Глава 18. Правда.
16 мая 2026 г., 21:00
Я поняла, что меня завораживают тела животных и их внутренности, когда мне было тринадцать. Это случилось спустя некоторое время после того случая, когда мачеха начала видеть во мне врага и превратила мою жизнь в маленький ад. Именно там, внутри этого ада, я впервые почувствовала, что значит по-настоящему быть живой.
Была тёплая суббота. Мне было тринадцать. Я сидела в саду — лицо всё ещё слегка распухшее после аллергической реакции на яблоки, которыми мачеха заставила меня питаться два дня назад. Я вдыхала запах глицинии и читала роман, когда краем глаза заметила серую птицу — покрытую ранами. И в тот момент внутри меня что-то сдвинулось. Я поднялась со скамьи и подошла ближе. Похоже, голубя до этого ранила бродячая кошка, и он успел добраться сюда только для того, чтобы умереть. Птица ещё несколько раз судорожно вдохнула и затихла. Я подобрала подходящую ветку и коснулась ею неподвижного тела. И тогда я почувствовала… жизнь, любопытство — как устроено тело голубя изнутри? Сколько у него костей?
Впервые я испытала настоящее возбуждение — тревожное, острое, почти невыносимое. Мне захотелось отнести его в дом и самой вскрыть, увидеть всё своими глазами. Но в тот день, когда я впервые почувствовала, что значит быть живой и поняла, что меня действительно интересует… в тот же день Энни нашла способ уничтожить меня окончательно.
— Я видела это своими глазами, Фрэнк! Эта девочка убила голубя и даже занесла его в дом, чтобы разрезать! Боже, меня до сих пор трясёт от одной мысли об этом. Как ребёнок может быть таким жестоким?
Она исказила правду в тот же вечер, когда отец впервые за неделю вернулся домой. Я стояла спокойно и смотрела на них, пока он устало тёр висок. Морщины на его лице стали глубже, чем в прошлый раз, когда я его видела.
— Это правда, Люми? Ты действительно убила того голубя в саду? — спросил он, поворачиваясь ко мне.
— Нет, — спокойно ответила я. — Я его не убивала.
И всё. Энни тут же прикрыла рот рукой, будто сдерживая рыдания. Глаза наполнились слезами. Она мягко коснулась груди отца и заговорила дрожащим голосом:
— Фрэнк… можно поговорить с тобой наедине?
Он сразу отправил меня в комнату. Я послушалась и ушла, но не туда. Я остановилась рядом — достаточно близко, чтобы слышать, но так, чтобы меня не заметили.
— Это из-за того, что я мало бываю с ней, Энни? Почему Люмилайн стала такой? Или это потому, что она так рано потеряла мать? Честно… я уже не знаю, что делать.
— Я понимаю тебя, Фрэнк. Клянусь, я люблю её и забочусь о ней не меньше тебя.
Опять ложь. Я снова поймала себя на мысли, как легко люди лгут. Без колебаний, без стыда. Возможно, именно эта уверенность и жестокость и позволяют им добиваться своего.
— Что мне делать? Как можно так спокойно лгать и утверждать, что ты этого не делала? У тебя в глазах нет ни капли раскаяния.
Это было одновременно и логично, и абсурдно. Абсурдно, что отец верил Энни. И в то же время вполне логично — взрослый скорее поверит другому взрослому, чем тринадцатилетнему ребёнку.
— Милый, ты больше не можешь отпускать Люмилайн в школу. Пожалуйста, переведи её на домашнее обучение. Сегодня она убила голубя, завтра начнёт убивать бродячих собак. А если это случится — что скажет общество?
Возможно, отца больше волновала репутация семьи, чем мои чувства. Возможно, он был настолько мягок с Энни, что забыл подумать о будущем собственной дочери. Мягок, как собака с обрезанными клыками и когтями, в наморднике. И, впрочем… Такой кобель, как он, любил и был добр ко всем, кроме меня.
Меня забрали из школы. Я должна была постоянно находиться дома. Ко мне приходили частные преподаватели, а мачеха следила за всем и находила всё новые способы меня мучить. Мой личный ад разрастался, и огонь в нём становился всё сильнее. После этого мне стало казаться, что я больше не живу. История о том, как я «убила голубя», которую отец преподнёс как факт, стала одной из причин, по которой мне поставили диагноз «психопатия». Я якобы убила и вскрыла птицу в тринадцать лет. При этом вела себя дружелюбно и открыто, хотя это было не так.
Психиатры не такие, как обычные люди — их не так просто обмануть. А в восемнадцать я была недостаточно умна, чтобы это сделать. Они поняли, что у меня нет той эмпатии, которая должна быть у нормального человека. Однажды я слышала, что только те, кто пережил боль, задумываются о том, чтобы причинять её другим. Боль передаётся дальше без конца — она формирует нас, и противостоять собственной природе не так просто.
Возможно, это правда, потому что я не чувствую ничего, даже когда подставляю Маркуса и заявляю на него в полицию.
***
Маркус в больнице, как и я. Его голова перевязана. Как только он пришёл в себя и услышал, в чём его обвиняют, он начал кричать и плакать. Нас всех забрали на допрос. Маркус признал всё и дал показания. Когда он окончательно пришёл в себя, он снова стал тем, кем был раньше. — Прости… прости. Говорят, он повторял это снова и снова. Я не знаю, что должна чувствовать. Жалеть его? Не могу. У меня нет эмпатии. Но даже если бы была, я бы всё равно не стала. Мередит стала ключевым свидетелем, как я и рассчитывала. Она запаниковала, как всегда, и так отчаянно кричала в мою защиту, что мне почти захотелось извиниться перед ней за то, что использовала её или как-то вознаградить. Прежде чем обработать мои травмы, меня направили на медицинское освидетельствование. Все повреждения, которые полиция сочла следствием действий Маркуса, на самом деле были нанесены Лилит. Веки — верхние, нижние, с обеих сторон — пульсировали болью. Слёз уже не осталось, их выжали до последней. Мне приходилось изображать страх. Мне было любопытно, что именно они записывают в отчётах, но я почти не сомневалась, что всё прошло как нужно: мне назначили три месяца психотерапии, начиная с сегодняшнего дня. Лилит тоже допрашивали. У неё не было ни одного видимого повреждения, в отличие от меня, и это делало её важной фигурой в деле — именно она схватила бутылку и ударила его. Меня не покидало напряжение, пока её допрашивали. А если она скажет что-то не то? Если версии не совпадут? Но, возможно, именно потому, что мы так похожи, всё получилось идеально. Без единой ошибки. Нас обеих отпустили домой. Мне велели отдыхать, глядя с сочувствием. — Мы рядом, если вам понадобится помощь. Так говорили врачи, полицейские и Мередит. Мне оставалось только улыбаться и надевать на себя выражение разбитого человека — той, чью жизнь только что разрушили. Особенно Мередит… Она так переживала, что мне почти стало неловко за то, что я всегда называла её своим личным адом. — Не волнуйся, Люмилайн. Ни о чём не волнуйся. Я позабочусь о Бетти. Прослежу, чтобы она полностью поправилась и окрепла. Тебе нужно отдыхать, хорошо? Мистер Картер наверняка даст тебе отпуск, пока ты не придёшь в себя. Я не хотела возвращаться домой. Моя спальня, которая раньше была для меня убежищем, теперь вызывала отвращение после того, что произошло прошлой ночью. Поэтому я решила поехать в «Аркадию». Борщ и хрустящий хлеб должны были помочь.***
— Можешь больше не притворяться. Мы заняли столик у окна. Было около четырёх дня, за стеклом лениво двигался поток машин и прохожих. — Рэйчел. Человек, чьё имя я произнесла, нахмурился. Она как раз изучала меню, но подняла взгляд — острый, цепкий, как у хищника, который при этом любит, когда его ранят. — Как ты поняла, что это не Лилит? — Ты всю дорогу разговаривала со мной. Слова были почти такими же, как у Лилит, но взгляд постоянно ускользал к женщинам, к уличным торговцам. Ты не могла его удержать. Поэтому я решила, что это ты. Сидящая напротив пожала плечами, усмехнулась и закрыла меню. На ней не было того леопардового лифчика, как в нашу первую встречу, но образ всё равно легко всплывал в памяти, будто был частью её самой. — Под конец допроса Лилит передала мне контроль — ей надоело притворяться Винни. А я делаю это куда лучше. Если хочешь, могу прямо сейчас побыть для тебя Винни, красавица. — Не нужно. Я тоже закрыла меню. Официантка подошла принять заказ, и я попросила два борща и хлеб, который люблю. Когда она ушла, Рэйчел снова заговорила: — Я слышала, вы с Лилит вчера целовались. Для неё это была вполне подходящая тема. — И? — Ничего. Просто интересно, кто целуется лучше — я, Лилит или Винни? — Винни, — ответила я, не задумываясь. Лицо осталось спокойным, пока я наблюдала, как Рэйчел скривилась. Она щёлкнула языком и отвернулась к окну, делая вид, что происходящее на улице интереснее, чем я. — Это неправда, красавица. Я целуюсь лучше. Ты выбрала Винни только потому, что любишь её. Слова Рэйчел на мгновение выбили меня из равновесия. Я уставилась на складки скатерти. Указательный палец правой руки машинально коснулся ногтя большого пальца левой — значит, я всё-таки нервничала, сама того не замечая. Принесли еду — две тарелки ярко-красного борща и хлеб. Сегодня он оказался не таким хрустящим, как обычно, но в целом меня это устроило. — Это ведь ты тогда целовала ту женщину в центре? Из-за этого мы с Винни расстались? Я подняла взгляд и посмотрела, как она подносит ложку борща ко рту, а затем морщится — вкус ей явно не нравился. — Да. Это была я. Рэйчел взяла ещё кусок хлеба и улыбнулась. — Зачем? — Она была красивая. И не возражала. Её ответ заставил меня сильнее сжать ложку. Ярко-красный борщ в тарелке — мне вдруг захотелось, чтобы это была кровь, вытекшая из её головы. Неужели она и правда настолько красива… Красивее меня? Я почти задала этот вопрос, но сдержалась. Это прозвучало бы слишком самовлюблённо, а открытая самовлюблённость — удел глупцов. — Можешь передать управление кому-нибудь другому? Я поднесла ложку ко рту и заметила, что рука дрожит. Рэйчел посмотрела на это и улыбнулась с той самой хитрой, неприятной насмешкой. Она отложила ложку, взяла салфетку, аккуратно промокнула губы, и её выражение вдруг смягчилось, стало почти просящим. — Люмилайн… Интонация, акцент Винни — всё идеально, почти безупречно. Теперь понятно, почему Лилит уступает ей, когда нужно притворяться Винни. Я откусила кусок хлеба, подавляя желание швырнуть его ей в лицо за то, что играет со мной, как с игрушкой, или за то, что заставляет ещё сильнее скучать по моему «любимому ожерелью». Но бросаться едой — это слишком примитивно. Рэйчел тихо рассмеялась, заметив моё раздражение. Её взгляд мгновенно вернулся к прежнему — наглому, скользкому. Она снова взяла ложку и продолжила есть борщ. — Лилит пока отдыхает. Доедай суп, красавица. Потом я уступлю место кому-нибудь другому. Она продолжала есть, хотя по её лицу было видно — вкус ей не нравится. Меня устраивал и борщ, и хлеб, но смотреть на неё я больше не могла, даже если это было лицо Винни. Я поднялась и пошла в туалет. Там я достала телефон и отправила письмо Джулии Людвиг.***
— Если не учитывать этот случай, он действительно был неплохим человеком. Кондиционер в машине был выключен, все четыре окна опущены. Ветер врывался внутрь, будто требуя места, и тут же уходил, не желая задерживаться. На пассажирском сиденье сидела Лилит. Рэйчел была хитрой и полной желаний, но не лгуньей — она сдержала слово и передала контроль Лилит после борща. Тонкая рука Лилит высунулась в окно. Она на мгновение закрыла глаза, словно пытаясь ухватить это короткое чувство покоя, а затем снова открыла их. — Жаль, что мы не можем просто избавиться от него, доктор. Это был его выбор, его поступки. Даже если он сделал миллион хороших дел, это не отменит ни одной ошибки. — Но мы ведь тоже поступили неправильно, не так ли? Мы втянули в это невинного человека — Мередит, которая ничего не знала. Мы всё выдумали и повесили вину на Маркуса. Это ничем не отличалось от самосуда, словно мы сами уложили его в гроб и забили крышку гвоздями — особенно после того, что произошло между нами прямо там. — Чувствуешь вину, доктор? Лилит убрала руку обратно в салон. Я тихо усмехнулась. — Я не чувствую вины. И ты тоже. — Неправда. Я чувствую. — За то, что мы подставили Маркуса? — Нет. Я чувствую вину за то, что не целовала тебя дольше. Шум дороги почти исчез. Я уехала так далеко, что мы уже почти выехали за пределы Чикаго. По обе стороны тянулись пригороды без небоскрёбов, без суеты. — Ты когда-нибудь думала, что почувствует Винни, если узнает? Похоже, мой вопрос задел Лилит. Она рассмеялась, откинулась на сиденье и закрыла глаза. — Думаешь, она будет ревновать? Возможно. Винни, скорее всего, ревнует тебя, доктор. Но в любом случае… вы ведь больше не вместе, правда? Да. Лилит права. Я рассталась с Винни несколько месяцев назад, ещё до её исчезновения. Мы так и не сошлись снова. — И всё же ты живёшь в её теле. Разве ты не чувствуешь себя паразитом? — Я не паразит, — ответила сразу Лилит. В её голосе прозвучало что-то вроде достоинства. — Винифред Лютерс — она… — Лилит на секунду замялась, — не знаю, как точнее сказать. Она где-то между слабостью, невинностью и чрезмерной добротой. Поэтому вполне естественно, что нас здесь шестеро, чтобы помогать Винни и этому телу выживать каждый день. Когда она сказала «нас здесь шестеро», было ясно: в первую очередь она говорит о себе. Именно она держит всё под контролем, решает, кому выходить, и делает всё, чтобы это тело не пришло к смерти. — Я говорила с Джулией, — сказала я, крепче сжимая руль. Мне не нужно было поворачивать голову, чтобы почувствовать её недовольство. Лилит снова вытянула руку в окно, будто пытаясь остудить себя ветром. — Почему ты так стараешься не дать мне поговорить с Джулией? — Потому что Винни её очень любит. И я не уверена, что ты выдержишь, если узнаешь, каким на самом деле было наше прошлое. Ты лучше всех знаешь, насколько Винни наивна и хрупка, доктор. Ты действительно думаешь, что справишься, если узнаешь, через что ей пришлось пройти? Я не знаю, о чём именно говорит Лилит. Есть разница между тем, кем человек был, и тем, через что он прошёл. То, что с нами происходит, не определяет нас. Винни — живое доказательство того, что даже ангел может сохранить чистоту и целостность, пройдя через ад. Но в конце концов ни то, ни другое не имеет значения. Возможно, это единственный момент, когда я могу побыть той сказочной принцессой, какой всегда хотела быть — говорить красивыми словами, как героиня романа, обращаясь к своему герою: «Мне не важно твоё прошлое. Меня волнуют только наше настоящее и будущее». Это не совсем ложь. Пока человек полезен мне сейчас и в будущем, мне всё равно, было ли его прошлое раем или адом. — Я… …хочу быть с Винни. Если я скажу это вслух, услышит ли она? Мне хочется произнести это так, чтобы Лилит услышала. Но я не хочу, чтобы услышала Винни — это слишком унизительно. Я никогда не опущусь до того, чтобы цепляться за неё и умолять остаться. Винни и так хочет быть со мной. Мне не нужно просить, и всё же… мне отчаянно хочется это сказать. — Ты хочешь быть с Винни, доктор Люмилайн? Вопрос Лилит заставил меня замереть. Я сама не заметила, как сильнее сжала руль. Как я и думала — мы очень похожи. Настолько, что иногда она читает мои мысли так же легко, как я — её намерения. Я начала обдумывать ответ. Варианта было всего два: да или нет. Или можно было уйти от ответа, задав встречный вопрос. Преступники часто так делают — отвечают вопросом, чтобы не говорить того, что не хотят. — А Винни? Она хочет быть со мной? — спросила я, не отрывая взгляда от дороги. Лилит посмотрела в окно. Она выглядела рассеянной, будто всё ещё уставшей после вчерашнего, но при этом не позволяла никому другому занять её место. — Такая глупая, как Винни? Даже если бы ей пришлось умереть, чтобы последовать за тобой в ад, она бы сделала это с радостью. Верно. Так и должно быть. В раю или в аду — они должны делать всё ради меня, лишь бы остаться рядом. Все люди должны быть такими. К сожалению, только Винни достаточно мягкая и преданная, чтобы это понимать. Лилит, скорее всего, не шутила, говоря, что Винни готова умереть ради меня. Именно поэтому её существование важно — она удерживает это тело от гибели, не даёт его хозяйке совершить глупость. Запах сена коснулся моего обоняния. Здесь воздух был холоднее, чем в городе — вокруг было гораздо больше деревьев. Небоскрёбы давно исчезли из вида. Мы уехали достаточно далеко и вскоре остановились в соседнем городке. — Где мы? Похоже, Лилит только сейчас поняла, как далеко мы уехали. Усталость исчезла из её глаз. Они широко раскрылись, спина выпрямилась, готовая защищаться от всего, что может представлять опасность, в том числе от меня. Я заглушила двигатель и отстегнула ремень безопасности. — Оук-Лон. Ферма, где ты раньше жила. Мне нужно знать правду.
