Эпилог.
20 мая 2026 г., 21:00
— Почему ты стала писательницей?
Винни заметно удивилась моему внезапному вопросу. Мы стояли рядом в цветочном магазине. Она сказала, что ей неловко идти на кладбище без цветов. Наверное, из-за того, что она писательница, она слишком чувствительна и улавливает смысл каждого цветка в этом месте.
В углу стояли привычные красные розы. Я посмотрела на них с неприятным ощущением — вдруг появится Рэйчел. Но, похоже, раз Лилит держала контроль, Рэйчел даже не пыталась выйти.
— Честно говоря… я сама не знаю, — ответила Винни. — Наверное, потому что писать — это единственное, что другие личности не могут у меня отнять. Это даёт мне ощущение собственной идентичности.
Она смущённо улыбнулась, рассматривая ветку гортензии. Я взяла в руки крупный подсолнух. Он явно не подходил для могилы, особенно для могилы Энни Дженкинс. Единственное, что там действительно уместно, — грязь с моих ботинок.
Странно, что большинство писателей такие чувствительные. И всё же они продолжают этим заниматься, прекрасно понимая: письмо — это форма искусства, а искусство — это процесс, в котором ты разрываешь собственную личность и эмоции на части, чтобы создать что-то новое. Вряд ли это полезно для психики. Но, похоже, их это не волнует. Чем сильнее они способны разобрать себя на куски, тем больше удовлетворения получают.
— Ты написала для меня тот сборник стихов. Почему никогда не говорила об этом?
— Мне казалось, он недостаточно хорош, чтобы ты его читала.
Винни наконец выбрала букет — лилии, и направилась к кассе. Я пошла следом, слушая, как она тихо добавила:
— Ты заслуживаешь чего-то гораздо лучшего, Люмилайн. Мои слова недостаточно красивы. Ни буквы, ни фразы… даже близко не передают то, что я хотела сказать тебе на последней странице.
Продавец завернул букет, и мы вышли из магазина. Винни всегда позволяет мне идти впереди. Она говорит, что я ниже ростом, и ей не хочется закрывать мне обзор. Я украдкой обернулась, глядя на неё. Она осторожно держала лилии. И к вещам, и к живым существам Винни всегда относится одинаково бережно. Мы никогда не ходим, держась за руки. Я только сейчас это поняла.
Кладбище Грейсленд находилось недалеко от центра Чикаго. В машине запах лилий заполнил всё пространство. К тому моменту, когда мы приехали, он уже начинал меня раздражать — слишком много цветов и слишком мало запаха Винни, который мне действительно нравится. Сегодня на кладбище почти никого не было. Возможно, из-за буднего дня — лишь пожилой мужчина стоял у одной из могил. Кроме него, здесь были только мы. Я вдруг остановилась. Винни, шедшая сразу за мной, врезалась в мою спину и, помедлив, спросила:
— Что случилось, Люми?
Её изумрудные глаза были чистыми — не той холодной чистотой, как у Алан, не детской наивностью Айви. Это была просто Винни — тёплая, добрая, по-своему ангельская. В памяти всплыл день, когда я в последний раз видела Энни Дженкинс. Что я тогда сказала?
Ах да.
«Однажды я приведу к твоей могиле человека, которого люблю больше всего».
И именно поэтому сейчас я спокойно протянула руку.
— Ничего.
Даже когда я говорю «ничего», Винни всегда понимает. Она чувствует, что мне нужно, не заставляя меня унижаться словами. Стоило мне лишь протянуть руку — и она сразу же вложила в неё свою, словно собака, которая по первому зову бежит к хозяину. Так мы впервые взялись за руки — на кладбище, где покоится тело Энни Дженкинс. На надгробии уже проступил мох. Я едва помню, когда была здесь в последний раз. Камень с высеченным именем «Энни Дженкинс» выглядел старым, выцветшим под солнцем и дождями. Мы стояли молча. Винни аккуратно положила букет лилий на камень. Ни звука. Только тишина вокруг… и огонь у меня под ногами, потому что тело, лежащее в земле, наверняка горит в аду. Я опустила взгляд вниз. В шести футах под землёй покоилось тело моей мачехи.
— Она была плохим человеком? — вдруг спросила Винни.
Она, должно быть, заметила ненависть в моём взгляде — ту, с которой я смотрела на землю, будто могла раскопать могилу и плюнуть на её кости. Я бы давно это сделала.
— Да.
Винни сжала мою руку крепче. Наши пальцы переплелись. Её прикосновение было тёплым. Оно успокаивало так же, как её запах.
— Винни.
Она тихо откликнулась и чуть сильнее сжала мою руку, давая понять, что слушает.
— Если однажды я снова с тобой расстанусь… что ты будешь делать?
Винни даже не задумалась. Словно наших сцепленных рук было достаточно, чтобы она не сорвалась в пропасть.
— Думаю… мы справимся, когда этот день наступит.
Это и есть любовь? Стоять на краю, держась за чью-то руку, и искренне верить, что тебя не отпустят? Или любовь — это вот это: жить только настоящим, без запасных планов, без расчёта, даже если в итоге боль сведёт с ума, и всё равно думать лишь одно: «Мы справимся, когда этот день наступит»?
Похоже, это скорее невинность. Я чуть приподняла лицо, вдохнула холодный воздух, наполненный спокойным запахом кладбища, затем снова опустила взгляд на надгробие и крепче сжала руку Винни. И провела ногой по камню, под которым лежала моя мачеха.
— Пойдём домой.
Энни Дженкинс мертва, но моя аллергия на яблоки никуда не исчезла. Ад может длиться вечно, но это не так уж страшно, пока рядом моё любимое золотое ожерелье.
***
— Я хочу прочитать сборник стихов, который ты написала для меня. Пока Винни всё ещё здесь. Комната, которая раньше принадлежала мне, теперь опустела. Узнав о случившемся, Винни настояла, чтобы мы поменялись комнатами. Она больше не чувствовала себя там в безопасности, поэтому поселила меня у себя, а сама переехала в мою. Она настояла, что всё перенесёт сама. Сказала, что хочет быть полезной. Я не возражала — зачем отказываться от того, что приносит мне выгоду? Хотя, если честно… даже если бы Винни ничего не делала, просто сидела бы дома, полулёжа, писала свои книги, которые почти не продаются, — она всё равно оставалась бы моим любимым золотым ожерельем. А этого уже более чем достаточно. В гостиной я включила телевизор, но оставила звук на нуле. Откинулась на спинку дивана, держа на коленях сборник Винни. «Где снега минувших дней?» Я прочитала всё — от начала до конца. В этих стихах были слова о боли прошлого, о ранах, полученных на пути через ад, об одиночестве, рожденном несправедливостью жизни. До последней страницы я добралась быстро — той самой, которую Винни так настойчиво просила прочитать. И что-то внутри моей груди сдвинулось. Ощущение, которого я никогда раньше не испытывала.Сегодняшний снег смыл печаль прошлых зим, И теперь мы навеки с тобой неразделимы. Я нашла тебя сквозь холод и метель, Моя Белоснежка, мой светлый апрель.
Я закрыла книгу. Сверху донёсся звук — Винни, должно быть, почти закончила переносить вещи. Я не хотела предлагать помощь. Но мне хотелось почувствовать её запах. И, возможно, обнять её. Не «возможно». Я действительно хотела её обнять.Кожа белая, как снег, Губы алые, как кровь,
Волос чёрный, как эбен.
Белоснежка проснулась от сладкого сна, И любовь долгожданную встретила она. Снова счастьем наполнились дни, И навеки счастливы были они.
