Graphite & Concrete

Год до свадьбы, который должен был стать самым счастливым в их жизни, начался с тишины. После помолвки Уилл летал. Ему казалось, что внутри поселилось солнце — то самое, которое он так любил рисовать на закатах. Он смеялся, строил планы, набрасывал эскизы их будущего дома. Маленький домик где-то под Нью-Йорком, чтобы была мастерская с огромными окнами и место для скейт-парка во дворе. Он даже начал рисовать свадебные приглашения — акварелью, с их инициалами, переплетенными как ветки одного дерева. Майк смотрел на него и не верил своему счастью. Уилл светился. Уилл был жив. А потом солнце погасло. Это случилось в марте, через четыре месяца после помолвки. Без причины. Без триггера. Уилл просто проснулся однажды утром и не смог встать с кровати. — Уилл? — Майк уже натягивал джинсы, собираясь в магазин. — Ты как? Я ухожу, вернусь к обеду. Тишина. Майк обернулся. Уилл лежал на спине, глядя в потолок. Глаза открыты, но абсолютно пустые. Руки вдоль тела, неподвижные. Дышит — едва заметно. — Уилл? Никакой реакции. Майк подошел, сел на край кровати, взял его за руку. Рука была холодной, безжизненной, пальцы не ответили на пожатие. — Эй, — тихо позвал Майк. — Ты где? Уилл моргнул. Медленно, очень медленно перевел на него взгляд. В этом взгляде не было узнавания. Только серая, бескрайняя пустота. — Устал, — прошептал он. Голос был чужим — механическим, безжизненным. — Просто устал. — От чего? — От всего. Майк молчал. Он узнавал это состояние. Не ломка — ломка была другой, телесной, крикливой, с потом и судорогами. Это было что-то пострашнее. Та самая черная дыра, о которой Уилл говорил однажды. Пустота, которая приходила без предупреждения и высасывала всё живое. — Хочешь, я останусь? — спросил Майк. — Джейк подменит меня в магазине. — Нет. — Уилл снова уставился в потолок. — Иди. Я просто полежу. Майк не пошел. Он позвонил Джейку, сказал, что заболел, и остался. Сидел рядом, иногда гладил по руке, иногда просто смотрел, как Уилл лежит неподвижно, глядя в никуда. Так прошла неделя. Уилл не вставал с кровати. Ну, почти. Иногда вставал в туалет, пил воду, но есть отказывался. Майк приносил еду — Уилл смотрел на тарелку пустыми глазами и отворачивался к стене. Рисовать он не мог. Даже не пытался. Эскизы свадебных приглашений так и остались лежать на столе — недорисованные, забытые. Майк звонил его психологу, старой знакомой из Хоукинса, с которой Уилл продолжал общаться по скайпу. Та слушала, задавала вопросы, потом сказала: — Это рецидив депрессии. Не связанный с наркотиками. Просто ему нужно вернуться к терапии. Возможно, снова начать принимать лекарства. — Он не захочет, — тихо сказал Майк, глядя в сторону спальни, где Уилл лежал неподвижно уже пятый час. — Он ненавидит эти таблетки. Говорит, от них он чувствует себя овощем. — Знаю. — Голос психолога был мягким, но твердым. — Но овощ, который может функционировать, лучше, чем человек, который не может встать с кровати. Поговори с ним. Я приеду, если надо. Майк поговорил. Он сел на кровать, взял Уилла за руку и сказал: — Я позвонил твоему психологу. Уилл моргнул. Первая реакция за несколько дней. — Зачем? — Потому что я не знаю, как помочь тебе сам. — Майк сжал его пальцы. — Я пытаюсь, но у меня не получается. Ты уходишь куда-то, где я не могу до тебя достать. И мне страшно. Уилл долго молчал. Потом повернул голову и посмотрел на Майка. В глазах мелькнуло что-то похожее на вину. — Прости, — прошептал он. — Не извиняйся. Просто скажи — ты готов попробовать снова? Таблетки, разговоры, всё это? — А если не поможет? — Тогда будем пробовать другое. — Майк наклонился, поцеловал его в лоб. — Но лежать и смотреть в потолок — это не выход. Это просто медленное умирание. А я не для того вытаскивал тебя из ада, чтобы ты умер вот так. Тихо. Незаметно. Уилл закрыл глаза. По щеке скатилась слеза. — Я попробую, — сказал он. — Ради тебя. — Не ради меня. — Майк вытер слезу большим пальцем. — Ради нас. Ради того будущего, которое мы планировали. Ради дома с мастерской. Ради того, чтобы твоя мама наконец дождалась внуков. Ради всего этого. Уилл кивнул. Слабо, едва заметно, но кивнул. Психолог приехала через три дня. Высокая женщина с седыми волосами и спокойными глазами. Она говорила с Уиллом часами, пока Майк сидел на кухне и пил кофе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Потом она вышла, села напротив Майка и сказала: — Он согласен на терапию. И на таблетки. Но ему нужна будет поддержка. Не контроль, не жалость — поддержка. Ты справишься? — Я уже давно с этим справляюсь, — ответил Майк. — Справлюсь и дальше. Она улыбнулась — тепло, почти по-матерински. — Ему повезло с тобой. — Это мне с ним повезло, — поправил Майк. — Просто он пока этого не видит. Таблетки были новыми. Другими. Уилл пил их утром, и первый час его мутило так, что он стоял над раковиной, сжимая ее края побелевшими пальцами. Потом накатывала апатия, и он снова ложился, но уже мог смотреть не в пустоту, а в окно. Прогресс. Майк приспособился к новому ритму. Он вставал раньше, готовил завтрак, который Уилл почти не ел, но хотя бы смотрел на тарелку. Потом уходил в магазин, но звонил каждый час. Возвращался пораньше, садился рядом, рассказывал всякую ерунду про клиентов, про новые трюки, про то, как Джейк опять уронил стеллаж с запчастями. Иногда Уилл слушал. Иногда нет. Но Майк всё равно говорил. Через три недели Уилл впервые сам попросил: — Принеси мне краски. Майк замер. Потом бросился в мастерскую, схватил первый попавшийся холст, акварель, масло, карандаши — всё подряд. — Что именно? — Не знаю. — Уилл сел на кровати, прислонившись спиной к стене. Он был бледным, худым, с темными кругами под глазами, но в них впервые за долгое время появилось что-то живое. — Просто дай что-нибудь. Майк дал ему уголь и бумагу. Уилл рисовал час. Молча, сосредоточенно, иногда останавливаясь и глядя в одну точку, потом снова опуская руку. Когда он закончил, Майк подошел посмотреть. На листе был он. Майк. Не идеальный, не приукрашенный. Уставший, с кругами под глазами, с напряженной линией губ, с руками, сжимающими чашку кофе. Но живой. Настоящий. — Это я? — спросил Майк. — Ты. — Уилл отложил карандаш. — Каким я тебя вижу последние недели. Уставшим. Но не сдавшимся. Майк сглотнул ком в горле. — Это лучший портрет, который ты рисовал. — Врешь. — Нет. Потому что это правда. А правда всегда лучше выдумки. Уилл посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку и сжал его пальцы. — Спасибо, что не ушел. — Я же говорил — никуда не уйду. — Я помню. Просто иногда не верю. — Придется поверить. — Майк улыбнулся, хотя глаза были влажными. — У нас еще свадьба через полгода. Надо дожить. Уилл слабо улыбнулся в ответ. — Надо. Когда Уилл начал понемногу возвращаться к жизни, вместе с ним вернулась и его эстетика. Только теперь она стала глубже, мрачнее, продуманнее. Словно та самая пустота, из которой он выбрался, оставила свой след не только в душе, но и на теле. Это началось с глаз. Майк заметил не сразу — слишком был занят, слишком боялся спугнуть хрупкое равновесие. Но однажды утром, зайдя в ванную, он увидел на полке новый карандаш для подводки. Профессиональный, какой используют визажисты. Рядом — баночка с чем-то черным и матовым. — Уилл? — позвал он, выходя. Уилл сидел на кровати в одной футболке. Его лицо... Майк замер. Глаза Уилла были обведены идеально ровной, густой черной линией, которая у внешних уголков превращалась в изящную стрелку, уходящую почти к вискам. Веки покрывал дымчато-серый пигмент, делавший взгляд глубоким, почти пугающим. Губы — тронуты темно-вишневой помадой, матовой, без блеска. — Нравится? — спросил Уилл спокойно. — Я давно хотел попробовать. Не просто подводку, а... по-настоящему. Майк подошел ближе, всматриваясь. В этом новом образе было что-то завораживающее. Уилл всегда был красивым — остроскулым, бледным, с этими своими огромными глазами. Но теперь красота стала хищной, опасной, как у персонажей старых готических романов. — Ты похож на... — Майк запнулся, подбирая слово. — На вампира? — усмехнулся Уилл. — Знаю. Это был эффект, которого я добивался. — Тебе идет, — честно сказал Майк. — Очень. Уилл улыбнулся — той самой редкой улыбкой, ради которой Майк готов был на всё. — Это только начало. Дальше было больше. Через неделю Уилл пришел домой с пирсингом в брови. Маленький серебряный штырек, проколовший кожу над левой бровью, блестел в свете ламп. — Ты с ума сошел? — выдохнул Майк, разглядывая припухлость вокруг прокола. — Больно было, — признался Уилл. — Но оно того стоило. Смотри. Он повернул голову, и Майк увидел, как пирсинг перекликается с серебряной серьгой в уже проколотом ухе — маленьким черепом, который Уилл купил еще в Хоукинсе. — Тебе идет, — снова сказал Майк. — Правда. — Знаю. — Уилл коснулся пальцем свежего прокола, поморщился. — Хочу еще. В губу. — В губу?! — Ну да. Лабрет. Маленький шарик, ровно по центру нижней губы. Представляешь, как будет смотреться, когда я тебя целую? Майк представил. У него пересохло во рту. — Ты меня угробишь когда-нибудь, Байерс. — Зато красиво. Лабрет Уилл сделал через месяц. Майк держал его за руку в кресле у мастера, чувствуя, как пальцы Уилта сжимаются при каждом проколе. Когда всё закончилось, Уилл подошел к зеркалу, провел языком по новому украшению и улыбнулся. — Целоваться можно будет через пару недель, — сказал мастер, пряча инструменты. — Когда заживет. — Я подожду, — ответил Майк, глядя на Уилла. — Я умею ждать. Дома, залечивая пирсинг, Уилл сидел перед зеркалом и рассматривал себя. Майк подошел сзади, положил руки ему на плечи. — Ты счастлив? — спросил он тихо. — Когда смотрю на себя — да. — Уилл повернул голову, ловя его взгляд в отражении. — Я всегда хотел выглядеть так. По-настоящему. Не просто «мальчик в черном», а... цельный образ. Чтобы тело отражало то, что внутри. — И что у тебя внутри? Уилл подумал. — Тьма. Но не та, от которой хочется умереть. Та, в которой можно жить. Которая делает цвета ярче, а свет — ценнее. Майк наклонился и поцеловал его в макушку. — Тогда я за такую тьму. Гардероб Уилла тоже менялся. Черные футболки сменились сетчатыми лонгсливами, которые он носил поверх маек с символикой групп, названий которых Майк не мог выговорить. Появились тяжелые серебряные кольца на всех пальцах, цепочки, несколько новых чокеров — кожаных, с шипами, с подвесками в виде гробиков и черепов. Однажды Майк застал его за примеркой корсета. Настоящего, кожаного, с металлическими вставками, который Уилл заказывал у мастера по индивидуальным меркам. — Ты серьезно? — спросил Майк, прислоняясь к косяку. — А что? — Уилл крутился перед зеркалом, пытаясь затянуть шнуровку на спине. — Помоги. Майк подошел, взялся за шнурки. Корсет сидел идеально, подчеркивая тонкую талию Уилла, делая его силуэт еще более изящным, почти нереальным. — Дышать-то можешь? — Могу. — Уилл повернулся к нему, положил руки на плечи. — Нравится? Майк смотрел на него — на эти глаза, обведенные черным, на пирсинг в губе, на корсет, на тяжелые ботинки, на цепочки, звенящие при каждом движении — и чувствовал, как сердце заходится в привычном уже ритме «Уилл, Уилл, Уилл». — Ты прекрасен, — сказал он просто. — Как всегда. Уилл улыбнулся, привстал на цыпочки и поцеловал его — осторожно, чтобы не задеть свежий пирсинг. — Ты единственный, кто видит меня настоящего, — прошептал он в его губы. — Я вижу тебя любым. Примерно в это же время Уилл начал выходить в свет. Нью-йоркская готическая тусовка приняла его с распростертыми объятиями. Маленькие клубы в Ист-Виллидж, подвальные концерты, ночные посиделки на крышах — Уилл снова погружался в эту среду с жадностью человека, который наконец вышел снова в свет. Майк иногда ходил с ним. Сидел в углу, пил колу и смотрел, как Уилл оживает среди таких же мрачных, странных, разрисованных людей. Они говорили на своем языке, который Майк не понимал, спорили о музыке, которую он не слушал, обсуждали эстетику, которую он не чувствовал. Но Уилл в эти моменты светился — не ярко, как обычные люди, а каким-то внутренним, холодным светом, от которого у Майка щемило сердце. — Тебе не надоело? — спросил Уилл однажды после очередной тусовки. Они шли домой через ночной Бруклин, Уилл — в своем новом корсете и сетчатой накидке поверх, Майк — в привычной худи и джинсах. — Нет. — Майк пожал плечами. — Мне интересно смотреть на тебя. Ты здесь другой. Свободный. — Я с тобой тоже свободный. — Знаю. Но здесь ты свободный по-своему. По-настоящему. И я рад, что у тебя это есть. Уилл остановился, взял его лицо в ладони — холодные кольца коснулись щек Майка. — Ты — лучшее, что у меня есть, — сказал он серьезно. — Помни это. — Помню, — ответил Майк. — Иди уже, твои демоны заждались. Уилл усмехнулся и поцеловал его — долго, глубоко, не обращая внимания на прохожих. Идея сделать пирсинг Майку пришла Уиллу спонтанно. Они сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм, и Уилл вдруг повернулся к нему: — А хочешь, сделаем одинаковые? — Что сделаем? — Пирсинг. В бровях. У меня есть, у тебя будет. Симметрично. Майк задумался. Он никогда особенно не интересовался модификациями тела — максимум, серьга в ухе, которую он проколол еще в школе назло отцу. Но идея сделать что-то вместе с Уиллом, что-то, что будет их общим, показалась вдруг невероятно привлекательной. — А мне пойдет? — спросил он, проводя пальцем по собственной брови. — Тебе всё идет, — серьезно ответил Уилл. — Но с пирсингом будешь выглядеть... опаснее. А то ты слишком добрый. — Я добрый? — Для меня — да. Для остальных — шумный. Но опасным ты не выглядишь совсем. Майк фыркнул. — Ладно. Уговорил. Через два дня они сидели в том же кресле, где Уилл делал свой лабрет. Майк держал его за руку, теперь уже Уилл сжимал его пальцы. — Не больно, — говорил Уилл, пока мастер обрабатывал бровь Майка антисептиком. — Противно, но терпимо. — Я не боюсь, — врал Майк, потому что иглы боялся с детства. Укол был быстрым. Майк даже не понял, что всё уже закончилось, пока мастер не сказал: «Готово. Иди смотри». Они подошли к зеркалу вдвоем. У Майка — новая серебряная точка над правой бровью. У Уилла — такая же над левой. Симметрично. Вместе. — Мы как близнецы, — улыбнулся Уилл, глядя на их отражение. — Мы мужья, — поправил Майк. — Это лучше. Через месяц Майк проколол ухо второе. И третье. А потом добавил маленький серебряный крестик в мочку — подарок Уилла на полгода до свадьбы. — Ты превращаешь меня в гота, — жаловался он, разглядывая себя в зеркало. — Ты просто становишься собой, — отвечал Уилл, целуя его в свежий прокол. — Таким, каким я тебя всегда видел. Джойс приехала через месяц после того, как Уилл окончательно вернулся к жизни. Она знала о его состоянии, звонила каждый день, но увидеть своими глазами — другое. Она застыла в дверях, разглядывая сына. Уилл стоял перед ней в черном корсете, сетчатой рубашке, с пирсингом в брови и губе, с густо подведенными глазами и темной помадой. — Мам, — сказал он осторожно. — Это я. Джойс молчала долго. Потом подошла, взяла его лицо в ладони и всмотрелась в глаза. — Ты счастлив? — спросила она тихо. — Да, мам. — Тогда мне всё равно, как ты выглядишь. — Она чмокнула его в лоб. — Ты мой сын. Хоть в фиолетовый выкрасься. — Я подумаю насчет фиолетового, — улыбнулся Уилл. Хоппер, увидев Уилла, просто крякнул и отвернулся, буркнув что-то про «молодежь». Но через час уже сидел с ним на кухне и обсуждал, как там в Нью-Йорке с работой для художников. — Он похорошел, — шепнула Джойс Майку, когда они мыли посуду. — Ты на него так смотришь... я спокойна. — За что? — За то, что вы справитесь. Со всем. Сеансы с психологом продолжались. Уилл ходил к ней два раза в неделю, иногда один, иногда с Майком. Они говорили о детстве, о страхах, о том, почему пустота возвращается даже тогда, когда всё хорошо. — Ты боишься счастья, — сказала она однажды. — Потому что счастье однажды заканчивается. И ты пытаешься закончить его сам, чтобы контроль был в твоих руках. Уилл молчал, переваривая. — Как мне перестать? — Принимать. Принимать, что счастье может быть постоянным. Что Майк не уйдет. Что ты заслуживаешь хорошего. — Я пытаюсь. — Я знаю. И это главное. На одном из сеансов Уилл рассказывал о своих планах на жизнь. О доме, о мастерской, о детях, которых хочет Джойс. — Я боюсь, что не справлюсь, — признался он. — Что пустота вернется, и я не смогу быть хорошим отцом. Или мужем. — Ты уже хороший муж, — ответила психолог. — Ты борешься. Ты ходишь на терапию. Ты принимаешь лекарства. Ты говоришь о своих страхах. Это и есть быть хорошим. Не идеальным, а хорошим. — Майк говорит то же самое. — Майк умный парень. Уилл улыбнулся. — Да. И я его люблю. — Он знает? — Кажется, да. — Скажи ему еще раз. Сегодня. А завтра еще. Это помогает. К лету Уилл окончательно вернулся в строй. Он снова рисовал — много, жадно, будто наверстывая упущенные месяцы. Эскизы свадебных приглашений, которые лежали нетронутыми, вдруг ожили. Он сидел за столом часами, смешивая краски, пробуя шрифты, перерисовывая вензеля. Майк подходил сзади, смотрел через плечо и молчал, боясь спугнуть. На приглашениях были они. Уилл настоял, чтобы каждый гость получил уникальный рисунок — маленький набросок, связанный с их историей. Для Джойс — скейт-парк в Хоукинсе. Для Хоппера — карьер. Для друзей из Нью-Йорка — их квартира в Бруклине. — Ты с ума сошел, — сказал Майк, когда Уилл показал ему стопку готовых приглашений — штук пятьдесят, каждое разное. — Это же титанический труд! — Это любовь, — поправил Уилл. — Титаническая любовь. За месяц до свадьбы Уилл закрылся в мастерской на три дня. Майк не мешал — только приносил еду и оставлял у двери. На третий день дверь открылась, и Уилл вышел с холстом в руках. — Это тебе, — сказал он. — Свадебный подарок. Майк взял холст и замер. На картине была их жизнь. Не вся, конечно, но самое главное: скейт-парк в Хоукинсе, залитый закатным солнцем; карьер с водокачкой; маленькая квартира в Бруклине; пожарная лестница; двое, обнявшихся на фоне всего этого. И надпись в углу, выведенная тонкой кистью: «Дорогой ценой. Твоей ценой. Моей ценой. Нашей». — Уилл... — Майк не мог говорить. Горло сжало спазмом. — Это не просто картина, — сказал Уилл тихо. — Это карта. Места, где мы были. И людьми, которыми мы стали. Смотри, — он ткнул пальцем в фигурку Майка, — у тебя даже пирсинг есть. Я специально добавил. — Ты сумасшедший, — выдохнул Майк. — Твой сумасшедший. Майк поставил холст, подошел и обнял его. Крепко, до хруста в костях, до боли в груди. Пальцы скользнули по корсету, по цепочкам, по гладкому металлу пирсинга. — Я люблю тебя, — прошептал он в его волосы. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. — Ты тоже. — Уилл обнял его в ответ. — Ты тоже. Свадьбу играли в Хоукинсе. Джойс настояла. — Я хочу, чтобы весь город видел, какие у меня красивые сыновья, — заявила она, и спорить с ней было бесполезно. Церемония проходила на карьере. Там, где всё началось. Где Майк впервые согрел его руки. Где они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на воду. Уилл появился первым. Он вышел из старой машины Хоппера, и у Майка перехватило дыхание. На Уилле был не просто черный костюм — это был настоящий готический шедевр. Узкий пиджак с серебряной вышивкой в виде паутины на рукавах, под ним — сетчатая рубашка, сквозь которую угадывалась бледная кожа. Вместо бабочки — тонкое серебряное колье с подвеской в виде гробика. Корсет под пиджаком делал талию невероятно тонкой. На пальцах — тяжелые серебряные кольца, в ухе — маленький череп, в брови — знакомый штырек, в губе — лабрет, поблескивающий на солнце. Глаза подведены идеально ровной черной линией, веки тронуты темно-серым, губы — матово-черные. Волосы, отросшие за последние месяцы, уложены в небрежный, но продуманный беспорядок. — Ни хрена себе, — выдохнул Джейк, стоящий рядом с Майком. — Твой жених — гот-звезда. — Мой жених — художник, — поправил Майк, не в силах оторвать взгляд от Уилла. — Просто он умеет рисовать и себя. На Майке был белый пиджак — единственная уступка традициям, и то потому что Уилл настоял: «Ты будешь моим светом, а я твоей тенью». Под пиджаком — простая черная футболка, джинсы (разумеется, джинсы, потому что «я не буду как пингвин»), кеды. В брови — такой же пирсинг, как у Уилла, только с правой стороны. В ухе — три серебряных кольца. Они стояли друг напротив друга, и ветер с карьера трепал их волосы, играл цепочками Уилла, заставлял позвякивать. — Мы собрались здесь сегодня... — начал священник, но Майк перебил: — Можно я сам? Священник опешил, но кивнул. Майк взял руки Уилла в свои. Посмотрел ему в глаза — долго, не отрываясь. — Я не умею красиво говорить, — начал он. — Я вообще не умею говорить, я умею кататься на скейте и иногда готовить яичницу. Но я попробую. Уилл сжал его пальцы. Кольца мягко звякнули. — Когда я впервые увидел тебя на трибунах, я подумал: «Что этот странный тип тут делает? Вся эта черная эстетика, этот мрачный взгляд...» — Майк улыбнулся. — А потом ты нарисовал меня. И я увидел себя твоими глазами. Красивым. Живым. Настоящим. И мне захотелось быть тем, кого ты видишь. Всегда. Он перевел дыхание. — Мы прошли через ад. Через настоящий ад. Ты тонул, а я не умел плавать. Но я научился. Ради тебя. Ради нас. И знаешь, что я понял? Уилл молчал, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Я понял, что любовь — это не когда всё хорошо. Любовь — это когда ты видишь человека в самом страшном его виде и всё равно хочешь быть рядом. Я видел тебя в самом страшном виде. Я видел твою пустоту, твою боль, твои срывы. И я всё равно хочу быть рядом. Всегда. Каждый день. До конца. Он достал кольцо — простое, серебряное, такое же, как на их пальцах уже почти год. — Уилл Байерс, я обещаю тебе: я никогда не уйду. Даже когда ты будешь гнать меня. Даже когда будет страшно. Даже когда пустота вернется. Я буду здесь. Всегда. Уилл плакал. Не скрывая, не стесняясь. Слезы текли по щекам, смазывая идеальную подводку, и он даже не пытался их вытирать. — Я тоже обещаю, — сказал он, когда смог говорить. — Я обещаю, что буду просыпаться каждое утро и пытаться. Просто пытаться. Ради тебя. Ради нас. Ради того, чтобы твоя улыбка никогда не гасла. Он надел кольцо на палец Майка. Руки дрожали, но он справился. — Я люблю тебя, Майк Уилер. За то, что ты самый громкий человек в моей жизни. За то, что ты не сдался. За то, что ты верил, когда я не верил. За то, что ты видишь меня настоящего — с этой дурацкой подводкой, с пирсингом, с корсетом, со всей моей тьмой — и не отворачиваешься. Они поцеловались под аплодисменты гостей, под крики Джойс, под вой ветра с карьера. Лабрет Уилла мягко коснулся губ Майка — непривычно, но тепло. — Это лучший поцелуй в моей жизни, — выдохнул Майк, когда они оторвались друг от друга. — Врешь. — Не вру. Уилл засмеялся сквозь слезы. Вечером, когда гости разъехались, а Джойс утащила Хоппера домой, чтобы «дать молодым побыть вдвоем», Уилл и Майк сидели на краю карьера, свесив ноги вниз, как когда-то давно. Уилл снял пиджак, остался в одной сетчатой рубашке, сквозь которую просвечивала бледная кожа и темные линии татуировок, которые он начал делать в последние месяцы. Майк сидел рядом в своей белой футболке, джинсах, с пирсингом, поблескивающим в свете заходящего солнца. — Помнишь, ты согрел мне руки? — спросил Уилл. — Помню. — Майк взял его ладонь в свою. — Они всё такие же холодные. — А ты всё такой же горячий. Майк усмехнулся, поднес его руку к губам, поцеловал — прямо в серебряное кольцо на пальце. — Знаешь, о чем я думаю? — О чем? — О том, что мы справились. — Майк посмотрел на воду. — Со всем. С наркотиками, с депрессией, с ломкой, с пустотой. Со всем дерьмом, которое жизнь в нас кидала. Мы справились. — Не знаю, справились ли, — тихо сказал Уилл. — Пустота может вернуться. Я знаю это. Она всегда может вернуться. — Знаю. — Майк повернулся к нему. — И когда она вернется, мы снова будем с ней драться. Вместе. Потому что теперь мы команда. Официально. Уилл улыбнулся и прижался к его плечу. Пирсинг в губе мягко коснулся кожи Майка сквозь футболку. — Официально, — повторил он. — Звучит странно. — Привыкнешь. У тебя впереди целая жизнь, чтобы привыкать. Где-то вдали загорались первые звезды. Карьер тихо плескался водой. В доме Джойс горел свет, и оттуда доносилась музыка — какая-то старая пластинка, которую любил Хоппер. — Майк? — М? — Спасибо, что не сдался. Майк поцеловал его в макушку — осторожно. — Это тебе спасибо, что дал мне шанс не сдаваться. Они сидели так долго, глядя на воду, на звезды, на будущее, которое больше не пугало. Потому что что бы ни случилось, у них теперь было главное — друг друг. И целая жизнь впереди. Через месяц они вернулись в Нью-Йорк. Картина «Дорогой ценой» висела в гостиной на самом видном месте. Эскизы свадебных приглашений Уилл оформил в рамку и повесил рядом. Майк открыл второй магазин, побольше, с местом для тренировок. Уилл готовил персональную выставку — первую в своей жизни. В свободное время Уилл сидел перед зеркалом и рисовал себя. Нового себя — с пирсингом, с подводкой, с тяжелыми кольцами на пальцах. Эти автопортреты потом появятся на его выставке, и критики будут писать о «смелой эстетике» и «глубоком самоисследовании». — Ты рисуешь себя красивее, чем ты есть, — сказал Майк, глядя на очередной портрет. — Нет. — Уилл покачал головой. — Я рисую себя таким, каким меня видишь ты. А ты видишь только красивое. Майк улыбнулся и поцеловал его — в пирсинг, в щеку, в уголок губ. — Я вижу тебя. А ты — красивый. Всегда. Жизнь продолжалась. Обычная, будничная, иногда трудная, но — их. И этого было достаточно.