Блок Б13

— Включите музыку заново! Крик донесся откуда-то издалека, из глубины рядов яблонь, прорезав приглушенный шепот, воцарившийся среди гостей. Разговоры смолкли. Все головы повернулись к садовой тропинке, где свет позднего дня лился золотом сквозь кружащуюся листву. И там — бегущая, запыхавшаяся, спотыкающаяся каблуками о мягкую землю — была Эстер Синклер. Её волосы выбились из шпилек, лицо раскраснелось от долгого бега, но именно выражение её глаз заставило замолкнуть даже ветер. Исчезло резкое неодобрение, которое раньше окутывало её, словно едкие духи; на его месте было нечто обнаженное и трепетное. Сожаление. Облегчение. Мать, наконец-то пробившая собственные стены. Она увидела Уэнсдей, стоящую у алтаря под аркой из черного кружева и опавших яблок, и её губы разомкнулись в беззвучном выдохе. Музыка возобновилась по знаку кого-то невидимого - низкий, дрожащий рокот виолончели - и Эстер обернулась ко входу в сад. И именно тогда появилась Энид. Толпа затаила дыхание. Энид стояла в обрамлении гаснущего света; её волосы мягкими волнами лежали на плечах, а платье цвета жженого апельсина сияло, как последний лист осени. Темный пояс стягивал талию, а под слоями тюля в лучах света едва заметно мерцало черное кружево. По её щекам градом катились слезы, хотя она улыбалась сквозь каждую из них. Легкие Уэнсдей отказались работать. Она провела две бесконечные ночи без сна, глядя на нетронутую сторону кровати, заставляя себя не воображать этот момент. Она репетировала спокойное смирение с тем, что её могут бросить до того, как будут произнесены клятвы. Но теперь, когда Энид вошла в поле зрения, что-то внутри неё надломилось - боль была такой глубокой, что у неё едва не подогнулись колени. Эстер подошла к дочери первой. Она убрала выбившийся локон с лица Энид, прошептав что-то, чего никто не услышал, а затем взяла её под руку. Вместе они пошли по проходу, вьющемуся между яблонями. Листья шелестели под их ногами. Уэнсдей стояла как вкопанная, сцепив руки перед собой. Вокруг неё в саду царила тишина, нарушаемая лишь мерным шорохом ветра и слабым скрипом старых деревянных стульев. Когда Энид подошла ближе, выражение лица её матери снова изменилось - на этот раз в сторону Уэнсдей. Глаза Эстер наполнились слезами, губы дрожали, словно слова годами ждали своего часа. Извинение. Принятие. Возможно, даже гордость. Когда они достигли алтаря, рука Эстер еще на мгновение задержалась на руке Энид, прежде чем отпустить её. Мягкая музыка затихла. Уэнсдей наконец выдохнула. Священник откашлялся где-то в стороне, но этот звук был далеким и неважным. — Энид, — произнесла Уэнсдей низким, хриплым голосом; слоги ощущались на вкус как неверие и преданность одновременно. — Ты пришла. Энид слабо рассмеялась и вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Я не смогла остаться в стороне. Её тушь размазалась, глаза покраснели от слез, но она никогда не выглядела более лучезарной. Уэнсдей сделала маленький шаг вперед. — Ты напугала меня. — Я знаю. — Голос Энид дрогнул. — Я всё объясню потом… если ты всё еще сможешь меня простить. Уэнсдей не ответила словами. Она преодолела оставшееся расстояние и прижала Энид к себе. Толпа взорвалась тихими аплодисментами, смех пузырился сквозь слезы. Где-то открыто зарыдал кто-то из гостей. Мортиша, стоявшая в первом ряду под сенью яблони, позволила себе широкую улыбку. Уэнсдей прижимала Энид к себе одно долгое сердцебиение, вдыхая слабый аромат садовых цветов, смешанный с осенним воздухом. Когда она наконец отстранилась, её глаза мерцали, хотя лицо оставалось неподвижным и величественным. — Давай закончим то, что начали, — прошептала она. Священник коротко кивнул, и гости снова успокоились. Его голос мягко зазвучал над тишиной сада - ровный и неспешный, тот самый тон, который, казалось, уважал весомость момента. — Мы собрались сегодня под осенним небом, — начал он, — чтобы стать свидетелями союза двух душ, которые нашли красоту в странном и утешение в тенях друг друга. По толпе пробежала волна одобрительного смеха. Это была именно та формулировка, которую Уэнсдей выбрала бы сама - готично, но без болезненности; почтительно, но без излишней сентиментальности. Уэнсдей почти не слышала его. Всё её внимание сосредоточилось на женщине, стоящей перед ней в золотистом свете, пробивающемся сквозь яблони. Щеки Энид горели розовым, улыбка дрожала в уголках губ. Её руки нервно переплетались. Уэнсдей потянулась вперед, накрыв её руки своими. — Ты дрожишь, — прошептала она едва слышно. Энид моргнула, сдерживая слезу. — Видела бы ты меня вчера. Уэнсдей позволила себе едва заметную улыбку. — Жаль, что не видела. Священник продолжал говорить, его слова лились, как ритм ветра в ветвях, но Уэнсдей улавливала лишь фрагменты: любовь как зеркало, любовь как вызов времени, обещание стойкости. Это были строки, призванные нести глубокий смысл, но всё, о чем она могла думать, - это Энид, стоящая на их кухне три утра назад, заламывающая руки и глядящая на незаконченную схему рассадки гостей. Теперь, под притихшим небом, всё, что могло пойти не так, уже случилось, и всё же Энид здесь, сияющая и трепещущая. Когда пришло время клятв, священник повернулся к Уэнсдей: — Вы можете начинать. Она сделала шаг ближе, полностью взяв руки Энид в свои. Черная фата обрамляла её лицо, как на старинном портрете. — Раньше я считала привязанность легкомыслием, — начала Уэнсдей ясным и низким голосом. — Сентиментальной слабостью, притупляющей лезвие интеллекта. Я годами препарировала мир в одиночестве - довольная своими наблюдениями и безразличная к привязанностям. В саду стало еще тише. Казалось, даже ветер замер между деревьями. — А потом я встретила тебя. Её тон смягчился - не от нерешительности, а от капитуляции. — Ты разрушила всё, во что я верила относительно человеческого сердца. Ты стала цветом в моем монохромном мире. Настойчивой птичьей песней, которую я не могла игнорировать. Ты видела меня в худшие моменты - запятнанную кровью, горькую, жестокую, и ты никогда не отворачивалась. Вместо этого ты держала меня за руку во тьме и научила тому, что уязвимость не делает нас слабее. Она затачивает нас, делая пугающе живыми. Несколько гостей тихо шмыгнули носами. Мортиша промокнула глаз черным кружевным платком, её губы изогнулись в тихом одобрении. Бьянка рыдала на плече у Йоко, которая сама едва сдерживала слезы. Уэнсдей продолжала, не отрывая взгляда: — Энид, я обещаю быть твоим призраком до конца твоей жизни. Обожать твой свет так же сильно, как и твою тень. Защищать твое тепло, когда мир станет холодным. А когда это случится - а это случается всегда - я буду рядом, глядя, как гаснет огонь, и любя тебя так, словно сегодня был первый день, когда я узнала о твоем существовании. Когда она закончила, Энид уже не скрывала слез. Она вытерла щеки дрожащей рукой. — Ты всегда должна меня превзойти, да? — прошептала она сорвавшимся голосом. — Я задаю высокую планку, — улыбнулась Уэнсдей. Затем наступила очередь Энид. Она сделала долгий, дрожащий вдох и попыталась собраться с духом. — Когда я впервые встретила тебя, — начала Энид, — я должна была помогать тебе. Ты была моей пациенткой. По толпе пробежал мягкий смех - нервный и сочувствующий. — Ты пугала меня, — продолжила Энид с влажной улыбкой. — И я думаю, тебе это нравилось. Но даже когда ты молчала, даже когда ты вообще ничего не говорила, я чувствовала в тебе что-то иное. Будто ты не из тех, кто исчезает со временем. Уэнсдей, ты из тех людей, кто оставляет отпечатки пальцев на всём, чего касается - даже на чьей-то душе. Её голос прервался, но она не остановилась. — С тобой сложно. Ты мрачная. Иногда ты говоришь загадками. Но ты также единственный человек, который когда-либо заставлял меня чувствовать, что меня видят по-настоящему. Все те части меня, которые я привыкла прятать: тревогу, сомнения, мою «избыточность» - ты хотела понять, а не исправить. Ветерок пронесся по саду, задев подол платья Энид и рассыпав в воздухе яблоневый запах. Она тихо рассмеялась, убирая волосы с лица. — Поэтому моё обещание, — сказала она, вскинув подбородок, — в том, что я тоже никогда не попытаюсь тебя изменить. Ни то, как ты любишь, ни то, как ты прячешь чувства за сарказмом, ни то, как ты слишком долго смотришь на грозовые тучи, потому что считаешь их красивыми. Я просто буду любить тебя. Каждый день. Даже когда ты сама не будешь верить, что заслуживаешь этого. Особенно тогда. Её последние слова сорвались, но улыбка так и не угасла. Священник слабо улыбнулся, закрывая свою маленькую книгу в кожаном переплете. — Уэнсдей Аддамс и Энид Синклер, властью, данной мне, и перед лицом свидетелей, собравшихся здесь… Слова, казалось, растворялись в мягком ветре. Гости подались вперед в ожидании. — …объявляю вас женой и женой. Аплодисменты были мгновенными и громоподобными. Кто-то из родственников Аддамсов свистнул. Кто-то подбросил в воздух лепестки. Уэнсдей не колебалась. Она обхватила лицо Энид обеими руками и поцеловала её со всей сдержанной страстью человека, который едва не лишился смысла жизни. Это был долгий поцелуй - кульминация и возрождение одновременно. Энид прижалась к ней, её руки на мгновение запутались в убранных волосах Уэнсдей, прежде чем лечь ей на плечи. Когда они наконец отстранились друг от друга, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, гости поднялись со своих мест. Священник улыбнулся: — Теперь вы можете… продолжать преследовать друг друга. Смех прокатился по саду. Даже губы Уэнсдей изогнулись в редкой, беззащитной усмешке. Церемония перетекла в гул празднования. Гости направились к столам, расставленным между яблонями, где на ветвях висели фонарики, а запах пряного сидра смешивался с чистым осенним воздухом. Солнце опустилось еще ниже, окрашивая всё в цвета меди и янтаря. Уэнсдей и Энид шли по проходу рука об руку, их шаги были медленными, а аплодисменты эхом отдавались вокруг. Проходя под аркой из черного кружева и оранжевых роз, Уэнсдей поймала взгляд Мортиши. Выражение лица её матери было мягким и понимающим. На этот раз ей нечего было добавить. К тому времени, как они дошли до края сада, Уэнсдей издала тихий вздох, в котором слышалось неверие: — Всё закончилось. Энид прислонилась головой к её плечу: — Всё только начинается. Они постояли мгновение в стороне от шума, переплетя руки, пока далекий смех гостей разносился между деревьями. — Ты не жалеешь об этом? — тихо спросила Энид. — Только о том, что это не случилось раньше, — ответила Уэнсдей. Затем, после паузы: — Ты исчезла на три дня, Энид. — Знаю. — Её голос дрогнул. — И мне очень жаль. Уэнсдей не смотрела на неё. — Ты ушла, не сказав ни слова. — Мне было страшно. — Из за чего? — Всего, — прошептала Энид. — Свадьбы, мамы, того, что я что-то испорчу. Казалось, любая мелочь может пойти не так, и я всё разрушу. Взгляд Уэнсдей смягчился, хотя тон остался ровным. — Ты недооцениваешь мою преданность. Ты могла бы сжечь целый собор, и я всё равно нашла бы тебя прекрасной среди пепла. Это заставило Энид рассмеяться - слабый, дрожащий звук, но он разрядил обстановку. — И всё же, — тихо добавила Уэнсдей, — ты могла бы позвонить. — Знаю, — снова сказала Энид, и на этот раз её голос сорвался. — Я хотела. Я поехала к родителям, представь себе, но когда я добралась до дома… я узнала, что мой папа болен, очень болен. Он умирает, Уэнс. Уэнсдей замерла. Тихий шелест листьев заполнил тишину между ними. — Я подумала, что, может быть, это знак, — продолжила Энид. — Что, возможно, мне не стоит играть свадьбу. Будто Вселенная предупреждала меня не делать следующий шаг. Я не хотела приносить такую печаль во всё это. Горло Уэнсдей сжалось. — И всё же ты пришла. Энид слабо улыбнулась, её глаза блестели. — Потому что мама велела мне. Это удивило её. — Эстер? — Она сказала, что если я не приду, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Она… она извинилась, Уэнс. За всё. За то, что не принимала тебя, за то, что заставляла меня стыдиться. Она сама привезла меня сюда сегодня утром. Сделала мне прическу. Помогла надеть платье. Уэнсдей медленно моргнула. Образ Эстер Синклер, тщательно закалывающей локоны Энид и поправляющей кружево, казался чем-то невероятно далеким от женщины, которая когда-то брызгала ядом при одном упоминании её имени. — Она даже просила передать тебе, чтобы ты не убивала её, если она приедет поздно, — добавила Энид с неровным смешком. Губы Уэнсдей дрогнули. — Не могу обещать, что не рассмотрю этот вариант. Энид снова потянулась к её руке, крепко сжимая её. — Прости, что я ушла. Я не хотела причинить тебе боль. Я просто… — Ты не причинила, — мягко прервала её Уэнсдей. — Ты напугала меня. Но ты не сломала меня. С другой стороны сада кто-то позвал молодоженов присоединиться к танцам. Снова поднялся смех, разносимый вечерним ветром. Фонарики разгорались ярче по мере того, как сгущались сумерки, отбрасывая теплые ореолы на землю сада. Уэнсдей оглянулась на толпу, затем снова посмотрела на Энид. — Мы пойдем через минуту. Они стояли там, под деревьями - два силуэта в угасающем золоте, пока мир танцевал вокруг них. Хаос последних нескольких дней растворился в звуках далекой музыки и ровном ритме их дыхания. Когда Уэнсдей снова заговорила, её голос был тихим, но уверенным. — Ты мой величайший эксперимент, Энид Аддамс. Тот, что продолжает опровергать каждую мою гипотезу о человеческой природе. Энид улыбнулась, слезы всё еще поблескивали в уголках её глаз. — И? — И я отказываюсь завершать это исследование. Она наклонилась вперед и снова поцеловала её, на этот раз медленнее - без зрителей, без церемоний, просто с тихой уверенностью во всём, что они пережили. Уэнсдей и Энид стояли на краю всего этого, на мгновение пойманные в тишине, которая следует за великим облегчением. Уэнсдей всё еще не отпускала руку Энид. И не планировала делать это в ближайшее время. Мортиша подошла первой, скользя между гостями в своем длинном облегающем черном платье - темный цветок на фоне ржаво-рыжего вечера. — Вы обе были божественны, — проворковала она, её глаза блестели, как влажный обсидиан. Энид тихо рассмеялась, всё еще с красными глазами, но сияющая. — Спасибо, миссис Аддамс. Мартиша наклонила голову. — Дорогая, теперь ты моя дочь. Ты будешь звать меня Матерью. Это чуть снова не довело Энид до слез. Она быстро кивнула, прикусив губу, и слово застряло у неё в горле. — Хорошо… Мать. Уэнсдей наблюдала за этим с тихим удовлетворением. — Вижу, ты полностью её удочерила. Мартиша сжала руку дочери, прежде чем повернуться к Энид. — А ты её смягчила. — Она наклонилась ближе, понизив голос до заговорщицкого. — Подвиг, который никто не пережил, пытаясь совершить. Затем она снова уплыла прочь, оставив за собой шлейф духов, похожий на дым. Молодожены наконец направились к главному столу, проходя мимо гостей, которые приветствовали их и поднимали тосты. Бьянка помахала им из толпы, а Йоко - сияющая в своем костюме - гордо обнимала её за талию. Они выглядели великолепно вместе. — Вы справились! — крикнула Бьянка, смеясь и поднимая бокал. — И ты не грохнулась в обморок, Э. Горжусь тобой. — Почти грохнулась! — отозвалась Энид, продолжая сиять. — Видела бы ты меня утром. — Не подавай ей идей, — сказала Уэнсдей, грациозно опускаясь в кресло. — Она решит, что все будущие кризисы можно разруливать, врываясь в последнюю секунду. Бьянка фыркнула. — Она вроде как уже это делает. Смех между ними окончательно снял напряжение в плечах Энид. Она прижалась к Уэнсдей, шепча: — Ты ведь больше не злишься, правда? Уэнсдей повернула голову, коснувшись губами виска Энид. — Я никогда не злилась, — пробормотала она. — Просто осознавала, что мне, возможно, придется сжечь несколько городов дотла, чтобы найти тебя. Энид уткнулась смехом ей в плечо. — Ты такой романтик. Вскоре начался ужин. Длинные столы под кронами деревьев были усыпаны гроздьями осенних цветов - бархатцами, хризантемами и сушеным чертополохом. Свечи мерцали рядом с начищенным серебром, а гости передавали друг другу блюда с ягненком, запеченной тыквой, карамелизированными яблоками и пряным вином. Это было готическое изобилие - встреча смерти и урожая в одной идеальной гармонии. Во время тостов поднялся Пагсли, явно чувствующий себя неловко в костюме, но полный решимости высказаться. — Э-э, — начал он, почесывая затылок. — Я не силен в таких штуках. Но, э-э… я рад за тебя, сестренка. Он неловко указал на Энид. — И ты очень милая. Слишком милая для неё. Толпа рассмеялась. Выражение лица Уэнсдей смягчилось вопреки ей самой. — С тех пор как ты появилась, она стала меньше капризничать, — добавил Пагсли. — Так что спасибо за это. Энид хихикнула, крепко сжимая руку Уэнсдей под столом. — Это, наверное, самое милое, что мне когда-либо говорили. Уэнсдей наклонила голову, глядя на брата. — Трогательно, — сухо сказала она. — Подаче не помешала бы изысканность, но я принимаю это. Он ухмыльнулся с облегчением и сел под аплодисменты. Затем встала Йоко для своего тоста. — Я знала, что они созданы друг для друга, — заявила она. — В основном потому, что никто другой не выжил бы после эмоциональной репрессии Уэнсдей или передозировки солнечного света Энид, не взорвавшись изнутри. Бьянка толкнула её локтем, смеясь, и Йоко продолжила: — Но если серьезно - наблюдать за ними было всё равно что видеть, как луна влюбляется в солнце. Они противоположности, да, но когда они встречаются, всё небо меняется. Энид прикрыла рот рукой, снова прослезившись. Уэнсдей медленно моргнула, словно впитывая метафору, как сам солнечный свет. После десерта - на выбор был черный бархатный торт с глазурью из кровавого апельсина или лимонный торт с клубничной начинкой - начались танцы. Поляна была увешана огнями и окутана туманом, так как воздух остыл. Энид потянула Уэнсдей в центр под первые звуки медленной песни. — Я подумала, мы могли бы хотя бы притвориться, что умеем танцевать, — сказала она с улыбкой. — Я не притворяюсь, — ответила Уэнсдей. — Это твоя прерогатива. Она обхватила Энид за талию, притягивая к себе. Их шаги были мелкими, уверенными, больше про близость, чем про ритм. Глаза Уэнсдей всё время были прикованы к Энид - нечитаемые, но напряженные. — Ты снова пялишься, — прошептала Энид. — Мне разрешено, — просто сказала Уэнсдей. Песня перетекла в другую, темп ускорился. Гости встали в круг, хлопая в такт, когда Мортиша и Гомес вышли в центр - их танец был огненным и гипнотическим, вихрь черного шелка и преданности. Было невозможно не засмотреться. Энид рассмеялась с широко открытыми глазами. — Они невероятные. — До тошноты, — пробормотала Уэнсдей, хотя и не отводила взгляда. Когда Гомес закружил Мортишу в финальном поклоне и эффектно поцеловал её, толпа взорвалась овациями. Мортиша, сохранив безупречное самообладание, повернулась к дочери: — Учись у старших, дорогая! Уэнсдей невозмутимо подняла бровь. — Боюсь, я уже практикуюсь. Энид покраснела, толкнув её локтем. Следующий танец был более хаотичным, все высыпали на импровизированный пол под деревьями. Йоко кружила Бьянку с удивительным мастерством, Пагсли попытался эффектно наклонить коллегу Энид и чуть не упал, а Мортиша хлопала в такт, выглядя элегантно даже когда смеялась. Ночь пульсировала музыкой, сидром и смехом - всем тем, что Уэнсдей когда-то утверждала, что ненавидит, а теперь всё это было привязано к самому лучшему моменту её жизни. На краю сада она заметила Эстер, стоящую в одиночестве. Женщина выглядела не на своем месте - её руки были крепко сцеплены перед собой, выражение лица было мягким и тревожным. На ней было темно-коричневое платье, которое развевалось у колен, волосы были аккуратно заколоты, хотя несколько прядей выбились. Уэнсдей узнала неуверенность в её позе - это была поза человека, не привыкшего к прощению. И тут она увидела, как к ней подошла Мортиша. Грудь Уэнсдей инстинктивно сжалась. Её мать двигалась как фантом - спокойно, грациозно, каждый шаг целенаправлен. Она подошла к Эстер без лишних слов. Женщины обменялись вежливыми улыбками и начали тихо разговаривать, слишком далеко, чтобы кто-то мог услышать. Уэнсдей старалась не смотреть, но не могла удержаться. Мортиша слегка коснулась руки Эстер, пока говорила - этот жест был одновременно успокаивающим и властным. Эстер кивнула, её глаза заблестели. Что бы ни говорила Мортиша, это работало. Энид потянула её обратно к музыке. — Перестань на них пялиться, — прошептала она. — Ты выглядишь так, будто что-то замышляешь. — Я наблюдаю, — сказала Уэнсдей. — Ну, понаблюдаешь позже. Это наша свадьба. Уэнсдей перевела внимание обратно на свою жену - свою жену - и позволила себе снова уйти в танец. Ночь слилась в круговорот цветов и смеха, вкуса пряного вина и духов Энид - нежных, как мед и дым. Когда музыка снова сменилась на медленную, Энид придвинулась, чтобы прошептать ей на ухо: — Ты в порядке? Уэнсдей помедлила. — Я… эмоционально ошеломлена. — Это хорошо, — мягко поддразнила Энид. — Так и должно быть. Пока они покачивались в танце, фонарики отражались в их глазах, ловя золотые искорки в глазах Энид и фиолетовые тени в глазах Уэнсдей. Момент казался растянутым и бесконечным, хрупким в своем совершенстве. Затем подошли Мортиша и Эстер. Толпа, казалось, инстинктивно расступилась, как это делают смертные, чувствуя что-то священное - или опасное. Руки Эстер слегка дрожали, но выражение лица было твердым. Присутствие Мортиши рядом с ней было непоколебимым, как мрамор. — Уэнсдей, — мягко сказала Мортиша, — миссис Синклер хотела бы кое-что сказать. Уэнсдей выпрямилась, всё еще держа Энид за руку. — Очень хорошо. Эстер прерывисто выдохнула, глядя сначала на дочь, затем на Уэнсдей. — Я не жду, что ты меня простишь, — тихо сказала она. — Но я хотела извиниться. За то, как я относилась к вам обеим. У Энид перехватило дыхание, слезы снова заблестели. Эстер продолжала. — Я была жестокой, потому что мне было страшно. Я думала, что защищаю её. Но всё, что я сделала, это оттолкнула её. И когда она появилась на нашем пороге на этой неделе, выплакивая все глаза, я поняла, что ей не нужна защита. Ей просто нужна была поддержка. Она сделала паузу, её голос сорвался. — А меня не было рядом. Уэнсдей почувствовала, как что-то сжалось глубоко в груди. Какое-то мгновение она молчала, затем взглянула на Мартишу, которая едва заметно кивнула. Наконец она заговорила. — Миссис Синклер, у вашей дочери сердце, способное оживить мертвых. Она прощала вещи и похуже, чем страх. Эстер часто заморгала, слезы потекли по щекам. — Спасибо. Мортиша положила руку на спину Эстер. — Вы всегда можете зайти к нам в гости, — сказала она, слегка улыбаясь. — Наш дом достаточно велик, чтобы вместить любые примирения. Эстер нервно рассмеялась. — Я… я постараюсь. Энид крепко обняла мать, обе плакали на плече друг у друга, пока окружающие старались делать вид, что не смотрят. Уэнсдей отступила на шаг, наблюдая, и её привычное резкое выражение лица смягчилось, став тихим и сияющим. Мир вокруг неё расплылся — болтовня, огни, музыка — и на одно мимолетное мгновение она позволила себе просто существовать в этом. Она провела годы, воспевая одиночество и веря, что любовь только ослабит её. Но теперь, окруженная звуками праздника, пульсом музыки и видом своей жены, находящейся в безопасности в объятиях матери — Уэнсдей Аддамс поняла нечто совершенно новое: Любовь не сделала её меньше. Она сделала её бесконечной.