Блок Б13

Уэнсдей проснулась от скрежета тележки, катящейся по коридору. Она открыла глаза и увидела тусклую полоску света, пробивающуюся сквозь закрытые ламели жалюзи на зарешеченном окне. Это было цельное полотно без шнура, за который можно было бы потянуть, потому что шнур считался «небезопасным». Она лежала неподвижно, оценивая обстановку: дешевый матрас под позвоночником, тонкое одеяло, запутавшееся в коленях. Во время приема её одежду сменили на темно-серые спортивные штаны без завязок и белую футболку. В этом проклятом месте всё было белым. Ей сказали, что если родители предоставят одежду, соответствующую протоколу, она сможет переодеться в часы посещения. Уэнсдей села — намеренно медленно, словно сама Смерть восставала из могилы. Она спустила ноги на линолеум, отметила отсутствие своих ботинок и уставилась на носки. Тонкий хлопок. Они ей не подходили. Здесь ей ничто не подходило. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы медсестра могла просунуть голову. Это была не Энид. Другая — она напоминала Уэнсдей учительницу из третьего класса, у которой случился нервный срыв, когда Уэнсдей принесла коробку тараканов для проекта «покажи и расскажи» и «случайно» её уронила. Десятки насекомых расползлись по полу, а насекомые как раз были одним из главных страхов мисс Бэррон. На этой медсестре был мятно-зеленый халат, а выражение лица говорило о том, что мысленно она уже отработала половину смены. — Доброе утро, Аддамс. Общая комната через пять минут. Уэнсдей одарила её взглядом, который заставил бы большинство людей переосмыслить свои жизненные решения. Медсестра не задержалась, чтобы это заметить; она захлопнула дверь с глухим стуком. В общей комнате уже было шумно, когда Уэнсдей вошла. Она помедлила в дверях, впитывая сцену: прямоугольные пластиковые столы, привинченные стулья, закрепленный на стене телевизор, по которому крутили шоу с аляповатой мультяшной графикой. Глаза единорога на экране выглядели более чем жутко, и Уэнсдей вздрогнула от яркости красок. Воздух вибрировал от болтовни, грохота подносов и скрежета столовых приборов о дешевый пластик. Она пересчитала головы. Десять человек, запертых и лишенных свободы, признанных клинически достаточно безумными для тюрьмы с обещанием безопасности. Они уже разбились на группы, как в любой школьной столовой. В центре стола мальчик примерно её возраста с каштановыми кудрями, отрицающими гравитацию, барабанил пальцами по столешнице. Его нога дергалась под стулом, как отбойный молоток из-за нервов. Он начал говорить еще до того, как заметил её, слова вылетали слишком быстро. — О, привет, ты новенькая! Та самая, да? Уэнсдей? Она посмотрела на него с тем же энтузиазмом, с каким смотрят на высыхающую краску. — Не утруждайся любезностями, я здесь не для социализации. Мальчик рассмеялся, как будто она удачно пошутила. — Я Нолан. СДВГ, тревожность и слишком много кофеина. Им стоит написать это на моем бейджике, верно? — Полагаю, они этого не сделали, потому что надпись заняла бы весь бейджик, — отозвалась она. Нолан осклабился еще шире, постукивая ложкой по столу. — А ты забавная. Нам такое здесь нужно. Большинство людей тут скучные до смерти. Уэнсдей утомляло его присутствие с каждой секундой всё сильнее. — Уверяю тебя, я покажусь тебе значительно хуже. Прежде чем Нолан успел выдать очередной ответ, её внимание переключилось. В углу, скрестив ноги на стуле, сидела девушка, склонившись над альбомом. Черные волосы, подстриженные ровным каре до подбородка, длинные рукава, растрепанные на манжетах — вероятно, от нервного вытягивания ниток. Она не подняла глаз, но Уэнсдей поняла, что её заметили: штрихи карандаша по бумаге стали быстрыми и резкими. — Таша, — подсказал Нолан. — Она мало говорит. Но она тебя нарисует. Она рисует всех. Словно по команде, Таша слегка развернула альбом, и Уэнсдей мельком увидела набросок: свой собственный резкий профиль, косы, перекинутые вперед, тени под глазами — преувеличенные или, возможно, на данный момент вполне соответствующие действительности. Предсмертный опыт мог сделать её вид более изнуренным, чем обычно. Уэнсдей едва заметно наклонила голову в знак признания. — По крайней мере, кто-то здесь понимает толк в наблюдении. Губы Таши едва изогнулись, прежде чем она снова уткнулась в рисунок. Подносы с завтраком загрохотали по линии раздачи. Овсянка, омлет из порошка, тост и водянистый сок. Уэнсдей взяла свою порцию и поставила её на пустой стол. Нолан последовал за ней, без приглашения плюхнувшись напротив. — Ты не ешь овсянку? — спросил он, уже неся ложку ко рту. — Я не ем клейстер, — ответила Уэнсдей. Она один раз ткнула в месиво ложкой и отложила её с таким видом, будто была лично оскорблена. Нолан пожал плечами. — Справедливо. Но ты проголодаешься. Обед ненамного лучше. — Смерть от голода — почтенная смерть, — заявила Уэнсдей. Он моргнул, затем фыркнул. — Ладно, окей, ты официально моя любимица. От этого комплимента у Уэнсдей внутри всё скрутило. Она подавила желание пересесть. Его энергия была удушающей, но она служила своей цели — шум заглушал тишину. Она решила, что он может быть полезен в качестве отвлекающего фактора, а в остальном — заменим. В другом конце комнаты внимание Уэнсдей привлек еще один силуэт. Широкоплечий мужчина с татуировками на шее свирепо смотрел на свой поднос, словно тот его глубоко оскорбил. Он бормотал что-то себе под нос. Нолан наклонился ближе. — Это Калеб. Проблемы с гневом. Не садись слишком близко, если не любишь, когда на тебя орут. Как будто по вызову, голос Калеба стал громче: — Эта еда — просто шутка. В тюрьме кормят лучше! Он оттолкнул поднос, стул взвизгнул по полу. Немного овсянки выплеснулось из миски на стол. Его глаза рыскали по комнате в поисках того, кто подтвердит его возмущение. Они остановились на Уэнсдей. — Ты считаешь, это пойло можно жрать? Она встретила его яростный взгляд, не моргнув. — Понятия «съедобное» и «приятное» не синонимичны. Впрочем, как и «сила» и «интеллект». Нолан шумно втянул воздух. Калеб замер, его челюсти сжались. На мгновение Уэнсдей ожидала взрыва. Вместо этого он разразился коротким, резким и некрасивым смехом. — А у тебя язык хорошо подвешен. — Я предпочитаю оружие, — отрезала Уэнсдей. Калеб покачал головой, всё еще ухмыляясь, и рухнул обратно на стул. Напряжение спало, вокруг возобновилась болтовня. Нолан подался вперед, широко раскрыв глаза. — Ты бесстрашная. — Мне скучно, — поправила его Уэнсдей. Следующим пунктом была групповая терапия. Круг стульев, флуоресцентный свет приглушен до чего-то почти сносного. Доктор Альварес, мужчина средних лет с убаюкивающим голосом, созданным для того, чтобы усыплять людей, поприветствовал её. — Сегодня нет нужды высказываться, Уэнсдей. Если хочешь, можешь просто послушать. Она сидела, скрестив руки, сканируя группу. Нолан ерзал рядом, Таша тихо рисовала, Калеб подался вперед, как хищник, ждущий оплошности. Другие представлялись с разной степенью неохоты. Большинство из них, казалось, были здесь достаточно долго, чтобы эта тема навязла в зубах. Уэнсдей вдруг осознала, что так и не спросила, как долго её заставят здесь оставаться. Темой дня был контроль. — Я теряю его, когда чувствую себя в ловушке, — призналась одна девушка. — Типа, если мне кто-то указывает, что делать, я срываюсь. Калеб вклинился: — Контроль — это про уважение. Если ты давишь на меня, я давлю в ответ еще сильнее. Уэнсдей задумалась, что же он совершил, раз оказался здесь, а не в тюрьме. В настоящей тюрьме. Доктор Альварес мудро кивнул. — Уэнсдей, ты не хочешь что-нибудь добавить? Она поразмыслила, затем расцепила руки. — Контроль — это иллюзия. Люди цепляются за него, потому что боятся непредсказуемого хаоса. Но хаос неизбежен. Единственный реальный выбор — рухнуть под его весом или заточить себя об него, как клинок. В комнате стало тихо. Несколько пациентов уставились на неё. Калеб ухмыльнулся, явно одобряя. Нолан прошептал: — Это было чертовски круто. Доктор Альварес выдал скупую улыбку. — Мысль, заставляющая задуматься. Уэнсдей откинулась на спинку стула, довольная. К полудню их перевели в кабинет арт-терапии. Краски, глина, уголь. Медбрат руководил занятием и не ставил никаких ограничений на творчество, при условии, что оно пристойно и не содержит намеков. В комнате пахло как в детском саду: пластилином и дешевым акрилом. Пациенты разошлись по столам: кто-то чиркал каракули, кто-то лепил бесформенные комки. Уэнсдей выбрала уголь. Её рука двигалась быстро, набрасывая контур ворона в полете, крылья которого были высечены черной тенью. Когда она подняла взгляд, Таша открыто смотрела на неё, её глаза блестели молчаливым одобрением. Калеб подошел ближе, глядя на её рисунок. — Мрачновато. Уэнсдей не подняла глаз. — Не стоило ожидать ничего другого. Он хмыкнул. — А ты ничего, Аддамс. Добро пожаловать в блок B13. Она проигнорировала его. К концу занятия её ворон был готов — каждое перышко прорисовано до мельчайшей бородки. Она оставила рисунок на столе, совершенно не нуждаясь в похвалах. Обед прошел тише. На этот раз Уэнсдей сидела одна, игнорируя взмахи рук Нолана. Еда была безвкусной и незапоминающейся: что-то вроде «неряхи Джо» на булках из цельнозерновой муки, которые впитали соус и превратились в мокрую кашу. Вместо еды она изучала отделение: характеры персонала, замки, привычки пациентов. У всего здесь был свой распорядок. Но она заметила отсутствие. Энид не было. Блондинка-медсестра со значком-подсолнухом, та самая, чья теплота дала сбой от одного-единственного комментария, не появилась. Уэнсдей твердила себе, что это не имеет значения. И всё же каждый раз, когда мимо проходила другая медсестра, она чувствовала вспышку раздражения. Их улыбки были механическими. Их слова — плоскими. Никто из них не задерживался достаточно долго, чтобы спровоцировать хоть какую-то полезную реакцию. Часы после обеда были подобны пустоши. Таково было первое впечатление Уэнсдей о раннем послеобеденном времени в «Уиллоу Хилл». В отделении воцарилась тишина, которая, наконец, позволила Уэнсдей на мгновение сосредоточиться и подумать. Половина пациентов разошлась по палатам поспать; другие сутулились в креслах общей комнаты, тупо глядя на повторы ситкома с таким закадровым смехом, что это вполне могло сойти за пропаганду. Уэнсдей сидела отдельно от всех, сохраняя безупречную осанку, и смотрела в зарешеченное окно. Снаружи деревья свободно качались на холодном ветру; скоро наверняка пойдет дождь. Появился Нолан — естественно, как будто её молчание было отчаянным сигналом бедствия, который видел только он. Он плюхнулся в кресло напротив, вертя в дергающихся руках кубик Рубика. — Вид у тебя такой, будто ты планируешь убийство, — небрежно заметил он, щелкая гранями кубика. — Я всегда планирую убийство, — ответила Уэнсдей. Он ухмыльнулся, снова крутанув кубик. — Справедливо. Кто-то конкретный на сегодня? Она перевела на него взгляд и сузила глаза. Его ухмылка дрогнула. — Понял, — быстро сказал он, крутя кубик еще быстрее. — Усек. Не лезть к тебе до трех часов. Уэнсдей наклонила голову. — А что происходит в три? Нолан пожал плечами. — Смена состава. Приходят новые медсестры, энергия меняется. Сама увидишь. Она посмотрела на часы на стене — было 13:43. В два часа вернулся доктор Альварес для малой групповой сессии — всего пять пациентов, выбранных словно имена из шляпы. Уэнсдей снова оказалась в кругу в компании Нолана, Калеба, Таши и женщины, которая робко помахала Уэнсдей, а затем угрюмо отвела взгляд, когда та закатила глаза. — Сегодня, — начал Альварес, — мы обсуждаем границы. Как мы их устанавливаем, как защищаем? — Я — никак, — выпалил Нолан, крутя кубик на коленях. — Я на всё говорю «да», а потом у меня случается срыв. Так жить веселее, но, полагаю, именно поэтому я здесь и оказался. Калеб фыркнул. — Границы? Ты ставишь их, не позволяя людям проявлять неуважение. Кто-то несет чушь — ты это пресекаешь. — Насильственно? — спросила Уэнсдей тоном холодным, как гранит. Калеб в восторге вскинул руки. — Если это работает, значит, работает! Уэнсдей окинула его ледяным взглядом. — Временная власть — это не то же самое, что контроль. Насилие удовлетворяет лишь ограниченные умы. Умный враг оставляет шрамы, не поднимая руки. Улыбка Калеба сползла с лица. — Ты это сейчас меня ограниченным назвала? Типа ты тут самая умная? — Ты только что сам это за меня сказал, — парировала Уэнсдей. Даже Альварес замялся, поправляя очки, словно не решив, стоит ли вмешиваться. Нолан прошептал: — О боже, ты пугающая. Тем временем Таша молча рисовала, её карандаш летал по бумаге. Когда взгляд Уэнсдей скользнул вниз, она увидела себя, запечатленную в момент речи: челюсть сжата, глаза холодно блестят. Таша подняла голову, их взгляды встретились. Никакой улыбки. Просто кивок. Уэнсдей кивнула в ответ. Молчаливый пакт признания, к которому она могла бы привыкнуть. Калеб придержал язык и начал делать терапевтические глубокие вдохи. К половине третьего группа снова разошлась. Пациенты поплыли по коридорам, как обломки кораблекрушения: кто-то бормотал под нос, кто-то слишком громко смеялся в пустоту. Уэнсдей осталась в общей комнате, снова заняв одно из привинченных кресел у окна. Она сложила руки на коленях, не отрывая взгляда от внутреннего дворика. Она бы не призналась в этом вслух, но чувствовала раздражение — нехарактерный зуд под кожей. Другие медсестры были взаимозаменяемыми, их слова — сплошной пластик, а улыбки напоминали тех мультяшных пони. Она запомнила их всех меньше чем за час. Эффективно, но бесполезно. А вот Энид Синклер... Челюсть Уэнсдей сжалась. Эта мягкость, которая, казалось, обволакивала каждый слог её речи. То, как её щеки розовели от одного случайного замечания. Всё это было занесено в архив, но ничего не было отброшено. Теплота обычно была слабостью. В данном случае это могло быть чем-то иным. Способом поскорее выбраться из больницы через тщательно выстроенную притворную близость. В отделении снова началось движение — тонкое, но заметное. Низкий гул предвкушения перед пересменкой. Нолан был прав: атмосфера изменилась, словно само здание сделало вдох. К трем часам Уэнсдей начала проявлять беспокойство. Она сидела в общей комнате, по-прежнему глядя в окно. И тут щелкнул замок. Дверь распахнулась. Вошла Энид. Её волосы казались яркими даже под флуоресцентным светом, а медицинский халат жизнерадостного нежно-розового цвета вообще не имел права на существование в таком месте. Другие пациенты тут же оживились. Нолан энергично замахал рукой. Даже Таша оторвалась от своего альбома, что само по себе было событием мирового масштаба. Энид отвечала на каждое приветствие с той же энергией — быстрой улыбкой или мягким словом. Затем её глаза нашли Уэнсдей. Её выражение лица смягчилось, стало более тихим и личным. Уэнсдей вскинула подбородок, позволив уголку рта приподняться ровно настолько, чтобы обозначить признание. Скорее ухмылка, чем что-либо еще. Энид пересекла комнату с планшетом в руках. — Похоже, ты пережила свое первое утро, — сказала она, слегка наклонившись к ней. — Разочаровывает, не правда ли? — ответила Уэнсдей. Энид рассмеялась мгновенно и искренне. Она тут же спохватилась и прикрыла рот рукой, заправляя локон за ухо. — Ну, я рада, что пережила. Глаза Уэнсдей сузились. «Рада»? Это слово зацепило. Следующие полчаса Энид делала обход: проверяла показатели, записывала наблюдения, вовлекала пациентов в разговор. Уэнсдей невольно следила за ней. То, как она присаживалась на корточки, чтобы говорить на уровне глаз с Ташей, а не возвышаться над ней. То, как она позволяла Нолану тараторить, не выказывая ни капли нетерпения. То, как она гасила хмурость Калеба простой фразой: «Я тебя слышу», прежде чем вернуть его в состояние относительного покоя. Снова теплота. Сострадание, превращенное в оружие. Когда Энид, наконец, подошла к столу Уэнсдей, она отложила планшет. — Как голова? Головокружений сегодня не было? — Никаких, выходящих за рамки обычного, — сказала Уэнсдей. — Хорошо. Удалось хоть немного поспать? — Насколько это возможно под звуки работы персонала за дверью и саундтрек в виде чьих-то рыданий в подушку через три двери отсюда. Энид моргнула, затем слишком легко улыбнулась. — Да, это не совсем спа-курорт. — Она что-то черкнула в карте. — И всё же лучше, чем в отделении скорой помощи, верно? Уэнсдей наклонила голову. — В каком-то смысле. Меньше рвоты. Энид поперхнулась, закусив губу, чтобы подавить очередной смешок. — Ты действительно не сдерживаешься, да? — Сдержанность уместна лишь при иных обстоятельствах. Хотя сомневаюсь, что вы из тех, кто способен это понять, — ровно произнесла Уэнсдей. Она имела в виду удержание своих врагов (Пагсли), когда те пойманы, но Энид, похоже, поняла это иначе. Её щеки мгновенно покраснели, она откашлялась и снова уткнулась в карту. Реакция подтверждена. Ужин был в пять. В столовой было шумнее, чем за завтраком, голоса отражались от стерильных стен. «Блюдом дня» снова был сэндвич с мясом, на этот раз с курицей, гарнир из крайне сухого риса и выбор между яблоком или апельсином. Энид задержалась у стола Уэнсдей, пока пациенты шаркали в очереди. — Хочешь, я принесу твой поднос? — предложила она. Уэнсдей приподняла бровь. — Я выгляжу недееспособной? — Нет, — быстро сказала Энид, качая головой. — Просто подумала... неважно. Посиди пока. Она поспешила прочь, прежде чем Уэнсдей успела ответить. Когда она вернулась, ставя поднос с пресной едой и стаканом воды, Уэнсдей внимательно посмотрела на неё. — Вы предлагаете такой уровень сервиса всем или я — особый случай? Энид мгновенно вспыхнула. — Я, э-э... я просто подумала... ты же новенькая... — Она запнулась, спотыкаясь на словах, будто заново училась говорить. От этого Уэнсдей почувствовала внутреннее свечение удовлетворения. Её губы изогнулись. — Как интересно, — промурлыкала Уэнсдей. Энид на мгновение присела напротив, вертя в руках ручку. — Тебя очень трудно читать, ты это знаешь? — Напротив. Меня очень легко читать. Людям просто не нравится сама история. На этот раз смех Энид был тише — неохотный, но искренний. — Ладно, это было красиво. Они ели — точнее, Энид ела, а Уэнсдей с презрением препарировала свою еду. Рис был преступлением. Курица — оскорблением. Но присутствие Энид удерживало её за столом дольше, чем она могла бы вытерпеть в ином случае. — Какую еду ты обычно ешь? — с любопытством спросила Энид, доедая свой куриный сэндвич с легкой гримасой, которую пыталась скрыть. — То, что готовит наш слуга Ларч. Мой отец любит охотиться в наших лесах, а у моей матери есть сад с множеством различных овощей. Глаза Энид широко распахнулись от удивления. — Погоди, у вас есть слуга? И вы владеете частью настоящей дикой природы? И ты живешь с родителями... Тебе ведь вроде 23 или около того? Уэнсдей кивнула и рискнула съесть ложку риса. — Вы осуждаете образ жизни вашей пациентки, медсестра Синклер? Я думала, вы выше этого. — Нет! Никакого осуждения, просто я удивлена, наверное. Я представляла, что ты живешь одна в хижине в лесу, может, работаешь программистом в какой-нибудь компании или ты язвительный автор. — Что ж, в одном вы правы. Раньше я писала, но последний год был... бессобытийным. Мне не было нужды искать работу, так как мои родители — мультимиллионеры, и я надеялась на успех своих книг, но увы. Тупик. Уэнсдей бросила вилку после единственной пробы риса. — Тебе нужно поесть. Твое тело не может функционировать на одном лишь презрении. Уэнсдей наклонилась ближе к Энид, подперев подбородок рукой. — Ты бы удивилась тому, что способно выдержать мое тело. Слова вылетели совершенно буднично. Но двусмысленность повисла в воздухе, словно дым. Энид замерла. Её глаза расширились. Краска поползла по шее, заливая щеки. — Я, эм... ого. Это... — она снова начала спотыкаться на словах, голос сорвался. — Ты не можешь просто так... Энид услышала это по-своему. Опять. И она покраснела. Опять. Уэнсдей откинулась назад, и её лицо снова стало непроницаемым. Энид зафыркала, пытаясь вернуть самообладание. — Ты... невыносима. — Мне уже говорили. — Зачем ты это со мной делаешь? — случайно прошептала Энид вслух. Грудь Уэнсдей обожгло удовлетворением. — И что же я с тобой делаю, Энид? Та открыла рот и тут же закрыла его. Уэнсдей была уверена, что заметила вспышку нервозности в её глазах, но та быстро погасла. — Н-ничего. Ничего. Извини. Прошу прощения, — выпалила Энид, после чего вскочила из-за стола и принялась убирать свой поднос. В отделении стало тише, когда стрелка часов приблизилась к шести. Пациенты разошлись по своим привычным местам: Нолан засел за настольные игры, Таша забилась в угол, Калеб ворчал на телевизор. Энид оставалась в движении, дрейфуя между ними, направляя разговоры, сглаживая острые углы. И Уэнсдей отслеживала каждое её движение, хотя и твердила себе, что это голый расчет и ничего более. Теплота, решила она, может быть разъедающей. Но, возможно, в правильных руках её можно превратить в нечто полезное. Шум стих, телевизор бормотал из угла, а в коридорах сильнее запахло дезинфицирующим средством — персонал готовился к следующему дню. Уэнсдей сидела у окна в общей комнате — на своем новом «законном» месте, сложив руки на коленях. Тьма поглотила небо, облака были густыми и тяжелыми, задушившими лунный свет еще до того, как он мог коснуться её. Она прижалась виском к прохладному стеклу и прислушалась: беспокойная болтовня Нолана над игрой, бормотание Калеба под новости, ритмичное шуршание карандаша Таши по альбому. И под всем этим — голос Энид. Она перемещалась по отделению, как неярко горящая свеча — никогда не стояла на месте, всегда согревая углы, которые иначе остались бы холодными. Пациенты, казалось, вращались вокруг неё, даже неосознанно. Они доверяли ей. Это было абсурдно, но неоспоримо. Каждый смешок, каждый мягкий успокаивающий напев, каждое легкое прикосновение руки к плечу. Наконец Энид подошла к ней. Планшет под мышкой, кудри подпрыгивают, когда она присаживается на корточки рядом с креслом Уэнсдей. — Ты часами пялишься в это окно, — сказала она. — Что там такого интересного? Казалось, она пришла в себя после их разговора за ужином. Профессионализм прежде всего. — Свобода. Тление. Возможность, — ответила Уэнсдей. Энид сморщила нос. — А я вижу только деревья и грязь. — Ваше воображение так же ограничено, как и ваше чувство вкуса в одежде. Энид тихо хмыкнула. — Ладно, туше. Но этот халат — часть формы, если ты не знала. Уэнсдей наклонила голову. — И всё же вы дополнили его значком с подсолнухом. Вы искренне верите, что он защитит вас здесь? Энид моргнула. — Защитит меня? — Это оберег. Щит оптимизма в месте, созданном для того, чтобы этот оптимизм задушить. Вы носите его как броню. Энид замерла, приоткрыв рот. — Ты нечто, знаешь об этом? — Меня называли и похуже. Энид заправила выбившийся локон за ухо. — Кажется, тебе нравится играть в игры. Ты когда-нибудь играла в «Уно»? — Я не занимаюсь легкомысленными развлечениями. Энид ухмыльнулась. — Боишься проиграть? Уэнсдей резко вскинула голову, сузив темные глаза. — Никто не может меня победить. Даже в карты. — Тогда докажи, — сказала Энид, тасуя колоду с поразительной скоростью. Вопреки здравому смыслу, Уэнсдей позволила втянуть себя в это. Энид объясняла правила с терпением, которое почти бесило, и расплывалась в улыбке каждый раз, когда Уэнсдей сравнивала счет. К четвертому раунду они пришли к ничьей. Энид подалась вперед, сияя от радости. — Признай, тебе было весело. Уэнсдей положила карты на стол. — «Весело» — слишком заурядное слово. Но признаю, это упражнение было достойным способом скоротать время. Компания тоже была не самой ужасной. Энид снова покраснела. — От тебя и это сойдет за комплимент. Позже, во время раздачи лекарств, Энид вернулась с маленьким бумажным стаканчиком. Внутри лежала одна белая таблетка. — Лексапро, — мягко сказала она, протягивая стаканчик. Уэнсдей взяла его, но не стала глотать. Она перекатывала таблетку на ладони, глядя, как свет падает на её меловой край. — Вы ожидаете, что я проглочу это после того, как оказалась здесь именно из-за передозировки этим препаратом? — Это твое назначение, — ответила Энид ровным, но нежным голосом. — Доктор Альварес его подтвердил. — Доктора подтверждают и лоботомию, — отрезала Уэнсдей. Взгляд Энид смягчился, она поймала глаза Уэнсдей своими. — Я знаю, как трудно доверять процессу. Но... может, просто доверишься мне? Уэнсдей изучала её лицо, исходящую от неё упрямую теплоту. В этой броне не было ни единой трещины. Она закинула таблетку в рот и проглотила всухую. Энид мягко выдохнула. Облегчение. Искреннее. — Хорошо, — сказала она. — Спасибо. Уэнсдей выгнула бровь. — Вы благодарите меня за послушание? Энид слабо улыбнулась. — Я благодарю тебя за то, что ты пытаешься. К девяти часам в отделении приглушили свет. Лампы погасли, двери защелкнулись, телевизоры замолкли. Пациенты разошлись по палатам, их шаги поглощал изношенный линолеум. Уэнсдей вернулась к себе. Кровать всё такая же узкая, простыни тонкие, воздух пропитан антисептиком. Она присела на край, косы упали вперед; она прислушивалась к приглушенным звукам голоса Нолана, который всё еще болтал где-то в конце коридора. Стук. Дверь приоткрылась на пару сантиметров. В комнату скользнула Энид, держа что-то в обеих ладонях. — Только никому не говори, — прошептала она. Энид быстро пересекла комнату и поставила предмет на комод. Маленькая венерина мухоловка в горшке. Уэнсдей уставилась на неё. — Контрабанда? — Технически — да, — призналась Энид, виновато улыбаясь. — Но я подумала... тебе захочется иметь здесь что-то живое. Тем более, оно из плотоядных — это просто кричало «Уэнсдей Аддамс». Уэнсдей долго смотрела на растение, затем на Энид. Она не ответила. Не поблагодарила. Но и взгляда не отвела. Энид замялась у двери. — Спокойной ночи, Уэнсдей. Уэнсдей осталась сидеть в темноте, а растение слабо поблескивало в полоске света из коридора. В груди было тяжело от чего-то, чему она отказывалась давать имя. Она протянула руку, коснувшись пальцем стебля мухоловки. Затем легла на кровать, глядя в потолок. Энид Синклер была воплощением тепла в месте, созданном для того, чтобы его гасить. И Уэнсдей Аддамс твердо намерена решить: заточить ли это тепло в оружие или позволить ему разъесть себя изнутри. А пока она закрыла глаза.