Белоснежка и семь пациентов / Snow White & The Seven Patients

      Яблоко в руке Винни было нетронутым. Значит, я не съела ни кусочка. Тогда почему мне казалось, будто я умираю? Передо мной стояла Винифред Лютерс. В её глазах всё ещё была вина, но уже не тот страх, что в прошлый раз.       Я не знала, о чём она думает и чего хочет. И, честно говоря, мне это было не нужно. В голове крутилось только одно: почему она просто не обнимет меня? Я шагнула ближе. Она была выше, и я без труда уткнулась лицом в её левое плечо. Вдохнула её запах — мягкий, сладкий, полностью заглушающий опасный аромат яблока. Наши тела соприкоснулись. Я провела щекой по её плечу, но не подняла рук, чтобы обнять её за талию, хотя хотелось. Я хотела, чтобы Винни сделала это первой. Я заслужила это. Пока она не обнимет меня сама — мои руки её не коснутся.       Всё произошло само собой. Винни подняла руки и обняла меня за талию, притягивая ближе. Так было всегда. Она почти никогда не начинала первой, если только я не подталкивала её к этому.       Подталкивала… или манипулировала?       Это было не просьбой — скорее приказом. Каждый раз, когда я подходила к ней с этим выжидающим, почти умоляющим жестом, это был приказ: прикоснись ко мне. И Винни была единственной, кто понимал его. И ни разу, ни единого раза, не переходила границу.       Я обняла её в ответ, уткнувшись лицом в её узкое плечо. Её запах был таким тёплым. Хотелось прижать её сильнее, намного сильнее. Как будто этим можно было вернуть время, которое она провела вдали. Или, может, я просто боялась, что если не удержу её, она снова исчезнет.       — Больно…       Наверное, я сжимала её слишком сильно. Не заметив, я поцарапала ей спину. Она не пожаловалась, лишь тихо рассмеялась, словно пытаясь меня успокоить, и сильнее обняла за талию. В ответ я ещё глубже уткнулась в её плечо.       Странное ощущение. Я всё это время была дома, но только сейчас он стал домом по-настоящему, когда Винни вернулась. Она снова сказала, что больно. Значит, я поцарапала её ещё раз. Я ослабила хватку. На ней была не пижама, а майка — её бледные плечи были открыты. Я сжала челюсти, пытаясь остановиться, но не смогла. И в итоге всё равно укусила её за плечо.       Я помню, как один из моих бывших сказал, что я веду себя как домашняя кошка: не люблю, когда меня трогают, если это не моя инициатива, мягко царапаюсь и иногда кусаюсь, чтобы выразить привязанность. Но как это возможно? Такое жалкое существо, как кошка, нельзя сравнивать со мной ни на секунду. На следующий день я с ним рассталась. Его ошибка была в том, что он поставил меня на один уровень с этими четвероногими. Интересно, Винни тоже видит во мне кошку?       Она не выглядела раздражённой, когда я укусила её. Даже когда снова поцарапала ей спину. Винни не оттолкнула меня и не разжала объятий. Почему я её поцарапала? Чтобы выразить привязанность? У меня нет привязанности. Или, может быть…       — Это нечестно.       Может, я просто хотела её наказать. Винни замерла, услышав это. На этот раз она медленно отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза. Её изумрудные глаза только усилили это чувство, будто я дома. Тепло, безопасно, знакомо.       — В каком смысле?       — Во всём.       Я отвела взгляд к её тонкому плечу, на котором остался след от моих зубов. С того момента, как она сбежала и исчезла и до того, что она ничего мне не рассказывала. Может, потому что я сама не спрашивала? Скорее всего. Но если бы спросила — сказала бы она правду? Или снова ушла бы от ответа, выставив вперёд молчаливую Розанну?       В начале наших отношений я рассказала ей, что у меня диагностирована социопатия. Но она ни разу не упомянула о своём диссоциативном расстройстве личности. Вот что казалось мне самым несправедливым. Потому что если я даю — я должна получать в ответ. Хочет человек этого или нет.       — Прости. Я могу это исправить, Люмилайн? Всё, что захочешь.       Винни оставалась собой. Она всегда знала, как правильно извиняться. И только сейчас я поняла, как сильно мне не хватало того, как она меня балует. Она понимала правила, даже если они не были произнесены вслух. Знала, как угодить. Знала, как загладить вину. Если честно, я хотела, чтобы она встала на колени и поцеловала мне ноги. Но в то же время — не хотела. Это напоминало бы Лилит и её фальшивые извинения.       — Я хочу знать всё, что ты от меня скрывала.       В её глазах что-то изменилось. Это вызвало во мне странное ощущение. Она снова исчезнет? Я не хочу сейчас видеть других.       — Винни.       — Может, ты просто забудешь об этом, Люмилайн? Я не хочу больше об этом говорить.       Она отвела взгляд, не решаясь смотреть прямо на меня. Меня всегда удивляло, как многие люди стыдятся собственных шрамов. У кого-то — маленькие, на коленях, после детских падений. У других — неровные, тяжёлые, после серьёзных травм. Даже когда раны заживают и больше не болят, некоторые всё равно стыдятся говорить о них.       — О, этот шрам? Ничего особенного, — так они отвечают и тут же переводят разговор.       Это одна из тех вещей в людях, которые я до сих пор до конца не понимаю. У меня нет шрамов на теле, но, думаю, если бы были, я бы не стеснялась рассказывать о них. Во-первых, это делает человека интереснее. Во-вторых, шрамы — доказательство того, что ты стал сильнее. Мы пережили боль, значит, стали выносливее. Лучше подготовлены к следующей. К тому же мне нравится слушать истории людей, которые мне близки. Неважно, красивые они или тёмные — в них всегда есть что-то полезное для меня. Я хочу знать, через что они прошли, что делало их счастливыми, что заставляло плакать и где их слабые места.       — Это нечестно, — повторила я, закрепляя мысль: Винни неправа и должна это исправить. — Это абсолютно нечестно, Винни. Я рассказала тебе о своём диагнозе ещё до того, как мы начали встречаться. А ты ни разу не сказала мне о своём диссоциативном расстройстве личности.       Мой взгляд скользнул к яблоку и ножу на столе.       — И вдобавок ты подарила мне эту книгу, будто хочешь сказать, что я уже часть прошлого.       Винни посмотрела на меня, пытаясь объяснить:       — Эта книга, Люми, это просто...       — Не меняй тему.       Этого оказалось достаточно. Она замолчала. Винни глубоко вдохнула как человек, который готовится к чему-то пугающему. Сжала руки, затем осторожно потянулась ко мне, будто проверяя, позволю ли я. Когда я не отстранилась, она мягко взяла меня за руку.       — А если ты не сможешь принять моё прошлое? Как мы тогда сможем идти дальше? — её голос дрогнул, от сонливости или от страха. — И как мы сможем жить вместе, если ты не знаешь, какая я на самом деле?       Я не знала, лгу ли я или говорю правду. Возможно, это было что-то между — ложь ради выгоды и правда ради собственного спокойствия.       — Я хочу быть с тобой, Винни.       Её изумрудные глаза засияли, будто я только что дала ей самую большую награду. Будто это были слова, которых она ждала всю жизнь. Винни всегда спрашивала, чувствую ли я к ней что-то. И даже сейчас я не могу ответить, но могу сказать одно: я хочу быть с ней больше, чем с кем-либо ещё в этом мире.       Винни больше ничего не сказала. На мгновение я подумала, что она снова стала Розанной, но её взгляд остался прежним — всё тем же, моим любимым «золотым ожерельем».       — Если ты согласишься рассказать, я тоже всё расскажу. Про смерть моей матери, про жизнь с отцом, про мачеху. Я расскажу тебе всё, Винни.       Она замялась. Опустила глаза, посмотрела в пол и тяжело вздохнула. Похоже, она наконец решилась на то, чего так боялась.       — Моя мать… с самого начала не хотела меня.       Я молчала и слушала. Рука, державшая мою, начала ослабевать, и я перехватила её, не давая ей отстраниться.       — Я появилась на свет только потому, что она случайно забеременела от клиента, — голос Винни дрожал, её лицо исказилось так, будто её сейчас стошнит. — Моя мать приехала из Уэльса учиться. Чтобы оплачивать жильё и обучение… она работала проституткой. И когда я была ребёнком, меня часто заставляли прятаться в шкафу, надев наушники с громкой рок-музыкой, пока она была занята с клиентами в спальне.       Я всегда считала, что мать способна ранить ребёнка глубже, чем отец. Наверное, потому что общество внушает: мать всегда любит своего ребёнка. И ребёнок верит ей больше, чем кому-либо. И когда именно мать предаёт это доверие, психика ломается полностью.       Винни оперлась на раковину. Её мутило, она выглядела так, будто вот-вот потеряет контроль. Даже я, не способная к эмпатии, видела слёзы в её глазах. Теперь я поняла, почему она так не хотела об этом говорить. В самой работе проститутки нет ничего «неправильного». Но втягивать в это собственного ребёнка… Я думаю, её мать, которая сейчас в Уэльсе, заслуживает смерти.       — Я расскажу тебе всё… Но ты можешь отвезти меня к Бетти?       Все в ветеринарной клинике смотрели на нас. Они знали, что не должны пялиться, но кто способен устоять перед чужой болью? Она притягивает сильнее, чем любимый фильм. Кто-то подходил и молча обнимал меня. Другие — касались плеча, говорили, что я могу на них рассчитывать, что стоит лишь попросить. Если бы я попросила их умереть ради меня — согласились бы?       — Лумилайн! Винни!       К нам поспешила Мередит. На ней был халат с вышитым именем — «Meredith Gonzalez». Брюки были в шерсти — похоже, она только что вышла из смотровой.       — Что ты здесь делаешь? Тебе нужно отдыхать дома. Тебе правда нужен отдых до тех пор, пока полностью не восстановишься.       Она говорила так, будто сама владеет клиникой. Впрочем, настоящий владелец, Лондон Картер, наверняка сказал бы то же самое.       — Винни хочет увидеть Бетти, — я натянула улыбку, стараясь выглядеть подавленной.       Мередит сразу повела нас в комнату для восстановления птиц. Внутри были только Бетти и ещё один какаду. Диких птиц здесь лечили нечасто, но для них всё равно выделили отдельное помещение — не такое, как для собак и кошек.       — Лумилайн, помни!       Резкий пронзительный крик раздался издалека. Спящий какаду вздрогнул и замахал крыльями. Бетти, алая ара, сидела в клетке. Она уже могла стоять и поворачиваться, и через день-два её, вероятно, можно будет забрать домой на восстановление. Увидев настоящую хозяйку, Бетти радостно захлопала крыльями.       — Винни вернулась! — закричала она своим высоким, пронзительным голосом.       Мередит оставила нас и вернулась к работе, но перед этим крепко обняла меня, так же, как и остальные в клинике. Винни разговаривала с Бетти так, будто они действительно понимали друг друга. Спрашивала, больно ли ей, как она себя чувствует. Я молча наблюдала за ними, размышляя, стоит ли признаться, что именно я выбросила Бетти на улицу, где её почти разорвала кошка. Пожалуй, нет.       — Откуда у тебя Бетти? Лилит сказала, что ты её не покупала, — спросила я, вдыхая запах корма для птиц, смешанный с чистотой клиники.       Винни не ответила сразу. Она прижала палец к прутьям клетки, и Бетти попыталась его клюнуть, но не смогла — их разделял прозрачный акрил.       — Когда я училась в колледже, я увидела машину, стоявшую под палящим солнцем. На сиденье лежал птенец.       Она говорила, не глядя на меня. Всё её внимание было сосредоточено на большой птице с мощным клювом, словно на любимом ребёнке.       — Хозяин, наверное, отошёл по делам, но птенец умирал. Было очень жарко. Я испугалась и разбила стекло машины, чтобы достать её.       Вот как. Повезло, что рядом не оказалось камер.       — Я не знала, что делать дальше. Голоса в моей голове спорили — Лилит и остальные. Я испугалась, схватила её и убежала. — Винни слабо улыбнулась. В этой улыбке было и облегчение, и боль. — Я решила оставить её и попытаться накопить деньги, чтобы возместить ущерб владельцу машины, но так и не смогла его найти.       — Ты знала, сколько стоит такая птица, как Бетти?       — Я даже не знала, что она алая ара. У неё тогда ещё не было перьев. Я думала, это просто обычный птенец попугая. Я знала, что это неправильно. Бетти — единственное, что я когда-либо украла… во всех моих жизнях. Если бы я сегодня нашла владельца той машины, я бы сделала всё, чтобы вернуть ему деньги.       Я решила не говорить Винни, сколько на самом деле стоит такая птица, как Бетти. Если бы она узнала, ей стало бы только хуже. Даже если бы она нашла владельца той машины, она всё равно не смогла бы собрать нужную сумму.       — Ты знаешь, что птицы этого вида могут жить до ста лет? Что ты собираешься делать с ней в будущем?       Бетти перестала пытаться клюнуть палец Винни и посмотрела на меня, будто понимала, что речь идёт о её судьбе.       — Если однажды у нас будет ребёнок, мы, наверное, передадим Бетти ему. А если нет — скорее всего, отдадим её в авиарий. Уже от одной мысли становится грустно.       Да, это было грустно… Представлять, как Бетти однажды окажется в огромной клетке, имитирующей природу, и будет кричать: «Лумилайн, дорогая! Дай поесть!» — на радость посетителям и другим ара. Но слова Винни заставили меня замешкаться. Она упомянула ребёнка — и не просто ребёнка, а «нашего». Винни никогда ничего от меня не требовала. И это, скорее всего, не было исключением. Она не пыталась надавить. Она знает, что я не хочу детей, потому что не способна дать им ту любовь, которую должна давать мать.       — Твой отец… он ведь врач?       Та, к кому был обращён вопрос, будто оцепенела. На её лице снова появилось беспокойство, но, к счастью, Бетти была рядом и это немного её успокоило.       — Да. Он был одним из клиентов. Он принял меня как дочь без колебаний, потому что влюбился в мою мать. Он красиво говорил и убедил её не делать аборт. Мать поверила ему и оставила меня. Но как только мы родились… он потерял к ней интерес и нашёл другую женщину. Но иногда он всё же брал на себя какую-то ответственность. Он был человеком крайностей. В хорошие дни он отвозил нас в больницу, когда знал, что у матери будут клиенты. А в плохие — кричал, ругался и велел нам не путаться под ногами. И он, и остальные всегда давали понять, что я — ошибка. У меня есть только одна фотография с матерью — сделанная в день моего рождения. И по её лицу было ясно, что она не хочет держать меня на руках.       Я легко могла представить эту сцену. Ту старую фотографию в деревянной коробке. Мать Винни, неохотно держащая её ради снимка. Общество любит говорить, что каждая мать инстинктивно любит своего ребёнка. Но реальность устроена куда сложнее. Взрослые люди вообще редко бывают простыми. Не каждая мать любит своего ребёнка. Скорее наоборот — это ребёнок инстинктивно любит мать, ещё до рождения. С самого начала он доверяет только той, кто дала ему жизнь. У новорождённого нет выбора — любовь к матери заложена в нём. А дальше всё зависит от того, как его воспитают. Дети — удивительные существа. Чистые, пока жизнь не касается их своей тяжёлой рукой.       — Тогда я познакомилась с Сарой, — продолжила Винни. — Она работала в мясной лавке. Очень добрая женщина. С ней моя жизнь стала чуть менее жестокой. Она пекла для меня черничный пирог и брала с собой в поездки.       Винни опустила взгляд, и уголки её губ едва заметно приподнялись. В её голосе появилась тихая, почти забытая радость.       — Однажды Сара отвезла меня в район Оук-Лон. Она сказала, что купила там землю и, когда накопит достаточно денег, откроет ферму — исполнит свою мечту. Потом мама на какое-то время увезла меня обратно в Уэльс, и я потеряла связь с Сарой. Даже когда я вернулась сюда и поступила в колледж, мы больше не виделись. До той ночи… когда ты со мной рассталась.       Я мельком взглянула на Бетти в клетке. Она смотрела на меня в ответ, словно ждала, что я скажу что-нибудь утешительное её хозяйке.       — Как ты думаешь, ты скучаешь по любви?       — Очень.       Винни повернулась ко мне, и я увидела, что она плачет. Красный ара в клетке беспокойно захлопал крыльями, будто пытался вырваться и утешить её.       — Значит, ты любишь меня, потому что тебе не хватает любви?       — Конечно нет, Люмилайн. Я люблю тебя не потому, что мне не хватает любви. Если бы это было так, я бы бросалась на любого, кто готов был бы дать её мне.       Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Во мне на мгновение шевельнулся страх — вдруг Винни снова исчезнет, уступив место кому-то другому. Но, похоже, после того как она сказала, что хочет остаться со мной, в ней появилась смелость.       — В тот день, в третьем смотровом кабинете, мы впервые встретились, — её изумрудные глаза мягко засияли. — Я смотрела, как ты слушаешь сердце бродячей собаки через стетоскоп, и вдруг подумала, что было бы хорошо узнать тебя поближе.       Люди любят говорить, что у любви нет причин. Но это лишь потому, что им лень или страшно искать их. У любого чувства есть причина. Нас может тянуть к человеку, потому что его походка напоминает нам отца, потому что его запах приятен или потому что его глаза идеально сочетаются с линией губ. Какой бы ни была причина, в тот день, в третьем кабинете, я увидела Винни с блокнотом и ручкой в руках, с мягкой улыбкой, и во мне тоже появилось чувство: было бы неплохо узнать её ближе.       — Пойдём, Винни.       — Куда?       — На кладбище Грейсленд. Это недалеко отсюда. Там похоронена моя мачеха.