивал. — Ты даже не представляешь, — выдохнул он, расстегивая ширинку на джинсах Майка, — как сильно я тебя хочу. Как мне нужно, чтобы ты был во мне. — Я всегда в тебе, — ответил Майк, приподнимаясь на локтях. — Буквально или фигурально? Уилл усмехнулся — коротко, зло, почти хищно. Этот смех всегда заводил Майка сильнее любых ласк. — И так, и так. — Он стащил с себя рубашку через голову, и Майк залюбовался: бледная кожа, темные круги сосков, острые ключицы, тонкая талия, перетянутая корсетом. — Раздевай меня. Я хочу, чтобы ты меня раздел. Майк сел, потянулся к шнуровке корсета. Пальцы дрожали — не от страха, от предвкушения. Он распустил шнуровку, и Уилл выдохнул с облегчением, расправляя плечи. Кожа под корсетом была горячей, влажной, с красными следами от давления. — Тебе больно? — спросил Майк, проводя пальцами по этим следам. — Мне хорошо, — ответил Уилл, перехватывая его руку и поднося к своим губам. Он поцеловал каждый палец, обвел языком костяшки, задержался на кольце. — Мне с тобой всегда хорошо. А теперь ложись. Майк послушно откинулся на спину, глядя, как Уилл забирается на него сверху. Их пирсинги почти соприкоснулись — одинаковые искорки над бровями. Уилл наклонился, поцеловал его — глубоко, влажно, кусая нижнюю губу, дразня языком. Он уже был готов. Майк чувствовал, как скользко и горячо у него между ног, когда Уилл приподнялся на коленях, направляя член Майка к своему входу. Он делал это сам. Всегда сам. Майк мог только смотреть и сходить с ума от этого зрелища — как Уилл, закусив губу, медленно насаживается на него, зажмурившись от ощущения полноты. — Да, — выдохнул Уилл, когда член Майка вошел в него до конца. — Да, вот так. Я чувствую тебя. Так глубоко. Ты чувствуешь, как я сжимаюсь вокруг тебя? — Уилл... — Майк вцепился в его бедра, чувствуя, как мышцы Уилла пульсируют вокруг него. — Ты меня убьешь. — Потерпишь. Уилл начал двигаться. Сверху. Сам задавая темп, сам решая, как глубоко, как быстро, как жестко. Он откинул голову назад, открывая длинную бледную шею, и Майк видел, как бьется жилка на его горле, как вздрагивают ресницы, как приоткрываются губы в беззвучном стоне. — Сильнее, — прошептал Уилл, начиная двигаться быстрее. — Толкайся в меня сильнее. Я хочу чувствовать тебя завтра. Хочу сидеть и чувствовать, что ты был во мне. Майк приподнял бедра навстречу, вбиваясь в него резче, глубже. Уилл вскрикнул — коротко, гортанно, и Майк понял, что попал в нужную точку. — Да, — выдохнул Уилл, теперь уже почти лежа на нем, обхватив ногами, прижимаясь так плотно, что между ними не осталось воздуха. — Да, не останавливайся. Я хочу... я хочу, чтобы... Он не договорил, закусил губу до крови, и Майк видел, как по его щеке катится слеза — не от боли, от перенапряжения, от этого дикого, животного желания быть как можно ближе. — Чего ты хочешь? — выдохнул Майк ему в губы, почти не прекращая движений. — Не знаю, — всхлипнул Уилл. — Всего. Тебя всего. Чтобы ты наполнил меня. Чтобы остался во мне навсегда. Он кончил первым — с криком, выгнувшись дугой, заливая их обоих. И Майк, чувствуя, как мышцы Уилла сжимаются вокруг него в последней, неистовой судороге, позволил себе отпустить контроль и кончил глубоко внутрь, прижимая Уилла к себе так сильно, будто хотел раздавить. Они лежали долго, не в силах пошевелиться. Уилл уткнулся носом ему в шею, тяжело дышал, и Майк чувствовал, как по его коже катятся капли пота. — Ты как? — спросил Майк, гладя его по мокрой спине. — Живой, — выдохнул Уилл. — Спасибо, что спросил. — Это ты меня чуть не угробил. — Но тебе же понравилось. Майк усмехнулся, поцеловал его в висок. — Понравилось. Мне всегда с тобой нравится. Уилл приподнялся на локте, посмотрел на него сверху вниз. Глаза, всё ещё влажные после оргазма, блестели странным, задумчивым светом. — Майк, — сказал он вдруг серьезно. — Я хочу ребенка. Майк замер. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова забилось где-то в горле. — Что? — Ребенка. — Уилл провел пальцем по его груди, чертя замысловатые узоры. — Я знаю, это звучит безумно. Я знаю, что мы два парня и я не могу... ну, ты понимаешь. Но я хочу. Я хочу, чтобы у нас был кто-то маленький. Кто-то, кого мы будем растить вместе. Майк молчал, переваривая. — Это из-за того, что твоя мама опять звонила? — Нет. — Уилл покачал головой. — Хотя да, она звонила. Но не поэтому. Я сам думаю об этом. Последние полгода. Когда мы... ну, ты знаешь. Когда я так жадно тебя хочу. Мне кажется, это не просто похоть. Это какой-то... инстинкт. Глупый, невозможный, но инстинкт. Он прижался щекой к груди Майка, слушая его сердце. — Я хочу создать что-то новое. Вместе с тобой. Не картину, не бизнес, а... жизнь. Маленькую. Которая будет пахнуть молоком и плакать по ночам. И которую мы будем любить. Оба. Майк обнял его крепче, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Ты серьезно? — Серьезнее некуда. — Это... это огромный шаг, Уилл. — Я знаю. — Это годы бумаг, проверок, ожидания. — Знаю. — Это может не получиться с первого раза. — Знаю. Майк посмотрел на него — на этого человека с пирсингом и черной подводкой на глазах, который только что кончил с криком, а теперь говорит о детях так спокойно, будто обсуждает, что купить на ужин. — Ты правда этого хочешь? Уилл поднял голову, посмотрел ему в глаза. В этом взгляде не было ни тени сомнения. — Правда. Я хочу этого с тобой. Если ты, конечно, тоже хочешь. Майк улыбнулся. Потому что глядя на Уилла сейчас — уставшего, счастливого, с размазанной подводкой на щеках, с этим безумным предложением — он понимал, что не хочет ничего другого. Никогда не хотел. — Я хочу, — сказал он. — Я очень хочу. Но мы должны всё обсудить. Всё. От начала до конца. Уилл выдохнул с облегчением и снова уткнулся носом ему в шею. — Хорошо. Мы обсудим. Завтра. А сейчас просто обними меня. Майк обнял. За окном шумел Бруклин, а в маленькой квартирке на пятом этаже двое мужчин лежали в обнимку и планировали будущее, которое всего час назад казалось невозможным. Процесс усыновления оказался именно таким, как описывал Майк: долгим, бюрократическим, выматывающим. Бумаги, справки, проверки жилищных условий. Интервью с соцработниками, которые смотрели на них с легким скепсисом — два парня, один художник с пирсингом по всему лицу, другой владелец скейт-магазина. Не самая стандартная семья для американской глубинки, откуда приехали проверяющие. Но Уилл научился быть убедительным. Он одевался на эти встречи в самое нейтральное — минимум подводки, никаких корсетов, просто черная водолазка и приличные брюки. Говорил спокойно, рассудительно, отвечал на вопросы с той честностью, которая подкупала. — Почему вы хотите усыновить ребенка? — спросила соцработник на третьей встрече, женщина с усталыми глазами и вечной папкой в руках. Уилл посмотрел на Майка. Тот кивнул — говори. — Потому что мы любим друг друга, — сказал Уилл просто. — И этой любви так много, что нам хочется ею делиться. Мы оба знаем, что такое расти без… без чувства защищенности. Я хочу дать кому-то то, чего мне самому иногда не хватало. Дом, где всегда тепло. Где не осудят за то, какой ты. Где можно быть любым. Соцработница долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на Майка. — А вы? — Я хочу смотреть, как Уилл будет рисовать нашего ребенка, — ответил Майк. — И учить его кататься на скейте. И слушать, как они вдвоем спорят о музыке. И видеть, как наша семья становится больше. Она улыбнулась — впервые за всё время. — Ладно. Я напишу положительное заключение. А потом было ожидание. Долгие месяцы тишины, когда они просто жили своей жизнью, но каждый звонок телефона заставлял сердце пропускать удар. Уилл рисовал детскую — сначала в голове, потом на бумаге, потом начал потихоньку покупать вещи. Маленькие носочки, погремушки, первую книжку с картинками. — Не рано? — спросил Майк, застав его за раскладыванием этих сокровищ на кровати. — Нет. — Уилл покачал головой. — Это помогает мне верить. Что однажды они кому-то понадобятся. Майк сел рядом, взял в руки крошечный носочек. — Знаешь, о чем я думаю? — О чем? — О том, что ты будешь лучшим отцом на свете. Уилл улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которая появлялась у него только для Майка. — Мы будем лучшими отцами. Вдвоем. Звонок раздался через восемь месяцев после первой подачи документов. Уилл как раз заканчивал новый холст — абстрактную композицию в черно-серебряных тонах, которую планировал подарить Джойс на день рождения. Майк был в магазине. Телефон завибрировал на столе, и Уилл, взглянув на номер, почувствовал, как сердце проваливается куда-то в желудок. — Алло? — Мистер Байерс? — Голос в трубке был официальным, но в нем чувствовалось что-то человеческое. — Это агентство по усыновлению. У нас для вас новости. Уилл сел, потому что ноги перестали держать. — Слушаю. — Есть мальчик. Три месяца. Биологическая мать отказалась от него при рождении. Он здоров, все анализы в порядке. Мы подумали, что вы и мистер Уилер — идеальные кандидаты. Уилл не помнил, что сказал в ответ. Помнил только, как набрал номер Майка трясущимися пальцами и выдохнул в трубку: — Майк. У нас будет сын. Тишина. Потом грохот — Майк, кажется, уронил что-то в магазине. — Я сейчас буду, — сказал он севшим голосом. — Я бегу. Он прибежал через двадцать минут — запыхавшийся и такой родной улыбкой, что у Уилла защипало в глазах. — Это правда? — спросил Майк с порога. — Не шутка? — Правда. — Уилл показал ему телефон с открытым письмом от агентства. — Нам нужно приехать завтра. Познакомиться. И если всё хорошо — забрать его через неделю. Майк обхватил его лицо ладонями и поцеловал — долго, крепко, со вкусом счастья. — Мы станем отцами, — прошептал он в его губы. — Ты понимаешь? — Нет, — честно ответил Уилл. — Но я очень хочу понять. Максу было три месяца, когда они впервые увидели его. Маленький комочек в голубом одеяльце, с темными волосиками и огромными глазами, которые смотрели на мир с таким доверием, что у Уилла перехватило дыхание. — Это ваш сын, — сказала соцработница, передавая ребенка Уиллу. — Если вы, конечно, готовы. Уилл взял Макса на руки так бережно, будто тот был сделан из того самого хрупкого угля, которым Уилл рисовал свои первые рисунки. Малыш посмотрел на него, икнул и вдруг улыбнулся — беззубой, младенческой улыбкой. — Привет, — прошептал Уилл. — Я твой папа. А это, — он кивнул на Майка, стоящего рядом с таким видом, будто боялся дышать, — это твой второй папа. Мы тебя очень ждали. Майк осторожно протянул палец, и Макс схватил его своей крошечной ладошкой, сжал. — Боже, — выдохнул Майк. — У него моя хватка. — У него наша семья, — поправил Уилл. — И это главное. Через неделю они везли Макса домой. В машине играла тихая музыка, Макс спал в специальном кресле, а Уилл и Майк сидели спереди, держась за руки, и молчали. Потому что слов не было. Было только это огромное, невыносимое счастье, которое не помещалось в груди. — Мы справимся? — спросил Уилл тихо. — Мы справились с большим, — ответил Майк. — А это просто ребенок. Которого мы будем любить. Это же легко. Уилл посмотрел на спящего сына, на мужа, на дорогу впереди — и улыбнулся. — Легко, — согласился он. — С тобой легко. Дома их ждала детская — комната, которую они готовили почти год. Светло-серые стены, на одной — огромное панно, нарисованное Уиллом: абстрактный лес, в котором угадывались очертания зверей, если долго вглядываться. Кроватка с балдахином. Полки с книгами. И тишина, которую через минуту нарушил требовательный крик Макса. — Есть хочет, — определил Майк. — Или спать. — Или просто чтобы взяли на руки. Уилл взял. Прижал к груди, покачал. Макс затих, уткнувшись носом в его черную футболку, и Уилл почувствовал, как по щеке катится слеза. — Ты чего? — Майк подошел сзади, обнял их обоих. — Я думал, я никогда не буду этого заслуживать, — прошептал Уилл. — Счастья. Семьи. Ребенка. А оно вот. У меня в руках. — У нас, — поправил Майк. — У нас в руках. Макс рос, и вместе с ним росла их семья. Уилл оказался удивительно спокойным отцом. Он мог часами сидеть с Максом на руках, рассказывая ему о цветах, о линиях, о том, как важно видеть красивое в обычном. Макс слушал, таращил глаза и тянул руки к папиным кольцам. — Он будет художником, — говорил Уилл. — Он будет скейтером, — возражал Майк, когда Макс впервые схватился за колесо доски. — Он будет кем захочет, — мирил их Хоппер, приезжая в гости. — Главное, чтобы счастливым. Джойс приезжала каждые выходные. Она носилась с внуком так, будто пыталась наверстать все те годы, когда Уилл был маленьким, а она работала на двух работах. Макс обожал бабушку — разрешал кормить себя с ложечки, засыпал у нее на руках и требовал, чтобы она читала ему сказки на ночь. — Он на тебя похож, — сказала Джойс однажды, глядя, как Макс сосредоточенно чертит каракули в своем первом блокноте. — Такой же серьезный. И уже в руках держит карандаш. Уилл улыбнулся. — Он на всех нас похож. Немножко. Первый день рождения Макса отмечали в Нью-Йорке. Съехались все: Джойс, Хоппер, Джонатан с девушкой, друзья из скейт-магазина, готическая тусовка Уилла. Странная компания, которая, тем не менее, чувствовала себя как одна большая семья. Макс сидел в центре стола в своем праздничном комбинезончике, размазывал крем от торта по лицу и довольно гукал. Уилл с Майком стояли рядом, держась за руки. — Смотри, — шепнул Майк. — Он счастлив. — Мы все счастливы, — ответил Уилл. Вечером, когда гости разъехались, а Макс наконец уснул в своей кроватке, Уилл и Майк сидели на кухне и пили чай. За окном шумел город, в комнате было тихо и тепло. — Знаешь, о чем я думаю? — спросил Уилл. — О чем? — О том, что я наконец-то перестал бояться. Майк поднял бровь. — Совсем? — Не совсем. — Уилл покачал головой. — Иногда пустота приходит. По ночам. Но теперь я знаю, что делать. — Что? — Идти к Максу. Смотреть, как он спит. Слушать, как он дышит. И вспоминать, что я нужен. Что без меня этот маленький человек не будет так же спокойно сопеть в своей кроватке. И пустота отступает. Майк взял его руку в свою, поцеловал пальцы. — Ты лучший отец, которого я знаю. — А ты — лучший муж. Они поцеловались — легко, устало, счастливо. А потом пошли спать, потому что завтра будет новый день. С Максом, с красками, со скейтами, с этой удивительной, выстраданной, настоящей жизнью. Они наконец обрели счастье.