Глава 16. Зеркальце.
14 мая 2026 г., 21:00
Хотя я знаю причину, я всё равно всегда задавалась вопросом, чем отличаюсь от других людей. Почему я родилась такой? Почему у меня нет эмпатии, как у остальных? Почему я ничего не чувствую, когда вижу новости об убийстве: когда мать жертвы выходит к людям, плачет, оплакивает своего ребёнка? Почему я не могу порадоваться за других, когда у них что-то получается? И почему я ни разу в жизни не смогла по-настоящему полюбить?
Моё детство не было светлым. Оно было тёмным и болезненным. Насколько я знаю, у Винни было так же. Винифред Лютерс бросили в ад, но она осталась ангелом. А я… наверное, родилась уже в аду. Горела в нём всё время и так и не смогла выбраться, как бы ни пыталась. Врачи сказали, что у меня с рождения аномалия префронтальной коры. Это не исправить. Я — социопат. Я никогда не смогу чувствовать эмпатию. И никогда не смогу по-настоящему полюбить кого-либо.
***
Я выбралась из ванны — тело всё ещё было тёплым после воды. Обычно я провожу в душе не больше двадцати минут, но в последнее время в голове слишком много мыслей. Я всё чаще остаюсь в воде, пока кожа не становится бледной и сморщенной, пока не забываю, о чём вообще думала. Когда я вышла из ванной в кремовой пижаме, часы показывали 23:30. Я спустилась вниз — проверить Маркуса, который спал на диване. Внизу было темно, весь свет был выключен. Он уже крепко спал. Я поднялась обратно на второй этаж, проходя мимо комнаты Винни. Остановилась у её двери и посмотрела на акварель, висящую на ней. Изнутри не доносилось ни звука. Значит, Алан тоже спала. Картина была самой обычной — из тех, что можно увидеть где угодно. По мазкам и довольно реалистичной манере было ясно: Винни написала её ещё в детстве, скорее всего до двенадцати лет. На ней были изображены две горы и ярко-синее небо. Внизу — зелёное поле, а на заднем плане — дом, хотя по размеру он больше походил на школу. Рядом со «школой» стояли трое детей: один с короткими волосами и двое с длинными. Они были одеты одинаково, почти как копии друг друга, как близнецы. Алан и Люс? Я лежала в кровати и думала об этом. В комнате было почти темно, только мягкий лунный свет пробивался сквозь серые шторы — достаточно, чтобы всё различать. Могло ли быть так, что Алан и Люс когда-то были воображаемыми друзьями Винни, а потом стали частью её личностей? Всё в них казалось искажённым, сломанным. Диссоциативное расстройство личности не лечится — так же, как и социопатия. В этом мы похожи. Но во всём остальном — между нами нет ничего общего.***
Не знаю, сколько времени прошло. Я пыталась заставить себя уснуть, но не получилось. Веки были тяжёлыми, болезненными, как и мысли. В последнее время у меня проблемы со сном. Наверное, из-за стресса. Может, прошёл час. Два. Или три… когда я услышала, как поворачивается дверная ручка. Усталый разум мгновенно прояснился, мысли понеслись. Слова Алан эхом отозвались в голове: «У нас плохое предчувствие». Хм… возможно, стоило послушать её с самого начала. Я не пошевелилась, даже когда дверь открылась. В комнате было так темно, что кто бы ни вошёл, он не смог бы понять, что я притворяюсь спящей. Страха не было. Я почти уверена, что не чувствовала его. И всё же сердце билось так сильно, будто трясло всё тело. Хотелось резко сесть и показать тому, кто вошёл, что я не сплю. Но я чувствовала каждый шаг незваного гостя. Спина горела, будто по ней стекал горячий пот. А может, я всё-таки боялась, просто не осознавала этого. Или не хотела признавать.***
Каждый шаг, приближающийся ко мне, тянул за собой одно и то же воспоминание. И после ещё трёх ударов сердца я уже была не в своей спальне. — Ты уверен, что больше никого нет? Это был понедельник, октябрь, год, когда ребёнку было двенадцать. Я знаю, что ей было двенадцать. Я помню, как она выглядела. В тот год смена погоды выбила её из сил — она заболела. Она не могла ходить в школу и оставалась дома одна. Отец тогда почти не появлялся. Говорил, что занят — у компании крупный проект. Маленькая фигура в пижаме свернулась на кровати. Я видела себя — стоящую в углу комнаты, наблюдающую, как капли пота от жара пропитывают тело девочки. Я услышала, как открылась входная дверь. Затем — отвратительный голос Энни Дженкинс… и ещё один, незнакомый. Тот самый «продавец». Девочка, наверное, подумала, что это садовник или сантехник — на кухне уже два дня не работал кран. Я знала всё, о чём она думала. Знала, что она чувствует. Потому что этот ребёнок… была я. Я видела себя — уже в теле той девочки — проснувшейся, когда жар начал спадать. Она встала с кровати, горло было совершенно пересохшим. Пот капал на чистый белый ковёр, едва ноги коснулись пола. Она пошла на кухню. Я не уверена, который был час, но, должно быть, очень поздно — за окном не было света, только садовые фонари. Горло пересохло так, будто превращалось в пыль. Ей нужно было воды. Но она едва дошла до двери, даже не коснулась ручки, как дверь распахнулась с другой стороны. Перед ней стоял высокий мужчина. Она подняла голову и увидела мужчину лет тридцати. Короткие тёмно-каштановые волосы. Тусклые чёрные глаза, тяжёлые, словно у человека, который не до конца проснулся. Резкие черты лица, залитые краской... Ещё одно подтверждение — вместе с запахом алкоголя, что он был пьян почти до потери сознания. Я вышла из угла, словно пытаясь отдёрнуть руку девочки, будто это происходит на самом деле и я могу что-то изменить. Но нет. Это всего лишь воспоминание из прошлого и изменить его невозможно. — Вы кто? — спросила девочка. Её бледная кожа стала ещё белее, ещё болезненнее. Он не ответил. Только улыбнулся и слегка наклонил голову, поднимая руку, чтобы коснуться её левой щеки. — А ты, малышка… как тебя зовут? Это был не вопрос, на который он действительно ждал ответа. Мужчина, стоящий перед ней, скорее всего, считал, что видит сон или был слишком пьян, чтобы отличить реальность. Он наклонился ближе, почти коснувшись кончиком носа её плеча. Я наблюдала за происходящим с нарастающим отвращением. Но та Люмилайн не чувствовала страха. Совсем. Единственное, о чём она думала — кто он такой. Его грубые руки схватили её за талию. Люмилайн отступила, пытаясь уйти, но на каждый её шаг назад он делал шаг вперёд. Её комната была захвачена. Мужчина уже стоял в самом её центре. Я не боюсь. Я не боюсь. Девочка повторяла это про себя. Как и я. Моя спальня всегда была моим убежищем. Местом, куда я уходила, чтобы успокоиться, когда мне было страшно или тесно внутри. Именно поэтому я никогда не любила делить её с кем-то. Это было моё пространство. И его вторжение — один из худших кошмаров, которые я могла представить. Но этот человек вторгался не только в мою комнату. Он пытался вторгнуться и в моё тело так же, как сейчас, в настоящем, пытается Маркус. Я смотрела, как маленькое тело девочки бросают на кровать. На её собственную кровать — место, которое всегда было её убежищем. Из её горла не вырвалось ни крика. Руки и ноги не сопротивлялись. Она говорила себе, что не боится. Поэтому не боролась или просто была парализована страхом? Говорят, настоящая жертва должна кричать и сопротивляться. Иначе это считают согласием. Но правда ли это? Если ребёнок не кричал и не сопротивлялся — значит ли это, что он согласился? Если я не реагирую на страх криком — значит ли это, что я не жертва? Я отвернулась, когда его грубые пальцы сжали её руку. Это было больно — я помню, как это было больно. Внезапно раздался крик Энни, и мужчина замер. Похоже, он частично пришёл в себя. Он отстранился от девочки и повернулся к источнику резкого голоса. — Спенсер! Что ты делаешь?! Энни стояла в дверях спальни, в халате. Даже с расстояния я будто чувствовала запах её шампуня. Пустой взгляд девочки на мгновение остановился на мачехе, затем снова вернулся к «продавцу». И где-то внутри — среди страха, который она отказывалась признавать — начала складываться картина. Этот мужчина… он её любовник? Лицо Энни налилось кровью, словно она закипала изнутри, и девочка получила ответ: да, это действительно её любовник. Девочка оставалась неподвижной на кровати. Сердце всё ещё билось слишком быстро. Она повернула голову в сторону — единственное движение, на которое у неё хватило сил, и продолжила наблюдать за происходящим с пустым выражением, словно смотрит фильм. Мужчина, который только что пытался на неё напасть, поспешно слез с кровати и направился к Энни, но та отступила. Энни закрыла рот руками, изображая шок и отвращение. — Это не моя вина, Энни, — его голос дрожал, пьяный и неуверенный. — Она сама меня спровоцировала. Я пытался сдержаться, я… клянусь. Ты же видела — она не сопротивлялась, не издала ни звука. — Господи, Спенс! Открой глаза! Ей двенадцать! Та самая двенадцатилетняя девочка чуть наклонила голову, продолжая наблюдать и анализировать происходящее. Она читала в книге, что достаточное количество алкоголя способно разрушить совесть. А когда совесть исчезает — слова выходят без всякого фильтра. Она видела, что мужчина пытается фильтровать свои слова. Но у него это плохо получалось. — Я знаю, милая, знаю… Но ты же понимаешь, я очень пьян, и… Он не договорил. Энни, с выражением такого отвращения, что от него становилось почти физически тошно, проглотила свою ярость и выкрикнула: — И что?! Когда на него обрушился крик, мужчина, к которому обращались, больше не фильтровал мысли. — И ты должна признать, — он покачнулся в сторону, — что она очень красивая для двенадцатилетней девочки. Как только эти слова прозвучали, Энни снова закричала. И в тот момент жизнь той девочки — моя жизнь — закончилась. Если бы это рассказывали как сказку, которую она когда-то читала, это была бы глава, где злая мачеха, завидуя красоте Белоснежки, решает избавиться от неё раз и навсегда. Энни попыталась взять себя в руки. По её лицу текли слёзы. Я до сих пор хорошо помню выражение её лица в тот день. Она повернулась ко мне — я всё так же неподвижно лежала на кровати. — Ты же понимаешь, что даже если ты кому-то это расскажешь, твой отец никогда не поверит словам двенадцатилетнего ребёнка? Да. Я прекрасно это понимала. Я знала, что отец любит меня меньше, чем любит Энни.***
Сцена сменилась. Я уже не была там. Воспоминание перескакивало через мелкие эпизоды как фильм, сжимающий годы в несколько кадров. После того дня Энни больше никогда не приводила своего любовника домой. Полагаю, они расстались, и моя мачеха полностью изменилась. При отце она играла идеальную роль — добрая мачеха, весенний луч света, какой была раньше. Но за его спиной она всегда находила способ заставить меня есть яблоки. В детстве у меня было слабое здоровье — я болела почти при каждой смене погоды. К тому же у меня была аллергия на яблочный белок. Каждый раз, когда я ела этот фрукт, по коже шла сыпь, губы и лицо опухали — я превращалась в уродливое существо, за которым мачеха, похоже, наблюдала с удовольствием. Зеркальце, зеркальце, кто на свете всех милее? Да. Конечно же, мачеха Белоснежки… — Иди посмотри на себя в зеркало, Люмилайн! Посмотри, какая ты отвратительная! Такая маленькая и уже такая уродливая! И у тебя ещё хватает наглости соблазнять мужчину, который старше тебя на десятки лет! Похоже, ей доставляло удовольствие видеть моё искажённое лицо после аллергической реакции. Слова того мужчины, что я «красивая», должны были её уничтожить. Она зациклилась на этой фразе настолько, что создала для меня настоящий ад, наказывая за преступление, которого я не совершала.***
Я открыла глаза в темноте. Воспоминание оборвалось. Я вернулась в реальность — больше не наблюдатель своего детства. Левая рука пульсировала от боли. Тяжёлая рука Маркуса сжала её сильнее, грубее. Он навис надо мной точно так же, как тогда нависал любовник Энни. Я всегда думала: если это повторится, я закричу, буду бороться, не позволю никому снова сказать, что я «согласилась». Но когда момент настал, моё тело парализовало точно так же, как в тот день. Сердце билось так сильно, будто вот-вот разорвёт грудную клетку. Казалось, я сейчас потеряю сознание. Я не знала, кого винить — своё тело, парализованное страхом и не подчиняющееся разуму, или это глупое общество, которое упорно считает: если ты не кричишь — значит, ты согласна. Я не соглашалась. Я этого не просила. Я закрыла глаза, принимая неизбежное. Рука, которую он сжимал, болела так, будто сейчас сломается. Выхода не было. Как можно сбежать, если ты даже закричать не в состоянии? Но вдруг... ТРЕСК! Резкий звук разбивающегося стекла, громкий, как удар грома. Моё парализованное тело вздрогнуло само по себе, когда осколки разлетелись и посыпались на кровать, как дождь. Я боялась открыть глаза. Тело Маркуса мгновенно обмякло. Он рухнул на меня. Крик пытался вырваться, но так и застрял в горле. Я крепко зажмурилась, чувствуя, как горячие слёзы одна за другой текут из уголков глаз. Подушка, должно быть, уже насквозь промокла. Дышать стало тяжело — тяжёлое, безжизненное тело Маркуса придавило меня. Что произошло? — Не стоит благодарности, доктор Люмилайн. Голос Винни заставил меня открыть глаза. Это был её голос, но по интонации и по тому, как она ко мне обратилась, это, скорее всего, была Лилит. В её голосе звучало удовлетворение. Даже в темноте я видела её улыбку — широкую, почти до ушей. В руке она держала горлышко бутылки — той самой, что я купила для Люс. Половина была разбита, превратившись в острые, как акульи зубы, осколки. Она только что ударила Маркуса по голове этой бутылкой… — Я всегда рада помочь, доктор, — продолжила она, сталкивая тело Маркуса с меня. — Он мёртв? Проверь. Она сказала это таким тоном, будто просила меня помыть посуду. — Потому что если да… — Лилит тихо рассмеялась, — я закопаю тело за тебя.
