Блок Б13

Следующий день тянулся медленно. Уэнсдей взяла за правило игнорировать Нолана, чтобы не поощрять его иллюзию дружбы. Перед самым обедом явилась инструктор по йоге, чтобы провести «просветляющее исцеление корневой чакры». Из допотопного кассетника доносилась умиротворяющая музыка, пока инструктор начинала занятие с «момента благодарности». Один за другим пациенты перечисляли вещи, за которые они были благодарны. Калеб адресовал свой комментарий Уэнсдей. — Я благодарен за то, что в этом месте наконец-то появился кто-то с железной волей, как у меня, какой бы крошечной она ни была. Её глаза сузились. Он ответил ей коротким, уважительным кивком. — Хорошо, Калеб, — сказала Лианна, она же мисс Йога, сложив ладони вместе. — Приятно замечать тех, кто нас окружает, верно? Дайте им знать, что их ценят! — Её взгляд остановился на Уэнсдей. — Не хочешь ли ты быть следующей? — Нет. — Что ж, ладно. Уэнсдей не стала утруждать себя упражнением, вместо этого изучая физические способности присутствующих. Ради собственного удовольствия она представила, как застряла бы с ними в лесу в игре в «ножевые салки». У Калеба была сила в верхней части тела, но мало выносливости, остальные бы отстали еще раньше. Жалкая кучка. Ей было неприятно это признавать, но отказ от еды начал сказываться. В обед к ней заглянула медсестра, чтобы «поболтать». — Мы понимаем, что в новом месте трудно адаптироваться, но нам действительно нужно, чтобы ты начала есть, прежде чем мы предпримем предупредительные меры, — сказала медсестра Холли. Её тон был приятным, но механическим, словно она цитировала инструкцию. — Вы ведете себя так, будто вам не всё равно, — холодно ответила Уэнсдей. — Конечно, нам не всё равно. Это наша работа! Но Уэнсдей знала: дело не в искреннем беспокойстве, а в желании оградить себя от гнева начальства. Никто из персонала не был совсем уж бессердечным, но им не хватало истинной эмпатии. Скорее всего, это был защитный механизм: если бы они принимали всё слишком близко к сердцу, бесконечные выписки и рецидивы просто выжгли бы их изнутри. Отделение оставалось унылым до прихода дневной смены. Именно тогда Энид изменила сам воздух. Холли выдала вымученную улыбку, что-то черкнула в блокноте (как будто каждый вдох Уэнсдей нуждался в фиксации) и оставила её одну. Ровно в три часа раздался стук. — Ю-ху, это я! Энид скользнула внутрь и закрыла за собой дверь. Уэнсдей осталась лежать, но повернулась на бок, чтобы посмотреть на неё. — Когда у вас выходные? Энид театрально ахнула. — Ты уже пытаешься от меня избавиться? После того, как я подарила тебе растение? — Мне интересно, будете ли вы здесь, когда я уйду. Это ведь 72-часовое наблюдение? Значит, завтра вечером я должна быть свободна. Энид вздохнула, нерешительно подошла к кровати и плюхнулась на край. — Послушай... ты не выйдешь отсюда завтра. Большинство людей остаются здесь от пары недель до месяца. Мы хотим убедиться, что они готовы к возвращению в жизнь. Пока что ты не ешь, не участвуешь в группах и кажешься совершенно подавленной. Я бы не доверила тебе возможность пойти домой и снова попытаться покончить с собой. Уэнсдей подозревала нечто подобное, но мягкий голос Энид всё равно задел за живое. Маленькая часть её брони дала трещину. — Значит, мне нужно есть и убедить вас, что это просто мое обычное состояние? Можете даже спросить мою семью. Уверена, они с радостью подтвердят. — Я чувствую, когда люди лгут, так что не трудись. Ты можешь быть мрачной, но вот это, — Энид указала на неё саму, — это не ты. Не совсем. Уэнсдей оценила их близость, затем села, скрестив ноги так, чтобы её колено намеренно коснулось бедра Энид. Энид не шелохнулась, хотя её глаза отчаянно боролись с желанием опуститься вниз. — Выбраться отсюда будет несложно, — произнесла Уэнсдей голосом, полным решимости. Она заберется под кожу бедному, смущенному сердцу Энид, заставит её поверить, что исцелилась, и выйдет на свободу. Во время ужина Энид то и дело поглядывала через всю комнату, пока Уэнсдей неохотно ела макароны с сыром. На вкус это напоминало пластик и тяжелым комом ложилось в желудок, но она заставляла себя глотать. Она хотела что-то доказать Энид — и всему персоналу. Когда она закончила, Энид предложила ей «дай пять». Уэнсдей прищурилась. — Ладно, может, в другой раз. И еще... к тебе посетители. Твои родители ждут на территории, если ты хочешь их видеть. Ты можешь отказаться, конечно. Но бонус в том, что это целый час на улице. Я буду присматривать, но отойду достаточно далеко, чтобы вы могли поговорить приватно. — Мне бы не помешала капля подконтрольной свободы, — ответила Уэнсдей, тщательно скрывая облегчение. Она достаточно насмотрелась в окно. Энид вывела её на улицу. Глаза Уэнсдей тут же начали сканировать пути отхода. Внутри было слишком безопасно, но снаружи, возможно, семья поможет ей. Она могла бы легко обогнать Энид. Поездка в лифте прошла в тишине, пока Уэнсдей не посмотрела на неё искоса. Энид нервно откашлялась. На улице Гомес широко раскинул руки, словно представляя чудо. — Замечательно видеть тебя, моя маленькая гадюка! Дядя Фестер так гордился бы твоим первым психиатрическим начинанием! Мортиша несла большую черную дорожную сумку с одеждой и вещами Уэнсдей. Она слабо улыбнулась, приглашая дочь следовать за ними в сад. Территория оказалась больше, чем ожидалось: высокие живые изгороди, сочная трава, даже розарий. По всему участку были разбросаны деревья, хотя ни одно не было достаточно высоким, чтобы с него открывался вид за стены. Для побега понадобятся инструменты. Мать уловила расчет в её глазах. — Дорогая, как бы мы ни хотели, чтобы ты вернулась домой, мы не можем позволить тебе уйти сейчас. — С дядей Фестером у вас проблем не возникло. Вы пронесли электрошокер и веревку, чтобы вытащить его. Дважды. — Да, но это были другие обстоятельства. Он представлял опасность только для окружающих, но не для себя. Мы... мы не можем потерять тебя. — Голос Мортиши дрогнул. Она не смотрела на дочь. — Отец? — голос Уэнсдей прозвучал более умоляюще, чем она планировала. Она чувствовала себя меньше и слабее, чем там, внутри. Гомес тяжело выдохнул и покачал головой. — Твоя мать права. Если бы ты была здесь из-за безумия после убийства, мы бы уже планировали твой побег! Но это... терпения, керида. — Энид? Энид встрепенулась и быстро подошла. — Что такое? — Пожалуйста, скажи моим родителям, чтобы они уходили. Я больше не желаю с ними разговаривать, но я бы хотела остаться на улице. Вы можете присмотреть за мной в одиночку, или нам стоит солгать и сказать, что вы мой близнец? Аддамсы обменялись взглядами, а затем приняли её отказ. — Возможно, скоро мы помиримся — еще до рождения ребенка. Мы оставим твои вещи у двери, — мягко сказала Мортиша. Когда они отошли на достаточное расстояние, Энид вздохнула и пошла с Уэнсдей в глубь сада. — У тебя скоро появится брат или сестра. Рада? Уэнсдей сверкнула глазами, опускаясь на скамью у роз. — В тот день, когда я узнала о плоде, я решила, что в мире достаточно и одной Уэнсдей. — Оу. — Энид села рядом, пиная траву своими белыми кроссовками. — Чем вы занимаетесь в свободное время? Вне этой унылой больницы у вас должна быть какая-то форма жизни, — Уэнсдей откинулась назад, не сводя с неё глаз. Энид заерзала, пытаясь выдержать взгляд. — Ну... я читаю, когда ленюсь. По выходным встречаюсь с друзьями или хожу в походы. Видимо, я большая любительница природы. Но я много времени провожу на работе. Иногда семь дней подряд, прежде чем получу два выходных. Я правда много работаю. — Она тихо рассмеялась над собой. — Никакой «второй половинки»? Глаза Энид округлились. — Нет... не нашла того самого человека. А ты? — Она тут же поморщилась. — Прости, это, наверное, лишнее... — Никогда. Я ни разу не была на свидании. Большинство людей не способны вынести Аддамса. — Ты ведешь себя так, будто тобой невозможно наслаждаться, но это не так, Уэнсдей. Взгляд Энид смягчился, и Уэнсдей почувствовала стеснение в груди, сбой в дыхании. Тишина была напряженной для Энид, но блаженной для Уэнсдей. Она наблюдала, как блондинка теребит свой значок-подсолнух, а затем пальцы, не зная, не зашла ли она слишком далеко. — Энид? Та зажмурилась, словно готовясь к удару. — Да? — Вам трудно контролировать себя рядом со мной. Почему? Энид стала пунцовой. — Э-эм... — Она откашлялась. — Ты проницательная, а я идиотка. — Её глаза заблестели, почти со слезами. — Обещаю, обычно я не такая. Я не сижу целыми днями в смущении и расстройстве из-за пациента. Такого никогда раньше не случалось. Уэнсдей, которая обычно наслаждалась чужим дискомфортом, почувствовала легкий укол вины. Или, может быть, это были те пластиковые макароны. — Мне не следовало спрашивать. Забудьте о своих тревогах, — отрезала она. — Но ваш «покерфейс» отсутствует как класс. — Я... да. Я не умею скрывать чувства. Давай вернемся, пока у нас обеих не возникло проблем. Я не должна быть здесь без твоих посетителей. Можем ли мы, — она запнулась, тяжело сглотнув, — забыть о том, как я реагировала? Я бы очень хотела сохранить работу. — Я не болтаю о поцелуях. — Мы даже не целовались, это... — Пока нет. — Уэнсдей! — взвизгнула Энид, становясь невероятного розового цвета; даже её уши пылали. Уэнсдей одарила её удовлетворенным взглядом и не проронила больше ни слова. Поездка на лифте обратно прошла в звенящей тишине. Энид бормотала себе под нос: «Это нелепо. Меня точно уволят».