Jolene

Феликс родился в Мельбурне, в семье, где всё было расписано заранее: школа, университет, престижная работа, брак с «подходящим» альфой, дети. Родители любили его — своей любовью, которая измерялась в достижениях и соответствии плану. С раннего детства он был гибким и музыкальным — учитель танцев говорил, что у мальчика редкий талант чувствовать ритм кожей. В шесть лет он выступал на школьном концерте, и зал аплодировал его маленькому соло. Отец сидел в первом ряду и улыбался. Мать вытирала слёзы. Но годы шли, и Феликс не становился тем, кем его хотели видеть. Он был слишком мягким, слишком чувствительным, слишком… не таким. В одиннадцать лет он принёс из школы рисунок — абстракцию, которую учительница назвала «талантливой». Отец посмотрел на него и сказал: — Рисунки не кормят. Лучше бы ты уделял больше времени математике. Феликс спрятал рисунок под кровать. Как и многие другие свои «неправильные» увлечения. К четырнадцати годам дистанция между ним и семьёй стала пропастью. Родители сравнивали его с детьми друзей — успешными, удобными, «правильными». Феликс слышал это каждый ужин: «Почему ты не можешь быть как…» Он перестал спорить. Он просто замолчал. В шестнадцать он сбежал. Собрал рюкзак, взял деньги, которые копил с подработок, и улетел в Берлин — город, где никто не знал его прошлого. — Ты куда? — кричала мать в трубку, когда он уже сидел в самолёте. — Ты не выживешь один! — Выживу, — ответил Феликс и отключил телефон. Он больше никогда не разговаривал с семьёй. Берлин встретил его дождём и запахом свободы. Феликс снял крошечную комнату в общежитии для студентов, поступил на лингвистический, работал по ночам официантом в корейском ресторане. Хозяин, пожилой мужчина по имени Зигель Шмидт, платил мало, но кормил бесплатно и закрывал глаза на то, что Феликс иногда спал на кухне после ночной смены. — Ты сильный, — сказал он однажды. — Слишком сильный для твоего возраста. Это сломает тебя. — Уже сломало, — усмехнулся Феликс, вытирая руки о фартук. — Я просто научился ходить с трещинами. Он закончил университет с отличием. Дипломная работа — «Лингвистические маркеры власти в судебных речах» — получила похвалу от кафедры. Ему предлагали аспирантуру, но стипендии не хватило бы даже на аренду. А потом подвернулся первый контракт. «Джолин» искал образованных омег с хорошей генетикой. Феликс пришёл на собеседование в старом кардигане и с синяками под глазами после бессонной ночи, но администратор почему-то сказала: «Вы нам подходите». Возможно, потому что он не плакал и не просил скидку. Возможно, потому что в его глазах была та самая пустота, которую клиенты принимают за покорность. Он подписал контракт. Не потому, что мечтал подарить кому-то жизнь. А потому, что выплата покрывала все его долги за учёбу и оставляла достаточно, чтобы никогда больше не работать официантом. Эта беременность перед его первой официальной регистрацией в системе «Джолин» была пробной. Теневой. Не для отчётности. Центр иногда практиковал такие схемы: новый омега, неопытный, но перспективный. Клиент — старый знакомый владельца, согласившийся на «тест-драйв» за полцены. Никаких записей в официальном реестре, никаких гарантий. Если получится — хорошо. Если нет — никто не узнает. Феликс тогда не знал всех этих деталей. Он согласился. Потому что нужны были деньги. Потому что не привык задавать лишние вопросы. Беременность протекала тяжело. Организм сопротивлялся гормонам, тошнота не проходила до самого четвёртого месяца, ночи были бессонными от боли в пояснице. Он почти не видел альфу — тот приезжал только на процедуры, холодный и отстранённый. Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда, который можно было бы истолковать как тепло. Феликс родила девочку в обычной больнице, без помпы, без контрактных привилегий. Ему разрешили подержать её всего минуту — даже меньше, чем положено по стандарту. Потом медсестра забрала ребёнка, а Феликса выписали через два дня, сказав: «Заживёт». Через месяц «Джолин» оформил его официально. Теперь у него была лицензия, медицинская карта в системе и статус «проверенный контрактный омега». О прошлом не спрашивали. О той беременности не было ни слова в документах. И совсем скоро наступил роковой день. Первый официальный контракт. Тот день раскололся в памяти Феликса на три части. Но до того дня были месяцы, полные лжи. Альфа по первому —контракту оказался не таким, как другие клиенты «Джолин». Он был молод, красив, говорил мягко и смотрел на Феликса так, будто видел не просто «инкубатор», а человека. Он приносил цветы на УЗИ, гладил Феликса по животу и шептал: «Ты не представляешь, как я рад, что это ты». — Может быть, после родов ты захочешь остаться? — спросил он однажды, когда они сидели в парке, и Феликс ел мороженое, которое тот купил,— Я не против. У нас могло бы получиться. Феликс тогда замер. Сердце забилось быстрее, но он заставил себя улыбнуться и ответил: «Это не входит в контракт, герр». — Контракт — это бумага, — альфа взял его за руку, — А чувства — это чувства. Феликс поверил. Он позволял себе мечтать по ночам. Как они будут втроём гулять по Берлину. Как альфа будет учить ребёнка кататься на велосипеде. Как Феликс наконец перестанет быть «контрактным омегой» и станет просто… чьим-то. Но чем ближе становились роды, тем холоднее становился альфа. Сначала перестал приходить на УЗИ. Потом — отвечать на сообщения. В последний месяц он вообще не появлялся, прислал только деньги на карманные расходы и короткое: «Занят. Рожай, потом разберёмся». Феликс понял, что попался. Он попался на ту самую удочку, о которой предупреждали бывалые коллеги: «Никогда не верь клиенту, который говорит о любви. Ему нужен ребёнок, а не ты». Первая часть того дня — боль. Схватки длились восемнадцать часов, и к концу он уже не различал, где заканчивается его тело и начинается чужой крик. Феликс терпел. Сжимал поручни кровати, кусал губу в кровь, но не закричал. Он не доставил им этого удовольствия. Вторая часть — тишина. Когда девочку вытащили — крошечную, красную, с пуповиной, похожей на студенистый кабель, — в палате вдруг стало очень тихо. Акушерка зашивала разрывы. Медсестра вытирала ребёнка. Потом девочку положили ему на грудь. Она пахла кровью и чем-то неуловимо сладким, как тёплое молоко, которого у него ещё не было. Феликс смотрел на её лицо — сморщенное, серьёзное, с кукольными ресницами — и чувствовал, как что-то в нём переламывается. Не кость. Что-то глубже, что он не умел называть. — Три минуты, — сказала медсестра. Феликс кивнул. Он уже знал. Девочку забрали. Феликс смотрел на пустые руки, на белую простыню в пятнах крови, на дверь, за которой исчезла его жизнь. Третья часть — коридор. Чёрный выход находился в конце длинного, плохо освещённого коридора, который пах хлоркой и плесенью. Феликс шёл, держась за стену. Швы тянули, каждый шаг отдавался в копчике, но он не остановился. Он шёл и думал: «Как я мог быть таким дураком? Как я мог поверить?» За дверью была стоянка для мусорных контейнеров, дождь и серое небо. Никто его не ждал. Никто не подал зонт. Он стоял на ступеньках, сжимая конверт с наличными, и чувствовал, как холодный ветер дует в больничную рубашку под тонким пальто. — Такси для вас, — сказал охранник, кивнув на старую «Тойоту». — Оплачено. Феликс сел на заднее сиденье. Водитель не оборачивался. Он просто спросил: «Куда?» Феликс назвал адрес клиники. В «джолин» он упал на кровать, не раздеваясь. Спал шестнадцать часов. Проснулся от того, что грудь набухла и болела — молоко пришло, а кормить было некого. И от того, что телефон мигнул уведомлением. Альфа написал: «Ребёнок в порядке. Деньги перевёл. Не ищи меня». Феликс прочитал сообщение, удалил его и заблокировал номер. Он сидел на продавленном матрасе, обхватив колени, и слушал, как в соседней комнате кто-то громко смотрит смеётся. Его тело продолжало жить так, будто ребёнок был ещё здесь. Гормоны плакали. Грудь наполнялась. Живот всё ещё хранил форму, напоминая о том, что было. Феликс не плакал. Он никогда не плакал. Но той ночью, под шум воды в общем душе, он разревелся в голос — громко, безобразно, как ребёнок, которого бросили. Он плакал от боли, от обиды, от собственной глупости. Он позволил себе поверить. И это было хуже, чем чёрный выход. Наутро он заявился к заведующему. Высказал все что думал, все что пережил. — Мы передадим это руководству. — Передайте. И ещё: добавьте в стандартный контракт предупреждение для омег: «Клиент не обязан испытывать к вам чувства. Любые намёки на обратное являются нарушением этики и могут быть обжалованы». Администратор вздохнула. На следующий день ему сообщили: новые контракты пересмотрены. Добавлены пункты о психологическом сопровождении, о праве на информацию, о достойных условиях. Чёрные выходы официально запретили — теперь омеги центра покидали клинику через главный вход, с отдельным лифтом и сопровождением. Феликс знал, что эти изменения внесли не ради него. Его история стала просто удобным случаем, чтобы закрыть дыру в репутации. Но ему было всё равно. Главное — он больше никогда не пойдёт по тёмному коридору. Главное — он больше никогда не поверит альфе, который скажет: «Ты можешь остаться». И совсем скоро, сидя на стуле в приёмной «Джолин» перед встречей с Хёнджином, Феликс вспоминал тот коридор. Не как кошмар. Как урок. Он больше не был тем мальчиком, который выходил через чёрный выход с пустыми руками и разбитым сердцем. Теперь у него были условия. Теперь он сам составлял правила. И если Хван Хёнджин когда-нибудь скажет ему «ты можешь остаться» — Феликс ответит: «Покажи это в контракте. И подпиши кровью».

***

Первый месяц беременности оказался самым тихим временем в жизни Феликса. Тишина эта была обманчивой. За ней скрывалась тошнота, которая приходила каждое утро, как незваный гость, и уходила только после того, как Феликс выпивал крепкий имбирный чай — рецепт, найденный ещё во время первой, «теневой» беременности. Тогда он тоже пил имбирь, заедая сухими крекерами. — Как вы себя чувствуете? — спросил Хёнджин на третий день после положительного теста. Голос в трубке был ровным, но каким-то слишком осторожным, будто он боялся спугнуть. — Нормально, — ответил Феликс, сидя на кровати в своей комнате в «Джолин». — Вам нужно что-нибудь? Продукты? Лекарства? Может быть, я могу… — Всё есть, — перебил Феликс. — «Джолин» обеспечивает. Спасибо. В трубке повисла пауза. — Феликс, — Хёнджин произнёс его имя мягко, почти неслышно. — Я не хочу, чтобы вы проходили через это в одиночку. Позвольте мне хотя бы… — Вы уже делаете достаточно, — ответил омега. — Вы оплачиваете контракт. Вы будете отцом. Это всё, что нужно. Первые две недели тянулись медленно. Феликс пил фолиевую кислоту, ходил на анализы, взвешивался каждое утро. Вес пока не менялся, но живот уже начинал чуть округляться — не для постороннего глаза, но для его собственного — да. Он стоял перед зеркалом в ванной, поднимал рубашку и смотрел на этот маленький холмик. Хёнджин, вопреки всему звонил каждый день. Не навязчиво, не с требованием ответа. Просто — короткие сообщения: «Как самочувствие?», «ты сегодня ел?», «Можете прислать фото результатов анализов?» Феликс отвечал односложно: «Нормально», «Да», «Пришлю». Но каждый раз, когда телефон мигал уведомлением, сердце делало лишний удар, а слова, что звучали в день знакомства просто опустошали пункты контракта. — Ты влюбляешься, — заметил Сынмин как-то вечером, глядя, как Феликс улыбается экрану. — Ничего подобного. — Ты улыбаешься. Ты вообще не улыбаешься, Феликс. Последний раз я видел твою улыбку, когда ты уходил в отпуск. Феликс спрятал телефон в карман. — Это гормоны, — сказал он. — Беременные омеги улыбаются без причины. — Ага, — Сынмин не поверил. — Конечно. Хёнджин привозил не только имбирные конфеты. В пакетах оказывались свежие фрукты, минеральная вода без газа, гречневые хлебцы, тёплый плед и маленькая подушка для поясницы. — Вы переборщили, — сказал Феликс, разглядывая содержимое пакета. Они сидели в комнате для встреч — нейтральной территории «Джолин» с пластиковыми стульями и искусственными цветами. — Я спросил у врача, что нужно омегам в первом триместре, — ответил Хёнджин, чуть смущённо поправляя манжет рубашки. — Он дал список. Я купил всё. — Всё? — Феликс приподнял бровь. — Почти. Не нашёл только… — Хёнджин запнулся. — Только счастье в аптеке не продают. А оно, наверное, тоже нужно. Феликс замер. Смотрел на альфу — на его острые скулы, на тени под глазами, он тоже, кажется, не спал, на серьёзное лицо, которое не умело шутить, но сейчас пыталось. — Вы опасны, — тихо сказал Феликс, отводя взгляд. — Вы заставляете меня забывать, что это всего лишь контракт. Хёнджин не ответил. Он просто положил на стол ещё один пакет — маленький, бумажный, с надписью аптеки. — Это витамины. Врач сказал, что обычные из «Джолин» хорошие, но эти лучше. Я проверил. — Вы проверяете витамины? — Феликс не удержался от усмешки. — Я адвокат, — пожал плечами Хёнджин. — Я проверяю всё. Феликс взял пакет, заглянул внутрь. Блистеры, упаковки, инструкции на немецком и английском. И маленькая шоколадка — просто так, для настроения. — Спасибо, — сказал он, и в голосе впервые за долгое время не было льда. Обычная человеческая благодарность. Хёнджин кивнул и поднялся. — Я позвоню завтра. Если что-то понадобится — вы знаете. Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и какой-то неловкой надежды. Феликс сидел, сжимая пакет, и смотрел на дверь. Третья неделя принесла первое УЗИ. Феликс лежал на кушетке, задрав рубашку, и смотрел в потолок. Хёнджин стоял рядом — ближе, чем требовали приличия, но Феликс не возражал. Врач водила датчиком по животу, и на экране пульсировала маленькая точка. — Сердцебиение хорошее, — сказала она. — Шесть недель. Всё в пределах нормы. Хёнджин выдохнул — так громко, что Феликс повернул голову. Альфа смотрел на экран с выражением, которое трудно было описать: страх, восторг, благоговение. — Можно... — начал он и замолчал. — Что? — спросил Феликс. — Можно я подержу тебя за руку? Феликс замер. В контракте не было пункта о физическом контакте вне процедур. — Зачем? — спросил он осторожно. — Потому что у меня трясутся руки, — признался Хёнджин. — А вы — единственный человек в этой комнате, который понимает, что сейчас происходит. Феликс посмотрел на его пальцы — длинные, с идеальными ногтями, и правда дрожали. Адвокат, который выигрывал дела против целых корпораций, боялся маленькой точки на экране. — Давайте руку, — сказал Феликс. Хёнджин осторожно взял его ладонь. Ладонь альфы была горячей, чуть влажной, и Феликс вдруг понял, что не хочет её отпускать. — Шесть недель, — тихо повторил Хёнджин. — Ещё тридцать четыре. — Вы считаете? — Каждый день. Врач тактично отвернулась к монитору, делая вид, что изучает снимки. Четвёртая неделя первого месяца закончилась так же тихо, как началась. Феликс сидел на кровати, обложенный подушками — теми самыми, которые привёз Хёнджин. В руке была кружка с имбирным чаем, на коленях — тёплый плед. За окном «Джолин» шумел берлинский вечер, но здесь, в маленькой комнате с казённой мебелью, было почти уютно. Сынмин зашёл без стука, как всегда. — Ты его любишь, — сказал он вместо приветствия. — Я люблю имбирные конфеты, — ответил Феликс. — Конфеты не заставляют тебя улыбаться, когда приходит сообщение. — Это гормоны.

***

В офисе Хёнджина ждали с девяти утра. Секретарша Лиза уже разложила бумаги: три контракта на подпись, два дела к пересмотру, один новый клиент — омега, который хотел оспорить пункты суррогатного соглашения. — Кофе? — спросила Лиза. — Чёрный. Без сахара. Хёнджин сел за стол, пробежал глазами первый контракт. Стандартная аренда коммерческой недвижимости. Скучно, но деньги. Он подписал, отложил. Второй — брачный договор. Альфа и бета, вместе десять лет, решили разводиться. Всё по полочкам, никаких сюрпризов. Подпись. Третий — самый интересный. Омега, двадцать шесть лет, утверждал, что клиент нарушил пункт о медицинском сопровождении во время беременности. Хёнджин углубился в чтение, делая пометки на полях. Сроки, анализы, показания врачей. — Назначьте встречу с этим омегой на завтра, — сказал он Лизе, не поднимая головы. — И запросите у клиники все документы по срокам. — Хорошо. Обед прошёл за разбором нового дела: альфа отказывался выплачивать бонус после рождения ребёнка, ссылаясь на «ненадлежащее поведение омеги во время беременности». Хёнджин читал показания свидетелей и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Та же история, что и всегда. Клиенты пытаются сэкономить на том, кто девять месяцев носил их ребёнка. — Приготовьте иск, — сказал он помощнику. — Стандартная форма, но добавьте требование о компенсации морального вреда. — Сумму? — Двойную от стандарта. Этот альфа заслужил. Помощник кивнул и вышел. Он достал телефон, открыл чат с Феликсом. Последнее сообщение было о витаминах. Хёнджин подумал написать что-нибудь — «как тошнота?» или «не забывайте пить воду», — но стёр. Не хотелось выглядеть навязчивым. В четыре часа было совещание с партнёрами. Обсуждали расширение практики по семейному праву — всё больше омег обращалось за помощью в пересмотре контрактов. Хёнджин предлагал нанять дополнительного юриста, специализирующегося на репродуктивных соглашениях. — Это дорого, — возразил партнёр Фолькер. — Это выгодно, — парировал Хёнджин. — Рынок растёт на пятнадцать процентов в год. Мы либо берём его сейчас, либо упускаем. Фолькер нехотя согласился. После совещания Хёнджин остался в переговорной один. За окном темнело. Он смотрел на отражение своего лица в стекле и думал о том, что жизнь состоит из контрактов. Рабочие, брачные, суррогатные. Все они сводятся к одному: кто кому и сколько должен. Но почему-то, когда речь заходила о Феликсе, цифры переставали работать. Он собрал бумаги, попрощался с секретаршей и вышел на улицу. Вечерний Берлин шумел машинами и голосами. Хёнджин сел в машину, но не заводил. Сидел, сжимая руль, и смотрел на огни города. — Имбирные конфеты, — сказал он, — Плед. И спросить, как он себя чувствует. Это был план. Он был простым. Он был безопасным. И он не требовал чувств. Хёнджин завёл машину и поехал домой. По дороге он думал о ребёнке. О маленькой точке на экране. О сердцебиении — ровном, надёжном, обещающем жизнь. Потом подумал о Феликсе. Совсем чуть-чуть. На секунду. И сразу выкинул из головы.