Блок Б13

Дорога к дому Синклеров в конце зимы выглядела иначе — плоская и выцветшая, бесцветная в той манере, которую Уэнсдей находила приятной. Небо висело низко, словно синяк; голые, скелетоподобные деревья гнулись под холодным ветром. Это был тот тип пейзажа, который казался честным в своем страдании. Энид, однако, выглядела как нечто, из последних сил пытающееся не сломаться. Она сидела, свернувшись в пассажирском кресле, подтянув колено и натянув рукав на ладонь. Её глаза были прикованы к мелькающим пейзажам, но Уэнсдей видела, что её жена на самом деле ничего не замечает. Её внимание было обращено внутрь, в место, сотканное из ужаса, воспоминаний и того вида упреждающего горя, которое пожирает человека изнутри. Утром им позвонили — голос Эстер дрожал: «Если хотите застать его, пока он еще в сознании, вам нужно приехать сегодня». Уэнсдей не нужно было повторять дважды. Она собрала их пальто. Она вела машину. Она не спрашивала Энид, как та себя чувствует, потому что Энид всю жизнь об этом спрашивали люди, которых на самом деле не интересовал ответ. Вместо этого она говорила тихо, ровно, по факту. — Ты не моргала тридцать семь секунд. Энид сильно зажмурилась. — Оу. — Это не преступление. Я просто наблюдаю. Еще один короткий кивок. Её кадык дернулся. Она не плакала. Пока еще нет. Уэнсдей подозревала, что слезы спрятаны где-то глубоко — за дверью, которую Энид не откроет, пока её не заставят. Когда они свернули на улицу детства Энид, Уэнсдей почувствовала, как напряжение в плечах её жены заметно подскочило. Здесь всё было слишком неизменным. Треснувший тротуар, где Лео упал со скейтборда. Покосившийся дорожный знак, который Энид когда-то пыталась перекрасить, потому что зеленый был «недостаточно веселым». Блочный, оскорбительно бежевый дом с такой же хрупкой живой изгородью вдоль двора. Энид прерывисто выдохнула. — Это так странно. — Какая именно часть? — спросила Уэнсдей. — Всё. — Энид прижала ладонь к окну. — Возвращаться домой, зная, что это… последний раз, когда я увижу папу. Руки Уэнсдей крепче сжали руль. Ей хотелось сказать что-то приземляющее - что смерть - это естественный финал или что ожидание часто мучительнее реальности, но ничто из этого не подходило для данного момента. Некоторые истины нуждались в тишине больше, чем в объяснениях. Она заехала на подъездную дорожку. Дом Синклеров стоял тихий и выцветший на солнце, словно он выдохнул всё свое тепло много лет назад. За шторами не было движения. Ни мерцания телевизора. Ни музыки. Только неподвижность. Энид втянула воздух. Уэнсдей положила руку ей на колено - её версия утешения. — Ты готова к этому. — Нет, — прошептала Энид. — Но я всё равно иду. Эстер открыла дверь еще до того, как они успели постучать. Она выглядела измученной. Старше. Седее. Но когда она увидела Уэнсдей, ей всё же удалось выдавить маленькую, усталую улыбку. — Спасибо, что приехали. — Её голос был тонким. — Он не спит. Он… он спрашивал о вас. Энид крепко обняла мать - жест, за которым Уэнсдей наблюдала, но к которому не присоединилась. Эстер Синклер обнимала так, словно боялась, что, если отпустит, что-то сломается. Когда они вошли внутрь, Уэнсдей мгновенно почувствовала запах. Стерильный. Медицинский. Запах дома, который был перестроен вокруг болезни. Гостиная, когда-то наполненная пастельным декором и слишком большим количеством подушек, теперь вмещала кислородный баллон и кресло, развернутое к окну. Мюррей Синклер сидел в кресле. Он был меньше, чем ожидала Уэнсдей. Бледнее. Его щеки ввалились, а глаза были окаймлены усталостью настолько глубокой, что она казалась вечной. Но когда он увидел Уэнсдей, его лицо просветлело так, что он почти стал похож на молодого человека с тех свадебных фотографий. — Ну, — прохрипел он, указывая на неё костлявым пальцем. — Я видел свадебные фото, но черт возьми, детка - в жизни ты еще страшнее. Энид издала в ужасе звук. — Папа! Уэнсдей наклонила голову. — Благодарю. Мюррей зашелся смехом - и поморщился, прижав руку к ребрам. — Знал, что ты примешь это за комплимент. Уэнсдей подошла ближе, изучая его так, как изучала трупы - внимательно, клинически, с уважением. — Ваше чувство юмора не повреждено. Это говорит о том, что неврологические функции остаются стабильными. — Уэнс, — прошептала Энид. — Может, начнешь с «рада тебя видеть»? — Рада его видеть, — честно сказала Уэнсдей. — Живым. Мюррей хрипло рассмеялся. — О, она мне нравится. Странная, но честная. Хорошее сочетание. Энид сжала его руку и наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб. — Привет, пап. Он мгновенно смягчился. — Привет, солнышко. На мгновение все трое просто существовали там - Мюррей пытался скрыть, насколько он слаб, Энид пыталась скрыть свой страх, а Уэнсдей пыталась рассчитать, что будет полезнее: эмоциональный комфорт или прагматичная эффективность. (Обычно она выбирала прагматичную эффективность. Сегодня она не выбрала ни того, ни другого). Голос Мюррея понизился. — Я очень рад, что могу увидеть вас обеих снова. И я очень рад, что ты вышла замуж за того, кто относится к тебе правильно. — Его взгляд переместился на Уэнсдей. — В отличие от того парня, который встречался с ней восемь месяцев и постоянно называл её Эрикой. — В мое оправдание, — пробормотала Энид, — нам было по пятнадцать. — В его оправдание, — возразил Мюррей, — он был идиотом. — Согласна, — немедленно отозвалась Уэнсдей. Энид слегка толкнула её локнем. — Ты его даже не видела. — Мне и не нужно. Любой, кто путает тебя с кем-то другим, очевидно, дефективен. Мюррей снова хрипло рассмеялся, и на несколько секунд - всего на несколько - это не ощущалось как прощание. Но Уэнсдей видела дрожь в его руке. То, как прерывалось его дыхание. Синеватый оттенок губ. Едва заметный отек на лодыжках. Они все притворились, всего на миг, что ничего этого не замечают. Спустя час - после историй, добрых шуток и того, как Мюррей задремал на полуслове - Эстер отправила их наверх. — Дайте мне побыть с ним несколько минут наедине, — тихо сказала она. — Почему бы вам… не пойти и не осмотреться, если хотите. Она не сказала «попрощайтесь, пока он спит», но подтекст висел тяжелым грузом. Энид дрожа кивнула. — Мы… мы пойдем в мою комнату. Они медленно поднялись по лестнице. Уэнсдей держалась на полшага позади, достаточно близко, чтобы подхватить Энид, если у той подогнутся колени. Дверь в старую детскую Энид была выкрашена в мятно-зеленый цвет. Уэнсдей мгновенно его возненавидела. Внутри комната слабо пахла пылью и лосьоном с ароматом персика. Постеры отклеивались по углам. Лавовая лампа стояла выключенной. Несколько детских безделушек загромождали комод - наклейки, браслеты, треснувшая камера Polaroid. А на тумбочке, наполовину заваленный тетрадями, лежал дневник в розовой обложке с блестящими буквами: «НЕ ОТКРЫВАТЬ». Уэнсдей дотянулась до него быстрее, чем Энид успела среагировать. — Уэнс - даже не смей… Уэнсдей открыла его. Энид рванулась вперед. — УЭНСДЕЙ! Уэнсдей начала читать вслух. — «Шестнадцатый день второго года старшей школы. Я думала, секс будет волшебным. Вместо этого я обнаружила, что, по-видимому, мой первый парень считает языки орудием войны». Энид издала сдавленный вопль. — ПОЛОЖИ ЕГО! Уэнсдей перелистнула страницу. — «Я начинаю думать, что хот-дог справился бы лучше. Всё закончилось за три минуты». Энид закрыла лицо руками. — Я ненавижу себя. — А я нет, — сказала Уэнсдей, переворачивая еще одну страницу. — Твои страдания забавляют меня. — Это еще хуже! Уэнсдей продолжила совершенно бесстрастным голосом. — «И вообще, почему парни так пахнут? Это дезодорант? Или это их души?» — Я сожгу этот дом дотла, — простонала Энид. Уэнсдей, наконец, закрыла дневник, удовлетворенная. — Я ценю твою честность. Твои страдания. И твои сомнительные метафоры. Энид в ярости уставилась на неё, её щеки стали пунцовыми. — Тебе слишком сильно это нравится. — Со сколькими людьми у тебя был секс? — спросила она. Она бы спросила раньше, но каждый раз, когда мысль о том, что Энид была с кем-то другим, проникала ей в голову, она задумывалась об убийстве. Энид поморщилась. — Ну перестань, ты же не хочешь этого знать на самом деле, верно? Уэнсдей прищурилась и скрестила руки на груди. — Ну ладно… понимаешь… Я не думаю, что это много по сравнению с Йоко. Но это больше чем… в общем. У меня было 18 человек до тебя. Челюсть Уэнсдей сжалась, а глаза расширились. — Имена. — Нет! Я знаю, что ты их выследишь и прикончишь. Но Уэнсдей, поверь мне: ничто из этого не шло ни в какое сравнение с тем, что у нас с тобой! — Энид сделала шаг ближе, пытаясь успокоить свою разгневанную маленькую готичную жену. — До меня это были только мужчины? Энид вздохнула и расцепила скрещенные руки Уэнсдей, чтобы взять её за ладони. — Нет. У меня были транс-мужчины, женщины, небинарные персоны, цис-люди — весь спектр. Но Уэнсдей только одна, и только ею могут наслаждаться мои тело и душа. — И я лучше хот-дога? Энид наклонилась, поцеловала кончик холодного носа Уэнсдей и рассмеялась. — О, поверь мне на слово. Я никогда в жизни ни к кому не испытывала такого влечения. Можешь спросить Йоко и Бьянку через пару дней за завтраком. Поверь, спустя столько времени я всё еще говорю о тебе так, будто мы только что встретились. Уэнсдей приняла эти слова, и часть её гордости вернулась. Она взглянула через плечо Энид на закрытую дверь с табличкой «НЕ ВХОДИТЬ» дальше по коридору, и Энид не нужно было оборачиваться, чтобы понять, куда она смотрит. Комната Лео. Энид побрела к ней, не говоря ни слова, словно её туда что-то тянуло. Уэнсдей молча последовала за ней. Комната выглядела обитаемой - на столе были разбросаны карандаши, на пробковой доске висел незаконченный набросок, у подножия кровати аккуратно стояла обувь. Худи было наброшено на спинку стула. Застывшая во времени. Уэнсдей не вошла внутрь. Энид тоже. Они стояли на пороге, и воздух был пропитан призраками. Лицо Энид было нечитаемым - слишком спокойным, слишком неподвижным. Уэнсдей знала этот взгляд. Это было не умиротворение. Это было оцепенение, выстроенное как броня. — Хочешь зайти? — спросила Уэнсдей. Энид покачала головой. — Не могу. Уэнсдей один раз кивнула. — Значит, не будем. Они осторожно закрыли дверь. И Энид прошептала: — Это последний раз, когда я вижу своего отца живым. Уэнсдей не пыталась её утешить. Это было бы жестокостью, замаскированной под сострадание. Вместо этого она стояла рядом, молчаливая и стойкая, пока внизу не скрипнула дверь и Эстер тихо не позвала: — Девочки… он зовет вас. Они пошли. Энид попрощалась. И она не заплакала - ни разу. До самой дороги домой, когда солнце скрылось за холмами, а шоссе растянулось темным, бесконечным и достаточно безопасным, чтобы она наконец смогла сжаться в комок. Уэнсдей припарковала машину у обочины, не говоря ни слова. Энид рыдала, закрыв лицо руками. И Уэнсдей держала её, позволяя слезам впитываться в её воротник, позволяя горю сделать то единственное, для чего оно всегда предназначалось: Сломать. И очистить. Мир не рухнул, когда умер Мюррей Синклер. Он просто стал тоньше. Весть пришла через три дня после их визита. Тихий звонок от Эстер; её голос, сорванный в хрип, сообщил, что он ушел во сне. Без борьбы. Не приходя в сознание. Просто долгий выдох, а затем — ничего. Когда звонок завершился, Энид стояла на кухне, всё еще прижимая трубку к уху долгое время после того, как Эстер отключилась. Её плечи были так сильно втянуты, что она казалась меньше - словно горе сжимало её кости. Тогда она тоже не заплакала. Уэнсдей не пыталась ничего из неё вытягивать. Она давно поняла, что эмоции Энид ведут себя как погодные явления - предсказуемые лишь в своей непредсказуемости, набухающие в странных карманах и прорывающие плотину в самые неожиданные моменты. Пока что воздух внутри её жены был неподвижен, невыносимо неподвижен. Похороны были скромными и тихими, они прошли утром, настолько бледным, что оно само казалось извиняющимся. Уэнсдей была в черном шелке. Энид надела платье цвета увядших роз. Речей никто не просил, и их не было. Играла музыка - любимая группа Мюррея, странная подборка рока семидесятых и чего-то, что звучало так, будто кто-то очень агрессивно пытался сделать волынки крутыми. После люди жали Энид руки, предлагали соболезнования, которые казались фрагментами пазлов из разных наборов - ни один не подходил под истинную форму её утраты. Энид кивала, благодарила, улыбалась с каким-то вежливым надломом в уголках глаз. Ни одной слезинки. Лишь когда они вернулись домой, Уэнсдей посмотрела на неё и тихо сказала: — Тебе позволено дать себе волю. Энид улыбнулась - крошечной, измученной улыбкой. — Я ничего не чувствую. Я знаю, что почувствую. Но сейчас? Я просто… пустая. У Уэнсдей не было лекарства от пустоты. Она просто оставалась рядом. Прошло две недели. Затем месяц. Затем два. Горе вплеталось в Энид незаметно - смягченным смехом, более долгими паузами, какой-то усталостью по краям, которую не мог излечить даже сон. Но жизнь, упрямая как грибок, всё равно продолжала расти. Они погрузились в домашние привычки: утренний кофе с медом для Энид, чистый черный для Уэнсдей; совместные кроссворды; ежевечерняя битва за то, место ли носкам на полу или в корзине для белья (им совершенно точно не место на полу, несмотря на аргументы Энид о «естественной свободе носков»). Были нежные утра и резкие вечера, и поцелуи со вкусом исцеления, даже когда исцеление казалось невозможным. И вот - ровно через шесть месяцев после похорон - пришла весна. Уэнсдей стояла в дверях их общей спальни - когда-то, давным-давно, это была только её комната, пока одежда, щетки и флаконы духов Энид не колонизировали каждую плоскую поверхность. Она наблюдала, как её жена с неуместной решимостью пытается задушить комнату пастелью. Аккуратно сложенная стопка постельного белья лежала в изножье кровати. Розового цвета. И не просто розового - цвета жевательной резинки, такого, который выглядел так, будто его содрали с мультяшного ягненка. Уэнсдей смотрела в упор. Энид обернулась с обнадеживающим жестом, подняв простыню на свет, словно художник, представляющий шедевр. — По-моему, это мило, — сказала она, и её глаза светились тем оптимизмом в духе «солнце победит мрак», который ей так и не удалось из себя выбить. — Это выглядит так, — медленно произнесла Уэнсдей, — будто сахарная вата встретила насильственный конец. Улыбка Энид дрогнула. — Но это весенняя тематика. И мы женаты почти год, Уэнсдей. Целый год. Я думаю, это значит, что мы можем начать делать наш дом похожим на нас обеих, а не только на… ну, сама понимаешь… — Она указала на существующую палитру комнаты: черный, более черный, викторианский черный и одна лампа, которую лучше всего можно было описать как «траурно-серую». — Это не «мы обе», — отрезала Уэнсдей. — Это враждебный захват. Энид открыла рот и закрыла. Её пальцы нервно впились в ткань. — Ладно… ладно, хорошо. Может, с бельем и перебор. — Она издала тихий смешок, глядя вниз, словно смутившись. — Я просто хотела, чтобы в комнате стало… светлее. — Здесь становится ослепляюще, — ответила Уэнсдей. И именно в этот момент лицо Энид исказилось. Это произошло с пугающей быстротой ни предупреждения, ни резкого вдоха, ни рук, чтобы закрыть лицо. Только что Энид стояла виноватая, и вдруг её глаза наполнились, перелились через край, и она зарыдала прямо в то самое белье, которое Уэнсдей только что объявила преступлением против текстиля. Уэнсдей моргнула. Это не был привычный плач Энид - громкий, драматичный, театральный. Это было тихое, дрожащее, маленькое горе. В груди Уэнсдей что-то неприятно кольнуло. — Энид. — Уэнсдей сделала шаг вперед, не зная, на какую почву она вступает. — Это всего лишь белье. Я не хотела… — Я… я знаю, — икнула Энид, вытирая мокрое лицо краем наволочки. — Я не знаю, почему я плачу. Это так глупо, я просто… просто… Уэнсдей положила руку ей на предплечье. — Ты явно расстроена. Скажи, что тебе нужно. Энид шмыгнула носом и уставилась в пол. Её голос был совсем тихим. — Сырный омлет. Уэнсдей сделала озадаченное лицо. — …Что? — С черными маслинами, — несчастно прошептала Энид. И вот тут - именно тут - Уэнсдей почувствовала, как в её мозгу произошло короткое замыкание. Энид Синклер презирала маслины. В пицце. В салатах. В пасте. В кладовке. Она утверждала, что они пахнут как «злые виноградины» и на вкус как «грусть, вымоченная в рассоле». — Черные маслины, — медленно повторила Уэнсдей, её голос был плоским от недоверия. Энид кивнула, всё еще плача. — Ты хочешь - добровольно - употребить внутрь маслины. Еще один короткий, всхлипывающий кивок. — Энид, — сказала Уэнсдей, теперь почти шепотом, — у тебя жар? Ты дезориентирована? Ты ударилась головой? — Нет, — рыдала Энид. — Я просто проголодалась. — Ради маслин. Она закивала интенсивнее. Рука Уэнсдей скользнула вниз по предплечью жены - медленно, осторожно, изучая. Энид была теплой, но не от лихорадки. Просто… по-человечески теплой. Эмоционально теплой. Её пульс под пальцами Уэнсдей был учащенным. В животе Уэнсдей развернулось тонущее, расцветающее, пугающе хрупкое осознание. Она сделала вдох - глубокий, заземленный, расчетливый. А затем: — Энид, — произнесла она тоном, который заставил ту замолчать на полувсхлипе, — когда у тебя был последний цикл? Энид замерла. Её глаза поднялись - широкие, мерцающие, виноватые. Уэнсдей отступила назад, словно ей нужно было физическое расстояние, чтобы правильно составить фрагменты мозаики. — Ты была эмоциональна, — продолжила она медленно, аналитически. — Больше, чем обычно. Плакала из-за вещей, которые обычно заставляют тебя только дуться. На прошлой неделе тебя тошнило, и ты сказала, что это потому, что «съела слишком много гранолы». Ты спишь чрезмерно много. А теперь это - эта… мания по маслинам. Энид с трудом сглотнула. Пульс Уэнсдей начал биться в горле - ровно, но ощутимо быстрее. Её голос оставался спокойным, но под ним трепетало нечто живое. Надежда. Или ужас. Или и то, и другое. — У тебя был прием две недели назад, — сказала она. — Ты сказала мне, что это плановый осмотр. Энид стояла неподвижно. — И, — тихо добавила Уэнсдей, — ты избегала вина. Ты утверждаешь, что это потому, что тебе «не нравится его вкус весной». Что является ложью. Ты обожаешь вино весной. В комнате сгустилась тишина, прерываемая лишь неровным дыханием Энид. Уэнсдей снова шагнула вперед. Медленно. Осторожно. — Энид, — прошептала она, — ты уже знала? Губа Энид задрожала, но она не проронила ни слова. В этом не было нужды. Уэнсдей выдохнула - мягкий, бездыханный звук; шок расслабил её ребра, неверие смягчило горло. — Ты беременна, — сказала она, слова сорвались раньше, чем она смогла их остановить. Глаза Энид снова наполнились слезами, еще ярче, чем прежде. Но всё же - она пока не подтвердила это. Не сейчас. Момент истины Уэнсдей смотрела на свою жену, ища в её лице что угодно - страх, радость, панику. Вместо этого она увидела хрупкую смесь вины и щемящей надежды. Энид закрыла лицо руками. Тихий, ошеломленный звук вырвался у неё - нечто среднее между смехом и рыданием. Уэнсдей протянула руку, мягко убирая ладони Энид от лица. — Я не злюсь, — тихо сказала она. — Возможно, я в замешательстве. Но не злюсь. Энид яростно шмыгнула носом. Взгляд Уэнсдей опустился к животу жены, затем снова вверх. По её лицу промелькнуло нечто незнакомое, деликатное. Изумление. Возможность. Трепет благоговения, который она бы отрицала под присягой. Тем не менее, её голос оставался ровным. — Врачи говорили не расстраиваться, если с первого раза ничего не выйдет. Я думала… я думала, нам придется снова обращаться к Пагсли, учитывая, сколько времени прошло. Энид икнула-рассмеялась и заплакала одновременно. Уэнсдей смахнула слезу с её щеки - не грациозно, а скованно, словно она изучала этот жест по инструкции и надеялась, что делает его правильно. — Ты хочешь омлет? — мягко спросила Уэнсдей. Энид кивнула, губа задрожала. — Тогда я его приготовлю. — Уэнсдей склонила голову. — С черными маслинами и всем остальным. Сквозь слезы на лице Энид проступила слабая улыбка, но она не заговорила. В комнате воцарилась хрупкая, мерцающая тишина - миг перед тем, как истина раскроется полностью, миг, который они обе запомнят позже как тишину перед тем, как их вселенная сменила форму. Глаза Энид были широкими, блестящими, дыхание - неровным. Она выглядела так, будто искала мужество где-то глубоко внутри себя. — Уэнсдей… — прошептала она. Её голос сорвался на втором слоге. Уэнсдей не перебивала. Не подгоняла. Она лишь склонила голову - этот маленький жест означал: «Я слушаю тебя всем своим существом». Энид сглотнула. — Я… я не хотела, чтобы ты узнала вот так. Глаза Уэнсдей смягчились почти незаметно. — Я вычислила это. Ты не провалилась. — Я всё равно всё испортила, — сказала Энид дрожащим голосом. — У меня всё было спланировано. Я собиралась сказать тебе завтра - после ужина, когда все будут счастливы и расслаблены, и никто не будет думать о свадьбах, похоронах или чем-то сложном. Я собиралась встать и произнести маленькую речь, сказать что-то милое и эмоциональное, а потом - потом удивить тебя. Её лицо снова исказилось. — Но потом ты сказала «нет» розовому белью, и я сорвалась, потому что, видимо, я нахожусь в одном шаге от полного нервного срыва из-за неправильного выбора занавесок, а потом я попросила этот дурацкий омлет и… Её голос снова перешел в рыдание. Уэнсдей шагнула вперед и подхватила её за талию, притягивая к себе - не резко, не грубо, но с непоколебимой неизбежностью. Энид прильнула к ней без колебаний, пряча лицо в плече Уэнсдей, словно это было единственное место, где её тело снова обретало смысл. Уэнсдей держала её - одна рука на затылке, другая поглаживала спину медленными кругами между лопатками. — Ты ничего не испортила, — произнесла Уэнсдей, и её голос был низким, заземляющим гулом. — Ты дала мне тайну, которую нужно разгадать. А ты знаешь, как я к ним отношусь. Несмотря ни на что, Энид издала влажный, недоверчивый смешок. Уэнсдей продолжила: — К тому же, я предпочитаю узнать это здесь - вдвоем. В тишине. Прежде чем мы будем вынуждены выслушивать драматические вздохи моей семьи. Энид шмыгнула носом. — Мортиша правда бы ахнула, да? — Она бы издала восторженный вопль. Гомес мог бы упасть в обморок. Пагсли попытался бы сделать праздничное сальто назад и сломал бы себе ребро. Плечи Энид затряслись от беспомощного смеха-плача. Уэнсдей прижала её крепче, позволяя дрожи утихнуть. Спустя долгое время Энид слегка отстранилась. Её глаза были розовыми и воспаленными, ресницы мокрыми, щеки пылали. Она выглядела одновременно моложе и старше - как человек, несущий нечто драгоценное и пугающее в равной мере. Уэнсдей осторожно приподняла её подбородок двумя пальцами. — Ты хочешь сказать мне это сейчас? Энид кивнула. Её дыхание выровнялось, хоть и едва. Затем, тихим, но четким голосом, она прошептала: — Я беременна. Эти слова раскололи воздух. Уэнсдей не шелохнулась - ни в первый удар сердца, ни во второй. Её лицо не изменилось, поза не дрогнула. Но что-то глубоко под ребрами сжалось, расширилось, затрепетало. Её горло сглотнуло воздух, который она, сама того не замечая, задерживала. — Как давно ты знаешь? — тихо спросила она. — С сегодняшнего утра, — сказала Энид. — Я… подозревала пару недель. Но не хотела ничего говорить, пока не буду уверена. Думала, может, это стресс. Или всё из-за папы, или… Её голос дрогнул. Уэнсдей подняла руку, чтобы коснуться её щеки. — А теперь? — спросила Уэнсдей. Энид заколебалась. Долгая, хрупкая пауза. Затем она прижалась щекой к ладони Уэнсдей, словно ища убежища. — Теперь я знаю. Уэнсдей изучала её лицо, запоминая каждый изгиб, каждую легкую дрожь, каждый дюйм уязвимости. Она провела большим пальцем под глазом Энид, где упрямо висела слезинка. — И что ты чувствуешь? — спросила Уэнсдей. Энид прерывисто выдохнула. — Ужас, — честно призналась она. — Но еще… возбуждение. И счастье. И вину. И ошеломление. А потом снова счастье. А потом снова страх. И… — Она положила дрожащую руку на живот. — И я не могу поверить, что это по-настоящему. Взгляд Уэнсдей проследил за этим движением. Рука её жены на животе. Его мягкий изгиб. Его тихий смысл. Два месяца беременности. Именно столько времени прошло с их визита в клинику. Два месяца жизни, о существовании которой Уэнсдей не знала, но чью гравитацию уже ощущала. Она не стала говорить. Она просто положила свою руку поверх руки Энид, переплетая пальцы, прижимая теплую ладонь к теплой коже. Они стояли так, вдыхая этот момент, заземляясь в очертаниях своего будущего. Через несколько секунд Энид прошептала: — Ты… в порядке? Уэнсдей медленно подняла взгляд, встречаясь с ней глазами. Её выражение было нечитаемым, но голос нес в себе оттенок чего-то слишком мягкого, слишком честного, чтобы это можно было скрыть. — Я… — Она осторожно выдохнула. — Я изменилась. Энид моргнула. — Изменилась? — Я ожидала почувствовать страх, — продолжила Уэнсдей. — Или ужас. Или, по крайней мере, тяжесть ответственности, пытающуюся меня задушить. Но вместо этого я чувствую… Она искала слово. Уэнсдей Аддамс искала слово. — …устойчивость, — закончила она тихо. — Как будто мир сдвинулся лишь на долю секунды, но встал на свое место, а не сошел с него. У Энид перехватило дыхание. — Правда? Уэнсдей один раз кивнула. — Правда. Энид снова расплакалась - на этот раз от облегчения, а не от паники. Она рванулась вперед и поцеловала её - беспорядочно, мокро и благодарно, запустив пальцы в волосы Уэнсдей и прижавшись лбом к её лбу. Уэнсдей ответила на поцелуй немедленно, твердо, словно скрепляя клятву. Когда они отстранились, Энид прошептала: — Я хотела сказать тебе как-то по-особенному. — Ты и сказала, — пробормотала Уэнсдей. — Так, как это было на самом деле. Этого достаточно. Энид прислонилась лбом к груди Уэнсдей. — Я не думала, что ты будешь… такой. — А чего ты ожидала? — спросила Уэнсдей. — Ожидала, что ты запаникуешь и начнешь изучать статистику детской смертности или что-то в этом роде. — Это было второе, что я намеревалась сделать, — плоско ответила Уэнсдей. — Но ты плакала, так что я расставила приоритеты. Энид рассмеялась ей в грудину. — Боже, я люблю тебя. Уэнсдей закрыла глаза. — Хорошо. Потому что я никуда не собираюсь уходить. Они стояли так долго, их сердца находили один и тот же медленный ритм. В конце концов Уэнсдей проводила Энид к кровати и села рядом, обняв её одной рукой по-опекунски. — Тебе нужно отдохнуть, — сказала она. — Я не устала, — слабо возразила Энид, прижимаясь к её плечу. — Твой организм производит нового человека с нуля, — ответила Уэнсдей. — Ты измотана. Энид издала тихий согласный звук и прильнула еще ближе. — А после того, как ты отдохнешь, — добавила Уэнсдей, — я приготовлю твой сырный омлет с маслинами. Энид сморщила нос. — Я правда его хочу. — Я знаю. Некоторое время они молчали. Энид тихо рассмеялась про себя, сворачиваясь у неё под боком. — Мы расскажем твоей драматичной семье завтра. Я хочу, чтобы эта ночь была только нашей. Уэнсдей легко опустила подбородок на макушку Энид. — Как пожелаешь. Энид пошевелилась, поджимая под себя ноги, ища еще большей близости. Уэнсдей без колебаний подстроилась, поудобнее усаживая её на коленях. — Уэнсдей? — пробормотала Энид спустя долгое время. — Да? — Ты счастлива? Уэнсдей не ответила сразу. Вместо этого она запечатлела поцелуй на виске Энид. Её рука погладила предплечье Энид - заземляющий жест. Когда она, наконец, заговорила, её голос был достаточно тихим, чтобы сойти за секрет. — Да, — сказала она. — Я счастлива. Энид выдохнула с облегчением и зарылась поглубже в её объятия. Уэнсдей обхватила её обеими руками, защищающе и уверенно. В комнате было тепло и тихо, слышалось лишь их дыхание и слабый гул нового, хрупкого будущего, которое прочно пускало корни в их настоящем. Этой ночью они никому не расскажут. Эта ночь принадлежала только им двоим.