Блок Б13

В коттедже стало тихо после того, как догорели последние фонари снаружи. Из открытого окна доносилось лишь слабое жужжание ночных насекомых и медленный ветерок, пахнущий яблоками и пеплом. Кровать скрипела, когда кто-то из них вдыхал слишком глубоко. Уэнсдей лежала на боку, лицом к Энид. Они уже раздели друг друга, медленно осознавая тот факт, что наконец-то женаты - хотя это и не ощущалось иначе, чем неделю назад. В комнате было темно, за исключением тонкой полоски лунного света, скользившей по половицам. Их дыхание теперь было почти одинаковым - два тихих ритма, поднимающихся и опускающихся единым приливом. Какое-то время никто не шевелился. Тишина, наступающая после праздника, окутывала их: наполовину истощение, наполовину неверие. Затем, мало-помалу, в темноте начало обретать форму осознание: тепло кожи Энид у неё на руке, шелест волос, скользящих по подушке, звук сердцебиения, которое не было её собственным. Энид пошевелилась первой. Малейший поворот запястья позволил её большому пальцу коснуться внутренней стороны запястья Уэнсдей - крошечное движение, которое показалось огромным. Пульс Уэнсдей отозвался под этим прикосновением. Никто из них не произнес ни слова. Спустя мгновение Уэнсдей наклонилась вперед, пока её лоб не коснулся лба Энид. Контакт был едва ощутимым - только тепло и общее дыхание. Тишина растянулась, пока не стала собственным языком. Рука Энид медленно - словно проверяя гравитацию - скользнула вверх по руке Уэнсдей. Её пальцы очерчивали линию мышц и костей, задерживаясь там, где плечо изгибалось к шее. Кожа там была теплой и слегка влажной от затянувшейся дневной жары. Уэнсдей вдохнула почти бесшумно, и пространство между ними исчезло. Их губы нашли друг друга в ровном поцелуе. Это было признание, подтверждение того, что всё, что вело к этому моменту, было настоящим. Первое прикосновение было мягким; второе несло в себе больше уверенности. Рука Энид скользнула к затылку Уэнсдей, большой палец очертил короткие тонкие волоски. Когда они прервались, воздух казался наэлектризованным, заряженным всем тем, что им не нужно было говорить. Пальцы Уэнсдей приподнялись, коснувшись челюсти Энид, а затем спустились к впадинке на горле, где часто трепетал пульс. Она слегка прижала туда ладонь, чувствуя, как он выравнивается под её рукой. Движения снова замедлились - каждое маленькое перемещение было осознанным, благоговейным. Дыхание Энид сбилось, когда пальцы Уэнсдей скользнули вдоль ключицы, следуя её форме, пока кончики пальцев не встретили изгиб плеча. Энид повторила движение: её рука скользнула вниз по боку Уэнсдей, замирая на каждом вздохе. Между ними сгущался жар. Простыни зашуршали, когда Энид придвинулась ближе, коснувшись коленом ноги Уэнсдей. Дрожь пробежала по животу Уэнсдей - отчасти реакция, отчасти предвкушение. Прохладный воздух лизнул кожу там, где их близость оставалась открытой, и от этого контраста каждое прикосновение казалось острее. Пальцы Энид снова потянулись вниз, очерчивая тонкий рельеф ребер под кожей Уэнсдей. Она чувствовала ритм её дыхания - подъем и спад. Её большой палец задержался, мягко надавливая, запоминая. Ответом Уэнсдей был медленный выдох. Она сдвинулась ровно настолько, чтобы её рука могла скользнуть на поясницу Энид. Её ладонь покоилась там, чувствуя изгиб и тепло. Они снова поцеловались, на этот раз медленнее. Уэнсдей на мгновение прикусила нижнюю губу Энид, прежде чем отпустить её со вздохом, дрожащим по краям. Энид ответила собственным тихим звуком - наполовину облегчение, наполовину томление. Характер их прикосновений изменился. Уэнсдей взобралась на Энид, и её губы нашли край челюсти Энид, затем нежное место прямо под ухом. Она задержалась там, вдыхая её аромат - сидр и пот. Энид слегка откинула голову назад, это движение было бессловесным разрешением. Её губы спустились ниже, очерчивая склон шеи Энид к плечу. Каждый поцелуй был терпеливым, исследовательским - карта, нарисованная теплом. Руки Энид на мгновение сжались на плечах Уэнсдей - не для того, чтобы остановить её, а чтобы удержаться. Когда они снова сдвинулись, настала очередь Энид. Она последовала по пути теней вдоль ключицы Уэнсдей, ощущая слабый солоноватый вкус кожи после часов танцев, смеха и слез. Её дыхание оставляло маленькие вспышки тепла при движении, словно каждый поцелуй был благодарностью. Рука Уэнсдей поднялась к лицу Энид, большой палец провел по щеке, вниз к уголку рта. Она очертила форму её губ, затем пространство прямо под ними. В этом движении были и нежность, и любопытство. Энид слегка повернула голову, поймав этот палец в поцелуе. Контакт послал трепет по руке Уэнсдей; она почувствовала его во всей груди. На мгновение они просто смотрели друг на друга в темноте - глаза привыкали к теням, ища очертания. Лунный свет делал волосы Энид серебряными по краям, а её кожу - бледно-золотой. Она выглядела одновременно новой и мучительно знакомой. — Я чувствую твое сердце, — прошептала Энид. — Это недавнее приобретение, — тихо ответила Уэнсдей. Тихий смех скользнул между ними, хрупкий, как дыхание. Он растворился в другом поцелуе - более глубоком, неспешном, их руки находили ритм вместо колебаний. Пальцы Энид снова скользнули по ребрам Уэнсдей, следуя за формой её дыхания; ладонь Уэнсдей очертила изгиб талии Энид, придерживая её. Каждое новое прикосновение было одновременно и вопросом, и ответом. Я хочу. Мне страшно. Я здесь. Дыхание Энид теперь стало чаще - не от спешки, а от благоговения. Она поражалась тому, что руки Уэнсдей - обычно такие уверенные, точные, способные к препарированию - могли дрожать, когда лежали на её спине. Она хотела запомнить это - легкую дрожь неуверенности, которая означала доверие. Уэнсдей, в свою очередь, заметила звук смеха Энид, когда тот переходил в вздох - каким хрупким он был, когда она нервничала. Каждое сердцебиение, каждая дрожь под ладонью ощущались как доказательство чего-то священного. Их поцелуи снова углубились. Одна из рук Уэнсдей скользнула вверх, пальцы запутались в волосах Энид, пока ладонь не нашла затылок. Она нежно вовлекла её в другой поцелуй, более медленный и осознанный. Губы Энид разомкнулись под её губами, и комната снова наполнилась звуком их дыхания, которое то синхронизировалось, то сбивалось, то снова выравнивалось. Между поцелуями Уэнсдей прошептала что-то едва разборчивое - возможно, ласковое слово или просто её имя - и Энид ответила прикосновением, её рука скользнула вниз по позвоночнику Уэнсдей, пока не замерла на талии. Везде, где они соприкасались, возникал своего рода разговор. Руки на ребрах говорили: «Я знаю тебя»; пальцы на челюсти говорили: «Не отводи взгляд»; губы во впадинке на горле говорили: «Останься». — Ты трогаешь меня так, будто у нас это впервые, — выдохнула Энид, когда губы Уэнсдей спустились к внутренней стороне её бедер. — Любить тебя таким образом - это всегда так же волнительно, как в первый раз, — тихо пробормотала Уэнсдей, вонзая зубы в мягкую плоть под собой. Энид застонала, когда Уэнсдей продолжила оставлять засосы на её бедрах. Ногти блондинки прочертили по затылку Уэнсдей, остановившись у основания черепа, и подтолкнули её голову к ноющему месту. Уэнсдей послушно поцеловала пульсирующий клитор Энид, вызвав у своей возлюбленной всхлип и резкое вздрагивание. Её язык легко скользил по ней короткими и мягкими мазками, и Энид, наслаждаясь ощущением, хихикнула. Уэнсдей подняла голову и нахмурилась. — Я не вижу в этом ничего смешного. — Просто когда ты так делаешь, я вспоминаю маленького котенка, вот и всё. — Я куда более грозная, чем котенок, Энид. — Да-да, конечно. А теперь продолжай заниматься своим делом… Котенок, — она снова хихикнула. Уэнсдей закатила глаза, презирая это буквально «домашнее» прозвище, и прикусила клитор Энид. Энид пискнула и щелкнула Уэнсдей по лбу. — Ты ведешь себя не очень вежливо, мне что, достать пульверизатор? — дразнящим тоном спросила Энид. Глаза Уэнсдей сузились, она опустила голову, снова прикусила и наткнулась на руку, сжавшую её губы. — А ну прекрати! Веселье было написано на лице готичной девушки, даже несмотря на то, что её губы были смешно сжаты ладонью Энид. — Ах ты, злобное создание. Ну, тебе повезло, что у меня сейчас любовное романтическое настроение или вроде того, потому что мы поженились всего пару часов назад, так что никакого наказания, — сказала Энид. Веселье Уэнсдей исчезло. Конечно, самым суровым наказанием для неё было отсутствие наказания. Энид жестом позвала Уэнсдей обратно для поцелуя, и бедро Уэнсдей скользнуло между бедрами Энид, коснувшись её самого центра. Она застонала и прикусила нижнюю губу Уэнсдей изнутри, посылая горячую вспышку прямо в пах Уэнсдей. Одинокая влажная капля упала на ногу Энид. Та улыбнулась в поцелуй. — Ты промокла для меня, Котенок? — Уэнсдей, к своему стыду, вздрогнула. Она поцеловала Энид грубее, пытаясь доказать свою силу, но растаяла в ту же секунду, когда Энид подняла бедро навстречу влажному центру Уэнсдей. Твердым толчком Энид заставила бедра Уэнсдей один раз протереться о свою ногу. Она легко соскользнула вниз, оставив после себя влажный след. — Хорошая девочка, — выдохнула Энид. Уэнсдей терлась сильнее, одновременно толкая своим бедром Энид. Обе получали стимуляцию, и обе слабели при виде удовольствия друг друга. Трение стало неровным и беспорядочным, Энид задевала киску Уэнсдей сильнее, чем намеревалась, и каждый раз Уэнсдей стонала всё громче. Уэнсдей схватила Энид и перевернула их обратно на бок. — Чт- — начала Энид. Уэнсдей подвинулась так, что её зад оказался перед лицом Энид, закинула на неё ногу и уткнулась лицом в пах Энид. Она слизнула большую порцию сока своим языком, наслаждаясь вкусом, и принялась вылизывать Энид с решимостью. Блондинка тут же подхватила ритм и тоже начала ласкать Уэнсдей языком, а та изо всех сил старалась сосредоточиться на своей задаче. Язык, ласкающий клитор Уэнсдей, был невыносимо мягким - ей хотелось давления, и Энид это знала. Она засунула язык так глубоко, как только могла, во влажное отверстие Энид, и двигала им туда-сюда. Раздался приглушенный стон, и Энид провела языком по анусу Уэнсдей, дразня её круговыми движениями. — Э-Энид, — Уэнсдей прекратила свою работу и крепко прижала ногу к телу возлюбленной. Два пальца вошли в её киску и согнулись, надавливая на стенки вверх и вниз. Жар закручивался внизу живота. Хотя Энид всё еще ласкала её анус, казалось, что клитор тоже стимулируется. Уэнсдей едва не сдалась уже через 30 секунд. В своем затуманенном мозгу она вспомнила, что занята делом, и вернулась к ласкам блондинки. Они превратились в беспорядочное месиво из движений и стонов. Их тела содрогались в такт друг другу, и Уэнсдей так неистово насаживалась на пальцы Энид, что боялась их сломать. Внезапно её стенки сжались, голова откинулась назад, и она вскрикнула, выталкивая последние крупицы удовольствия. Энид не остановилась, напротив, она ускорила движения пальцами, и Уэнсдей быстро достигла оргазма снова, беспощадно выстреливая ровной струей прямо на Энид. После минуты «пустого дождя», обмякшего тела и множества нежностей от Энид, ей каким-то образом удалось отодвинуться назад, положить голову на подушки и позволить обнять себя сзади. — Я когда-нибудь говорила тебе, как сильно мне нравится то, что ты брызжешь, как фонтан? — рассмеялась Энид. — Почти каждый раз, да. Уэнсдей сидела за своим письменным столом, почти закончив свой новейший роман. Энид растянулась на полу неподалеку с журналом, тихо напевая себе под нос. Этот звук был домашним в той манере, которая одновременно тревожила и успокаивала Уэнсдей; когда-то она думала, что тишина - это единственная музыка, в которой она нуждается, но присутствие Энид изменило саму композицию её одиночества. Мягкий щелчок почтовой щели нарушил тишину. — Я возьму! — сказала Энид, вскакивая на ноги. Её ногти - на этой неделе выкрашенные в лавандовый - поймали свет, когда она наклонилась, чтобы поднять с пола единственный конверт кремового цвета. Её голос смягчился. — О. Это от мамы. Уэнсдей подняла взгляд. — О? Энид кивнула. — Да. Это… странно. Уэнсдей закрыла бутылочку с чернилами выверенным движением. — Она, кажется, любит непрошеные появления. Энид скорчила гримасу. — Не начинай. Она - пытается. — Это нам ещё предстоит увидеть, — сказала Уэнсдей, поднимаясь. — Открывай. Они сели вместе на диванчик, положив конверт между собой. Бумага была плотной, с едва заметным тиснением инициалов её матери. Энид осторожно вскрыла его. Две фотографии соскользнули ей на колени, а за ними последовало сложенное письмо. Её руки замерли, когда она посмотрела на снимки. На первом были мальчик и девочка, стоящие на залитом солнцем заднем дворе, оба светленькие, оба смеющиеся. Совершенно очевидно - Энид и её покойный брат Лео. Лео был высоким и нескладным, его улыбка была кривоватой, но доброй. Вторая фотография была старше - Лео сидел на капоте старой синей машины в тапочках со Спанч Бобом. Энид, лет восьми, держала в руке капкейк, и весь её рот был в глазури. Она дулась из-за чего-то давно забытого. Уэнсдей наклонилась чуть ближе, мгновенно узнав фамильное сходство. Не говоря ни слова, Уэнсдей взяла её за руку. Энид прислонилась к её плечу, осторожно сжимая фотографии, чтобы они не помялись. Спустя какое-то время она развернула письмо. Почерк её матери был элегантным и намеренно аккуратным - тот вид курсива, который выдавал, как часто она практиковалась в контроле над своим тоном. Энид, Мы с твоим отцом нашли это, когда разбирали коробки на старом чердаке. Они принадлежали Лео. Я подумала, что теперь они должны быть у тебя. Твоему отцу нездоровится. Он просил передать, что гордится тобой — и что ему жаль, что он не смог быть на твоей свадьбе. Я знаю, что раньше была недоброй. Это была моя вина, не твоя. Я хотела бы всё исправить, если ты позволишь. Мартиша Аддамс пригласила меня на ужин в поместье. Я планирую прийти, если это всё ещё приемлемо. С любовью, Мама. Энид долго смотрела на подпись. — Она правда написала «С любовью, Мама». — Она издала короткий, почти недоверчивый смешок. — Не видела такого с тех пор, как Лео умер. — Ты хочешь пойти на ужин со своей матерью и моими родителями? Энид замялась. — Да. Думаю, да. Если она правда пытается… Я должна сделать шаг навстречу. Взгляд Уэнсдей смягчился, самую малость. — Тогда мы пойдем. Энид слабо улыбнулась. — Ты не волнуешься о том, как моя мама справится с твоей семьёй? — Я верю в её стойкость, — сухо ответила Уэнсдей. — Хотя я ожидаю, что она постареет лет на пять уже во время подачи закусок. Это вызвало у Энид смех. — Ты ужасна. Они сидели вместе в наступившей тишине, пока солнечный свет просачивался в комнату, медленно растягиваясь по поношенному ковру и темной мебели. Снаружи ветер шевелил плющ, карабкающийся по оконной раме, с мягким шорохом. Энид снова обвела пальцем лицо брата, её выражение было отстраненным, но умиротворенным. — Знаешь, ты бы ему понравилась. Лео. Он был из тех парней, которые первыми заводили дружбу со странным ребенком в классе. — Я не была странным ребенком, — констатировала Уэнсдей как факт. — Я была тем, которого боялись. Энид улыбнулась сквозь слезы. — Он бы всё равно тебя полюбил. Уэнсдей не стала спорить. Она просто сидела с ней, позволяя солнечному свету ложиться на их руки и письмо между ними - тихая тяжесть прошлого мягко покоилась в послеполуденном воздухе. В вечер ужина поместье представляло собой темный собор, наполненный мерцанием свечей и слабым запахом ладана и жареного розмарина. Мортиша поприветствовала их первой, выплыв навстречу в своем платье, словно сойдя с масляного полотна. Её улыбка была медленным, элегантным изгибом. — Дорогая, ты сияешь, — сказала она Энид, беря её за руки с удивительной нежностью. — Брак сделал тебя по-настоящему лучезарной. — Спасибо, Мортиша, — тихо сказала Энид. — Вы, как всегда, прекрасны. Мортиша повернулась к Уэнсдей, убирая выбившуюся черную прядь с плеча дочери. — А ты выглядишь как ты сама, милая. Это величайший комплимент, который я могу сделать. — Высокая оценка, — сказала Уэнсдей, хотя её тон смягчился за сарказмом. Гомес появился позади Мортиши с малышом Пубертом на руках, который висел как озорной мешок картошки. — Молодожены прибыли! — вскричал он. — Идемте, идемте, ваша гостья уже за столом! Пульс Уэнсдей дрогнул один раз, на миг выдав её нервозность. Эстер Синклер не была женщиной, которую легко впечатлить. Они вошли в столовую. Длинный дубовый стол раскинулся как алтарь под люстрой, с которой капал воск. На дальнем конце сидела Эстер, крепко сжимая в руках сумочку, а её спина была прямой, как лезвие. — Миссис Синклер, — сказала Уэнсдей, когда они подошли. — Уэнсдей. — Голос Эстер был спокойным, но в глазах читалась осторожность. Она один раз кивнула Энид, которая ответила ей обнадеживающей улыбкой, прежде чем сесть рядом со своей женой. Мортиша подплыла к изголовью стола. — Начнем? Ужин начался с красного вина, такого густого, что оно почти цеплялось за стенки бокала. Мортиша разливала его с элегантностью; Пагсли передал поднос с жареными перепелами и чем-то, что походило на обжаренные грибы - хотя их периодическое подергивание намекало на иное. Энид, неизменно вежливая, взяла небольшую порцию и улыбалась сквозь всё, что, по её подозрениям, лежало на тарелке. Уэнсдей, разумеется, ела с аппетитом. Разговор начался с безопасных тем: погода, свадьба, дорога до поместья. Но именно Гомес разрушил хрупкую вежливость. — Итак! — сказал он, поднимая бокал. — Что вы думаете об этом союзе, миссис Синклер? Наши семьи наконец связаны священными узами брака! Эстер моргнула. — Это… определенно нечто, чего я никогда не могла вообразить, — осторожно сказала она. Глаза Уэнсдей слегка сузились. — Большинство хороших вещей невообразимы, пока они не случатся. Энид бросила на неё предупреждающий взгляд, но тон Уэнсдей был прохладным, а не жестоким. Она давно уяснила, что быть правой - не всегда то же самое, что быть доброй, но некоторые привычки умирали с трудом. Мортиша улыбнулась, разбивая напряжение, как удар хлыста. — Эстер, дорогая, должна сказать, ваша дочь прекрасно адаптировалась к нашим причудам. Эстер выдавила короткий смешок. — Я вижу это. — Её взгляд метнулся к обручальному кольцу Энид, затем к канделябру с легким оттенком восхищения. — У вас… прекрасный дом. — Благодарю, — тепло сказала Мортиша. — В нем есть свои странности, но с другой стороны - они есть у нас всех. Со своего места в конце стола Пагсли тихо нарезал перепела с обезоруживающей точностью. — Мам, мне рассказать ей о коллекции банок с препаратами, над которой я работаю? Мортиша одарила его милой, одобряющей улыбкой. — Возможно, после десерта, дорогой. Гомес подался вперед, его улыбка была озорной. — Видите ли, Эстер, творчество глубоко укоренилось в этой семье. Можно сказать, это наследственное. Энид нервно улыбнулась, гоняя морковку по тарелке. — О, это совершенно точно так. С едой напряжение начало спадать. Мортиша подлила ещё вина. Пуберт взвизгнул от радости, когда Гомес позволил ему погрызть хлебную палочку. Даже Эстер, казалось, постепенно расслаблялась, хотя её осанка так и не стала менее натянутой. Именно во время затишья после еды Мортиша подалась вперед со своей змеиной улыбкой и произнесла: — Теперь, когда свадьба позади, я должна спросить - когда нам ждать внуков? За столом все замерли. Казалось, даже вороны снаружи притихли. Вилка Энид мягко звякнула о тарелку. — О, эм… Уэнсдей сделала размеренный глоток вина. — Мы обсуждали это, — ровно сказала она, взглянув на Энид. — Не так ли, дорогая? Энид кивнула, её щеки залил розовый румянец. — Да. Мы ждали подходящего момента, чтобы заговорить об этом. Эстер заметно удивилась. — Вы - что? Мортиша всплеснула руками в восторге. — О, как чудесно! Продолжайте же. Уэнсдей поставила бокал и аккуратно сложила руки на столе. — Мы обдумывали идею завести ребенка когда-нибудь. Когда будем готовы. — Это… — голос Эстер дрогнул. — Но как? Энид быстро вмешалась, стараясь развеять замешательство матери. — Мы думали о том, что, когда придет время, мы воспользуемся донором. Кем-то, кому мы доверяем. — Кем-то из семьи, — добавила Уэнсдей как само собой разумеющееся. — Генетически говоря, разумеется. Улыбка Мартиши стала острее, она мгновенно всё поняла. — А. Пагсли. Пагсли, сидевший на другом конце стола, поднял голову с набитым ртом. — Что я? — Ты можешь стать их будущим донором, милый, — сказала Мортиша таким тоном, будто предлагала ему еще одну порцию картошки. Пагсли один раз моргнул, затем пожал плечами. — Круто. Значит, я буду Дядей-Папой. Энид закрыла лицо руками, смеясь в ладони. Даже Эстер выдавила ошеломленную, недоверчивую ухмылку, прежде чем спохватиться. Уэнсдей слегка наклонилась к ней. — Мы бы не стали двигаться дальше без вашего благословения, миссис Синклер, — сказала она почти дипломатичным тоном. — Хотя мы намерены сделать это в любом случае. Мортиша тихо рассмеялась. — Боже, как она выросла. Эстер медленно выдохнула, словно весь воздух в её груди превратился в стекло. Она, наконец, потянулась к своему вину. — Я… не знаю, что сказать. — «Поздравляю» было бы достаточно, — сказала Уэнсдей. Это вызвало короткий, искренний смех у матери Энид. Он разрушил нечто хрупкое и невысказанное в комнате - ощущение, что все они играли роли друг перед другом. После этого ужин продолжился с ещё большим количеством смеха. Мортиша рассказывала истории о первом сольном концерте Уэнсдей на виолончели («Она отказывалась кланяться, пока в зале не стало достаточно тихо, чтобы услышать, как скрипят стропила»), а Гомес хвастался тем, как однажды дрался на дуэли с президентом, но ему не разрешено говорить, с каким именно. Паберту удалось запустить ложку картофельного пюре в рукав Пагсли, что вызвало хаос и аплодисменты. Энид смеялась так сильно, как не смеялась уже несколько недель; даже Эстер улыбалась, глядя на это, пусть и тихо. Когда принесли десерт - темный шоколадный торт, украшенный засахаренными фиалками, - Мортиша снова подняла бокал. — За новую семью. За жизнь, смерть и всё великолепное между ними. Все выпили, хотя Эстер на мгновение замешкалась, прежде чем поднять бокал. — За семью, — тихо сказала она. Позже, когда тарелки были убраны, Уэнсдей оказалась у окна в гостиной. Полная луна висела над мертвым садом за окном. Энид подошла к ней, вложив свою руку в её руку. — Она пытается, — прошептала Энид, наблюдая, как её мать негромко смеется вместе с Мортишей у камина. Уэнсдей сжала её руку. — Она пытается. И она не выглядит несчастной. Это прогресс. — Как ты думаешь, она правда это имела в виду? Когда сказала, что рада за нас? Уэнсдей посмотрела на Эстер - на её смягчившуюся позу, на её слабую улыбку, пока она слушала, как Мортиша с непринужденным изяществом описывает семейный склеп. — Я думаю, — тихо сказала она, — она пытается понять любовь на языке, которому её никогда не учили.