Блок Б13

Спустя пять лет озеро, как и каждый год, принимало семью Аддамс. Хижина притаилась под возвышающимися соснами - та самая, которую Уэнсдей знала с самого детства. Дерево потемнело от времени, перила крыльца были выглажены до блеска руками, которых больше не существовало. Озеро за ней лежало зеркальным и неподвижным, тихим в той манере, какой бывают ранние весенние утра, словно мир всё еще решает, каким именно днем он намерен стать. Кассиан проснулся раньше всех. Уэнсдей поняла это, потому что, открыв глаза, обнаружила его лицо в пятнадцати сантиметрах от своего. Он не моргал. — Твои брови делают «вот это», — прошептал он. — Они всегда это делают, — ответила Уэнсдей, не открывая глаз. — Они опускаются, когда ты думаешь. — Значит, я думаю. Он обдумал это, затем перекатился на спину между ней и Энид, которая всё еще спала, небрежно закинув руку на них обоих. Кассиан прослеживал взглядом балки на потолке. — Дедушка Мюррей тоже ездил в эти поездки? При этих словах Уэнсдей открыла глаза. За эти годы этот вопрос возникал во многих формах. Иногда прямо. Иногда со страхом. Всегда с любопытством о том, каким бы мог быть этот покойный родственник, если бы он был жив. — Его нет в живых, — спокойно сказала Уэнсдей. — Я знаю. Но раньше он был. — Кассиан замолчал. — Бабушка Эстер никогда не приезжает. Энид зашевелилась рядом с ними; теперь она проснулась, но всё еще притворялась спящей. Уэнсдей посмотрела на открытое окно, где утренний свет просачивался сквозь деревья, а озеро за ними слабо мерцало. — Я думаю, — осторожно сказала она, — те поездки, в которые ты ездишь с Эстер, лучше проводить вдали от Аддамсов. Сложная женщина. Кассиан медленно кивнул. — Как тогда, когда мы ездили в Нью-Йорк! Энид тихо выдохнула - облегчение, замаскированное под вдох. Кассиану было четыре. Четыре, и он был неутомим. Четыре, и он был наблюдателен. Четыре года, сотканных из горя и намерения. У него были глаза Уэнсдей - карие, твердые, выжидающие, но в них жил свет Энид. Яркий и любознательный в той манере, какой Уэнсдей никогда не была. У него были темные волосы Уэнсдей, густые, волнистые и вечно непослушные, но он смеялся всем телом, как это делала Энид. Он не знал мира до утраты. Он не знал, что его существование последовало за ней. Он знал только, что его любят. Две матери. Целая династия Аддамсов. Бабушка, которая носила черные платья. Дедушка, который целовался слишком драматично. Маленький дядя по имени Пуберт, который был лишь ненамного старше него. И Дядя-Папа. Кассиан обожал это называть. Дядя-Папа. Он сам придумал это в два года, подслушав слишком много осторожных разговоров о «доноре», «биологии» и «семейных деталях». Однажды днем он задумчиво посмотрел на Пагсли. — Ты дядя, — сказал он. — Да, — подтвердил Пагсли. — И ты папа… но не папа. — …Полагаю, что так? Кассиан решительно кивнул. — Дядя-Папа. И это приклеилось. Теперь он скатился с кровати и побрел к окну, прижав обе ладони к стеклу. — Сегодня я буду плавать, — заявил он. — Не будешь, — тут же сказала Энид, садясь. — А я бы хотела на это посмотреть, — поправила Уэнсдей. Энид прищурилась, глядя на жену. Хижина вокруг них начала просыпаться. Шаги в коридоре. Голос Гомеса громко приветствовал утро, а Мортиша ответила ему тихим бормотанием. Кассиан выбежал в коридор босиком прежде, чем кто-либо из них успел его остановить. Уэнсдей медленно поднялась. Энид мгновение наблюдала за ней. — Ты улыбаешься так рано утром, — мягко сказала она. — Нет. — Улыбаешься. Уэнсдей замерла. — Что ж, как я могу не улыбаться, когда у него твои живые глаза? Энид рассмеялась и встала, чтобы присоединиться к ней. Снаружи озеро было чистым, широким и невозможно спокойным. Гомес уже разводил костер, который был больше, чем требовалось. Пуберт бегал вокруг него кругами, словно дикий зверек. Пагсли изучал что-то острое возле причала. Мортиша стояла у самой кромки воды, сложив руки, и наблюдала, как Кассиан присел на корточки у берега, словно что-то изучая. — Доброе утро, дорогая, — сказала она Уэнсдей, когда та подошла. — Мать. Глаза Мортиши слегка смягчились, когда она посмотрела на Кассиана. — У него твоя осанка, — заметила она. — У него хаос Энид, — ответила Уэнсдей. Кассиан наклонился вперед, всматриваясь в озеро. — Я что-то вижу, — объявил он. — Рыбу, — крикнул Пагсли. — Или призраков, — возразил Кассиан. Мортиша задумчиво склонила голову. — И то, и другое возможно. Кассиан повернулся к Уэнсдей. — Если дедушка Мюррей - призрак, может он быть рыбьим призраком? Энид подошла ближе. Мюррей умер за пять месяцев до зачатия Кассиана. Пять месяцев горя - тихого, тяжелого и личного. Пять месяцев Энид сидела за кухонным столом, глядя в пустоту. Пять месяцев Уэнсдей училась тому, что утешение иногда означает тишину вместо логики. Кассиан существовал в пространстве после этого. Он существовал потому, что горе не победило. — Может, — ответила Уэнсдей. Кассиан один раз кивнул, глубоко удовлетворенный. — Тогда я прыгну позже. — Ты этого не сделаешь, — сказала Энид. Кассиан ухмыльнулся. Он совершенно точно собирался это попробовать. День разворачивался домашними фрагментами. Сэндвичи, собранные с использованием слишком большого количества горчицы. Пагсли и Гомес, спорящие об этике использования наживки. Пуберт, пытающийся научить Кассиана завязывать узел и терпящий в этом сокрушительный провал. Мортиша, расстилающая одеяло под деревьями так, словно она ставит театральную сцену. В конце концов Уэнсдей уселась на причал, сбросив обувь рядом; Кассиан сидел возле неё, свесив ноги с края. — Ты снова думаешь вслух, — сказал он ей. — Что это подразумевает? — Твои глаза становятся блестящими. Уэнсдей моргнула один раз. — Принято к сведению. Он наклонился вбок, пока его плечо не коснулось её бедра. — Почему у меня подбородок Дяди-Папы? Уэнсдей посмотрела на него сверху вниз. — Потому что он одолжил тебе кое-что важное. Кассиан обдумал это. — Как игрушку? — В некотором роде. — Можно мне вернуть её? — Нет. Он выглядел облегченно. — Ладно. Последовала пауза. — Ты скучаешь по дедушке Мюррею? Прямолинейность детей никогда не смущала Уэнсдей. Она предпочитала её. — Я не знала его, и я не знаю, смогу ли я простить то, как он обращался с твоей мамой, — просто сказала она. Кассиан один раз качнул ногами. — Мама иногда плачет, когда думает, что я не вижу. Челюсть Уэнсдей сжалась, и она поджала губы. — Плачет. — Мне не нравится, когда мама плачет. — Мне тоже. Кассиан прислонился головой к её руке. — Ладно. Я буду обнимать её чаще, и, может быть, мы сможем покупать её любимые конфеты на случаи, когда ей грустно. — Это эффективно. Он кивнул один раз, удовлетворенный своей пересмотренной стратегией. Позже, когда солнце начало клониться к закату и озеро прогрелось ровно настолько, Кассиан решился на маневр. Он побежал по причалу прежде, чем кто-либо успел его перехватить. — Кассиан Мандей Аддамс! — резко прикрикнула Энид. Он добежал до края. — Я делаю это! — Касс... Он прыгнул, и вода взорвалась брызгами, взметнувшимися в мерцающей дуге. На одну замершую секунду Уэнсдей почувствовала, как мир сузился. Затем его голова вынырнула обратно; он отфыркивался и смеялся. — Я сделал это! Гомес одобрительно закричал с улюлюкающим смехом. — Твоя маленькая ракета снова наносит удар! Энид бросилась вперед, сердце у неё было в горле. Уэнсдей спокойно протянула руку и вытащила его на причал. Он тут же обхватил её, промокший и торжествующий. — Ты видела? — потребовал он ответа. Уэнсдей убрала мокрые кудри с его лба. — Да, — тихо сказала она. — Мы все видели твой прыжок в бездну. Кассиан просиял. Энид прижала лицо к его влажным волосам. — Ты меня напугал до смерти. — Я был храбрым, — поправил он. — Ты был безрассудным, — сказала Уэнсдей. — Безрассудно храбрым, — решил Кассиан. Уэнсдей не стала спорить. В ту ночь, после полотенец, какао и строгой лекции о том, что нужно спрашивать разрешения, прежде чем бросаться в водоемы, Касс уснул в узкой кровати хижины между ними. Его маленькая рука покоилась на ключице Уэнсдей. Энид лежала на боку, глядя, как он дышит. — У меня всё еще такое чувство, будто я жду, что что-то пойдет не так, — тихо призналась она. Уэнсдей слегка повернула голову. — Почему? — Потому что всё хорошо. Уэнсдей изучала потолок. — Мы выжили в условиях похуже, чем «хорошо». Энид слабо улыбнулась. — Ты изменилась. Она осторожно потянулась через Кассиана и коснулась пальцами щеки Уэнсдей. — Раньше ты думала, что любовь к кому-то сделает тебя слабой. Уэнсдей долго молчала. — Я была прискорбно неправа. Энид наклонилась и мягко поцеловала её над их спящим сыном. Пять лет. Пять лет пробуждений рядом с той же женщиной и выбора её снова, несмотря на тот ад, через который их заставило пройти прошлое. Энид вспомнила, как впервые вошла в палату Уэнсдей в больнице, её темные усталые глаза и саркастичное поведение. Никто из них не мог вообразить место, в котором они оказались сейчас. На следующее утро Мортиша настояла на фотографии перед отъездом. Гомес расставил всех по своим местам. — Ближе, — потребовал он. — Ближе! Мы должны выглядеть сплоченными против тирании дневного света! Кассиан яростно извивался в руках Энид. — Стой смирно, — скомандовала Уэнсдей. — Я стою! — возразил он, активно этого не делая. Пагсли наклонился и что-то прошептал ему, что вызвало немедленный смех. Камера щелкнула. На финальном снимке голова Кассиана была закинута назад в безудержной радости. Его темные кудри поймали свет. Его глаза были карими, как у Уэнсдей, но сияли теплотой Энид. Дядя-Папа стоял прямо за ним, слегка положив руку ему на плечо. Выражение лица Мортиши было гордым, но смягченным. Гомес выглядел сияющим. Энид выглядела живой. А Уэнсдей, которая когда-то считала себя неспособной на семейное счастье, выглядела обретшей опору. Они вместе пошли обратно к хижине. Уэнсдей еще раз взглянула на озеро. Большую часть своей жизни она видела в отражениях себя одну. Теперь, когда она смотрела, она видела жену. Ребенка. Семью, которая выбрала её и которую она выбрала в ответ. Любовь не размягчила её, превратив в нечто неузнаваемое. Она придала ей веса. Она дала ей то, что нужно охранять.

И впервые в жизни Уэнсдей Аддамс не боялась того, что может потерять. Она была слишком занята тем, что берегла то, что у неё было.