Блок Б13

Уэнсдей вздрогнула, словно её насильно выдернули из черного бездонного океана и швырнули в яркий кошмар. Её веки затрепетали, сопротивляясь неумолимому блеску флуоресцентных ламп. Во рту стоял вкус железа, а в ноздри слабо впивался едкий запах антисептика. Линии трубок, пересекающие её руки и грудь, казались паутиной, из которой ей не удалось выбраться - каждая была привязью к жизни, которую она пыталась (и не сумела) оставить. Голова пульсировала неровными толчками, и каждый удар эхом отзывался предупреждением: она всё еще жива. Всё еще вынуждена нести ответственность перед обыденным ужасом существования. Медсестра склонилась над её кроватью с планшетом в руках; на её лице застыло выражение, в котором одновременно читались тревога и заученная привычка. — Мисс Аддамс? Вы меня слышите? Уэнсдей моргнула один раз, а затем зафиксировала на ней взгляд, способный содрать кожу. — Да, — произнесла она ровным голосом. — Хотя слух переоценен, особенно когда он идет в комплекте с вопиющей некомпетентностью вашего окружения. Медсестра замялась, не зная, обижаться ей или пугаться. — Вам очень повезло, что вы живы. — К несчастью, — поправила Уэнсдей, сузив глаза. — Удача, в своей бесконечной жестокости, похоже, выбрала меня в качестве особенно неудобного объекта для выживания. Прежде чем медсестра успела ответить, дверь распахнулась. Мортиша вошла, словно тень, скользящая по воде; её глаза были спокойны, но по краям сквозило беспокойство, которое она едва сдерживала. Следом шел Гомес — сгусток лихорадочной энергии с влажными ладонями. — Дорогая, — прошептала Мортиша бархатным голосом, — ты нас ужасно напугала. Взгляд Уэнсдей был режущим. — Цель состояла в том, чтобы быть мертвой по прибытии, что сделало бы ситуацию менее пугающей и более определенной. Если бы вы не настояли на том, чтобы проверить меня так скоро, ни у кого из нас не было бы этого разговора. Гомес нервно откашлялся, его руки дрожали на спинке стула, за который он ухватился. — Мы просто хотим защитить тебя, Уэнсдей, убедиться, что... ничего не случится... о чем ты могла бы пожалеть. — Защита, — произнесла она медленно, — это товар для слабых. Для тех, кто трепещет при мысли о собственной крови. Очевидно, вы оба более чем квалифицированы для этой задачи. Мортиша присела рядом с кроватью, слегка коснувшись пальцами руки Уэнсдей. Та резко отдернула руку, презирая прикосновения настолько, насколько позволяли её налитые свинцом мышцы. — Мы не можем вынести мысли о том, что потеряем тебя - ни из-за отчаяния, ни из-за жестокости самой жизни. Взгляд Уэнсдей слегка смягчился. — Не принимайте мое продолжающееся дыхание за привязанность или нежность. Я остаюсь здесь лишь потому, что мое тело отказывается выполнять мои более целесообразные инструкции по отбытию. Часы тянулись в тумане мониторов и шепота консультаций. Мортиша застыла рядом, Гомес мерил шагами палату, врачи выдвигали предложения и возражения. В итоге был организован перевод в психиатрическую больницу. Поездка в машине скорой помощи прошла в тишине, нарушаемой лишь низким гулом двигателя и влажным хлюпаньем шин по асфальту. Уэнсдей сидела неподвижно, скрестив руки на груди, изучая салон. Её родители ехали следом в машине, их лица были напряжены. Рука Мортиши слегка покоилась на руке Гомеса, Гомес бормотал обрывки бессвязных проклятий. Уэнсдей закатила глаза при мысли об абсурдности их преданности. «Уиллоу Хилл» выплыл из темноты — внушительное строение из стекла и теней. Камеры наблюдения мигали красным. Уэнсдей поджала губы, оценивая здание: функционально, гнетуще и спроектировано так, чтобы сдерживать хаос - или делать вид, что это возможно. Прием был скучным. Формы, подписи, конфискация ремней, шнурков, ручек - любых предметов, которые могли быть превращены в оружие. Уэнсдей отвечала на вопросы с горечью; каждое слово было плоским, каждая пауза была призвана дезориентировать собеседника. Её определили в палату 214: кровать, привинченная к полу, дешевый стол и стул, зарешеченное окно, выкрашенное в белый цвет, чтобы смягчить угрозу. Стерильность продавали под видом комфорта, и она почти рассмеялась над этой иронией с одобрением. В палате было тихо, если не считать слабого шума вентиляции и редких далеких шагов в коридоре. Уэнсдей лежала на узкой кровати, скрестив руки на груди, и наблюдала за вошедшей медсестрой с подносом. Девушка улыбнулась - немного нервно, но совершенно искренне. — Привет, — сказала она, осторожно ставя поднос. — Я принесла твои лекарства. Подумала, может, ты захочешь сначала что-нибудь съесть. Взгляд Уэнсдей обострился, фиксируя бледно-голубой цвет её формы и значок с подсолнухом на груди. На бейджике значилось: «Энид Синклер». — Нахожу поразительным, что люди способны на жизнерадостность в столь морбидной обстановке, — произнесла она сухим голосом. — Это почти тошнотворно оптимистично. Энид нервно рассмеялась, присаживаясь на стул у кровати. — Да, мне часто такое говорят. Я люблю людей. Это вроде как моя фишка. Даже когда они ведут себя так, будто не хотят меня видеть. — Что ж, вы умеете считывать атмосферу, — сказала Уэнсдей, приподняв бровь. — Любопытно наблюдать за кем-то, кто еще не осознал, что я нахожу большинство человеческих проявлений невыносимо нудными. Энид наклонила голову, всё еще улыбаясь, хотя на её щеках проступил слабый румянец. — Не знаю, храбрость это или глупость. Может, всего понемногу. Уэнсдей долго обдумывала это, затем сама слегка наклонила голову, сузив глаза. — Возможно, это храбрость. Или, может быть, вы просто еще не открыли тот точный способ раздражать меня, который приведет к полной потере интереса. Вы проверяете границы, осознанно или нет. Энид тихо рассмеялась, и от этого звука в груди Уэнсдей что-то сжалось. Неприятно тепло. Она сделала мысленную пометку интерпретировать эту реакцию позже. — Может, мне нравится проверять границы, — призналась Энид. — Не всем нравится, когда на них давят. — Не всем нравится дышать, и тем не менее, мы здесь, — саркастично заметила Уэнсдей. — Но я признаю, мне любопытно, как скоро кому-то вроде вас надоест всматриваться во тьму и вы решите, что в другом месте приятнее. Руки Энид крепче сжали подлокотники кресла, она часто заморгала. — Я сама выбрала эту работу, я знала, на что иду. Я... я не боюсь темноты, — сказала она, и её голос слегка дрогнул. — На самом деле, я думаю, здесь можно многое заметить, если присмотреться. Даже в тех местах, которых большинство людей избегает. Губы Уэнсдей дрогнули. — Интересно, — мягко произнесла она. — Полагаю, это вежливый способ сказать, что вы находите меня притягательной. Она не вкладывала в это кокетства, это было лишь наблюдение в её собственном стиле. Но слова повисли в воздухе дольше, чем планировалось. Энид замерла на секунду, и её лицо стало ярко-красным. — Я... э-э... я не... — забормотала она, возясь с подносом и случайно задев локтем чашку. — В смысле, я... да, я... м-м... Темные глаза Уэнсдей блеснули, пока она наблюдала за этой сценой, мысленно усмехаясь очевидности реакции. — Завораживающе, — пробормотала она. — Тонкая смена тона, кратковременный сбой вербальной координации. Забавно. Энид посмотрела на неё, совершенно сгорая от стыда, но быстро попыталась вернуть самообладание. — Я... ладно, давай просто... проедем, ага? Она схватила стакан воды и протянула его Уэнсдей, которая приняла его с коротким кивком. — Скажите мне, Энид, — продолжила Уэнсдей, слегка откидываясь назад, — вы часто ввязываетесь в случаи, которые находите столь неудобно стимулирующими? Или это нечто уникальное, вроде редкой аномалии в вашей обычно упорядоченной профессиональной жизни? Энид улыбнулась вопреки себе, щеки всё еще горели. — Может, и то, и другое. Думаю, некоторых людей трудно игнорировать. В тебе есть некая... аура. Тебя невозможно не заметить. Губы Уэнсдей снова дрогнули — тень подобия улыбки скользнула по её лицу. — Невозможно не заметить. Как лестно. Хотя я подозреваю, что то, что вы находите притягательным, может не совпасть с вашими ожиданиями, если вы проведете в моей компании чуть больше времени. — Думаю, я справлюсь, — быстро ответила Энид, даже слишком быстро, заправляя прядь волос за ухо. — Я привыкла к трудностям. Мне они даже нравятся. Даже когда они... ну, немного пугающие. Взгляд Уэнсдей едва заметно смягчился. Она наклонила голову, глаза мерцали характерной для Аддамсов смесью любопытства и отстраненности. — Запугивание — это лишь восприятие контроля там, где контроль не предлагается. Но вы заинтригованы, я вижу. То колебание, которое вы проявили ранее? Оно было весьма показательным. Довольно приятно наблюдать. В клиническом смысле, разумеется. Румянец Энид стал еще гуще, но она рассмеялась, пытаясь скрыть лицо за глотком воды. — Я... ну, полагаю, я не мастер скрывать реакции. Особенно от таких... проницательных людей, как ты. Ночь тянулась за разговорами, которые метались от взаимных поддразниваний до колких, точных замечаний. Уэнсдей, оставаясь внешне сардоничной, ловила себя на том, что подмечает каждое мимолетное движение, каждый румянец и каждую оговорку. Она не до конца понимала - и не стремилась к этому, что тепло, исходящее от Энид, обладало странной притягательностью. — Вы часто сближаетесь с людьми, которые могут причинить вам вред? — внезапно спросила Уэнсдей. Её тон был небрежным, но взгляд намертво пригвоздил Энид к месту. Рука Энид замерла на коленях, дыхание слегка перехватило. — Иногда. Но я думаю, что риск оправдан, если человек достаточно... завораживающий. Глаза Уэнсдей блеснули. Она не понимала причин, но её пульс слегка участился. — Это одно из описаний. Другое — потенциальная опасность. Кажется, вы совершенно не осознаете, насколько рискованным может быть ваше настойчивое внимание. Щеки Энид снова вспыхнули, но она встретила взгляд Уэнсдей прямо; её любопытство и внутренняя теплота никуда не исчезли. — Мне нравится видеть людей такими, какие они есть, — мягко сказала она. — Даже тех, кто меня отталкивает. Особенно их. Уэнсдей откинулась на подушки, её взгляд стал темным и расчетливым. — Принято к сведению, — пробормотала она низким голосом. — Это пригодится для будущих наблюдений. К тому времени, когда Энид наконец покинула палату, пожелав ей спокойной ночи, воздух между ними был наэлектризован. Он стал тяжелым от невысказанного напряжения и едва уловимого намека на нечто такое, чему Уэнсдей еще не могла дать определение (хотя её родители назвали бы это вполне конкретным словом). Когда дверь защелкнулась, Уэнсдей откинулась на подушку, глядя в потолок. Тьма вернулась, но она больше не казалась абсолютно пустой. В ней поселились интрига, вызов и слабое эхо... очарования, которое она еще не понимала, но которое было неразрывно связано с теплым, смущенным присутствием Энид Синклер.