Ляньпу

Небо над горами гаснет: от бледного золота к густому янтарю, затем — к прозрачной синеве, в которой сияет, как око, звезда. Протяжный звук флейты сквозь лёгкую дымку занавесей, стук барабанов вдали… Лань Чжаню претит эта музыка. Трескучая, сладкая — как шёлковая распущенность этих земель. Он стоит в дверях. На его постели — мальчишка. Колени дрожат, а шея выгнута под неудобным углом — он еле стоит, уткнувшись в подушку. Поясница круто изогнута, таз вздыбился. По-мальчишески узкие ягодицы чуть дрожат под шароварами. — Кто тебя впустил? Взор Лань Чжаня тревожно распахивается, когда с губ юноши слетает стон. Его руки… во вьюне. Стебли тугие, из-под шипов капает кровь — полосы густо блестят на белых, мускулистых предплечьях. Вязкий, дремучий аромат будит звериное естество Лань Чжаня. Юноша похож на раба — не для боя, но для услад. Кто мог одарить его? Шагнув ближе, Лань Чжань трогает юную шею, где под тонкой полосой кружева бьётся вена, и грубо сжимает кисти — в глубокие порезы входят шипы. — Или ты язык потерял, мальчик? Раб стонет сквозь зубы и гнётся — гибко, как лук. И Лань Чжань цепенеет. Сердце его тонет от гнусной, жадной похоти. Слишком юный. Не старше Вэй Ина в день его приезда в Гусу… Золотой взгляд озаряет юношу. Худенького. Почти дитя. И всё же зрелого — плечами и осанкой, тугим, как бамбук, торсом. Смотреть на него не преступно, но этот изогнутый стан… Лань Чжань холодеет. Он помнит ту бредовую, пьяную ночь — в ней было прозрачное, солью на языке вино. Смех. Доверие. Он проболтался. Признался Вэй Ину, что не брезгует компанией женщин. А тот, усмехаясь, спросил: «Каких?» И он, пряча улыбку за эр бэй — чашей с ушками — языком, жестами рук нарисовал ему портрет. Тонкие черты лица, белая кожа и рот, «как лепесток персика». Тёмные глаза и волосы. Тяжёлые, грушевидные бёдра, мускулистые лодыжки. Скулы. И — дерзость, весёлая язва лесных бесов… Лань Чжань смотрит на него — чтобы убедиться, что ошибся, отбросить глупую мысль… но что-то не даёт ему покоя. А вдруг… это сделал он. Живой. Его ожившая мечта. Взор затмевает туман. Он узнаёт эту позу — сутулость. Униженный наклон головы. Именно так, винясь, Вэй Ин вставал перед учителем. Колени врозь, руки за спиной. Поясница — прогнута, бока и ягодицы — открыты под удары. Лань Чжань ненавидит себя за то, что помнит это. Ведь это опасный морок. Это… Мрачный, как вороное крыло, отлив кудрей. В точности как у… Заклинатель сходит с ума, сверяя ни в чём не повинного раба со своим бесом. И вдруг видит — под его взглядом, скрытое тканью шаровар, горит возбуждение. У мужчины тяжелеет в низу живота и слюна во рту густеет, когда он ловит неровное биение чужого сердца, острожное, трудное дыхание и объёмную выпуклость в паху. Прижатый к бедру, колом стоящий член. Мокрая от смазки ткань заставляет Лань Чжаня облизнуть губы. Связанный. Юный. Развязный — раб умоляет, чтобы его взяли. Уничтожили. Вэй Ин, отражённый в самом гнусном из кривых зеркал. Какая злая шутка. В отместку мужчина дёргает его кудри — густые и нежные, как шёлк. Они пахнут… горько и сладко, тягучей нотой мёда. Так пахнет кровь. Вэй Ин приносил этот запах — боя, зверя, страха и жизни — всякий раз, заходя в класс. Это невозможно. Однако тело юноши — от тугих завитков чёлки до подогнувшихся пальцев ног — вырезано по образу Вэй Ина. Гневаясь, Лань Чжань дёргает мокрые от пота кудри, запрокидывая его голову — и медленно склоняется к фарфоровому уху. — Специально или нет? — цедит он. Облегая кошачий очерк скул, маска открывает алчному взгляду уши. Белые. Уязвимые. Древнее, звериное желание охватывает его. Низ живота окончательно твердеет, а мышцы под кожей натягиваются, как струны. — Скажи мне, что это… — просит Лань Чжань, лаская его скулу, острый край маски, — кошмар. Скажи, что это тяжёлый сон. Маска сидит плотно, скрывая глаза и верхнюю часть лица. Но губы видны — полные, алые, слегка приоткрытые, влажные. Лань Чжань едва не стонет. И роняет взгляд на узкую поясницу. Шаровары мальчишки топорщатся в паху — но не спереди, а сзади. Лицо Лань Чжаня каменное, пока он медленно тянет руку и касается юноши… между раздвинутых бёдер, в разлёте ягодиц. Под тончайшей тканью — твёрдость чего-то круглого, мёртвого. Он оттягивает пояс шаровар и смотрит. Тонкие узы, как сбруя, облегают ноги, бёдра и талию. Розовый, как юная хризантема, вход в его тело раскрыт широким основанием конуса из слоновой кости. Крохотные рубиновые бусины — «чтобы можно было извлечь игрушку» — внутренне содрогается Лань Чжань — покоятся на нити в ложбинке упругих, покатых ягодиц. Промежность юноши и его спина густо умаслены. Бальзамически, сладко пахнет ладаном и цветочно — жасмином. Лань Чжань сжимает бедро ногтями, до боли. — Кто тебя… подготовил? — спрашивает он хрипло. И юноша колеблется, прежде чем выдавить: — Он. Стон мальчика — как оплеуха. Мужчина смотрит на изуродованные запястья и видит гибкие, сильные кисти. Смотрит на стыдно, не по-мужски тонкую талию — и видит, как она сотрясалась от смеха Вэй Ина. Над ним. Он всегда смеялся над Лань Чжанем. Всё внутри него сжимается от унизительного желания. «Он вложил это в мальчика. Хотел, чтобы я знал — это его пальцы были там первыми…» Лань Чжань сжимает бедро раба так сильно, что тот, всхлипнув, роняет голову. — О небо… что ты натворил? В сердце поднимается чёрная, густая ненависть — к Вэй Ину, к самому себе. Эти ямочки на пояснице. Шрамик на локте. Дико похожий. Лань Чжань рывком сдирает алый чехол с чужой головы и видит то, что молился не обнаружить. Шрамы. На белой худой спине — рубцы. Длинные и ровные. Те самые. Лань Чжань видел их, когда Вэй Ин, не стесняясь, разделся перед ним у источника — как дитя, не ведая, какие бесы терзают душу его благочестивого тунсюэ. Шрамы от наказания. — Это он сделал? — шепчет Лань Чжань, давясь словами. — Он перенёс их… на твою кожу? Юноша напрягает спину, будто готовясь к удару, и в эту секунду Лань Чжань понимает — это не бред. Это… жуткие шрамы той же формы, родной будоражащий узор. Гнев, боль, унижение и хищная, бешеная похоть затапливают сознание Лань Чжаня. Это игра, бессовестная насмешка. Интимная, изощрённая месть. Он знает. Вэй Ин знает… Лань Чжань дерёт его спину — ту самую, что хотел целовать, едва не плача. Сейчас он в ярости рычит, будто вот-вот вопьётся зубами. Юноша ахает — низко, беззащитно. У Лань Чжаня гудит в висках. Он хочет — небо свидетель, как он хочет — поднять этого мальчишку, прижать к себе, распороть маску, поцеловать. И в то же мгновение — разорвать его пополам. Убить олицетворение той жажды, что его разлагает. Вэй Ин знает, но… вложил бы он столь кропотливый труд в это гнусное дело? Не побрезговал бы коснуться? Страшный гордец. Держал бы он мальчика, вкручивая эту порочную, глупую игрушку? Задумался бы о масле, о чужой боли? Сделал бы он это для кого-то, кроме себя? Лань Чжань стискивает зубы так, что ноет челюсть. Нет. Нет, чёрт побери — ему нельзя допускать и мысли. Страшной мысли. Вэй Ин мог подсунуть ему тело, вылепив его под себя — унизить, дерзко ткнуть носом в свои аморальные желания. А мог… Лечь под него сам. — Сними маску. Дыхание юноши сбивается. Короткие вдохи режут тишину, как лезвия. — Нет, — на редкость твёрдо говорит он. — Нельзя. — Сними, — в голосе Лань Чжаня угроза, а может, мольба. — Сейчас же. Иссиня-чёрные кудри брызжут по плечам, когда он дёргает головой. — Он велел мне… Это не его слова. Устами раба сейчас говорит Вэй Ин. — …вскрыть себе горло вьюном, если маска падёт. Я не воспротивлюсь. Лань Чжань утыкается лбом ему в плечо. Пальцы смыкаются на краю маски. Но он не дёргает. Ведь запах — этот безумный, любимый запах — теперь стоит в воздухе опьяняющим ядом. Это не может быть Вэй Ин. Талия юноши — узкая. Ладони Лань Чжаня почти смыкаются. Он гладит сильнее, требовательнее. И с каждым движением уверенность крепнет — раздвигает грудь, как вдох. Вэй Ин никогда не встал бы на колени. Он не умел покоряться, оголяя горло, не умел молить. Он не переступил бы через себя. Не стерпел бы. А значит… Это не он. Значит, Лань Чжань может позволить себе… Огладив угловатое мальчишеское бедро, он скользит ладонью вглубь. Между ног. Туда, где бешено бьётся кровь. И рывком дёргает пояс. Ткань шароваров падает. Тугие, напряжённые ягодицы — невинно, беззащитно оголены. Конус молочно блестит у самого входа в тело. Намотав на палец нить, Лань Чжань чуть покачивает игрушку. Юноша ахает от боли. — Вэй Ин… Тот самый запах — родной, порочный. Лань Чжань не может сопротивляться. Он медленно тянет пробку — и та выходит с мокрым, непотребным чмоком. Широкая. Очень большая — как женский кулачок. Розовое отверстие блестит от масла, пульсируя, не смыкаясь до конца. Лань Чжань задерживает дыхание. Большим пальцем потирает нежную, поджимающуюся мышцу. Толкается внутрь. Неглубоко. Мальчик стонет — и Лань Чжань вздрагивает. Он не справляется со сладостной дрожью рук, тянущихся к чужому телу. Склонившись, кусает кожу между шрамами — медленно, до крови, — вгоняя пробку обратно в узкое отверстие. Юноша хрипло вскрикивает. Лань Чжань закрывает глаза. Последняя тень сомнения исчезает. — Я тебя возьму, — мрачно говорит он. — Я тебя присвою. Его… присвою. И грубо выдёргивает пробку. Мальчик обиженно стонет. Звук ударяется о каменные своды. Лань Чжань замирает. Склонившись к лицу, он накрывает губы своими — почти невинно, но всего одно движение языком — и поцелуй становится глубоким, тягучим, как мёд. Властным. Мокрым. Юноша хрипит. Его пальцы врезаются в плечи, оставляя лунки. Он такой живой. Такой… — Скажи… что хочешь этого, — вдруг просит Лань Чжань. Мальчик уводит лицо, стыдясь. Щёки его пылают. Однако через секунду он шепчет, хрипло, едва слышно: — Хочу… И этого хватает, чтобы мир сорвался с оси. Лань Чжань толкает его — и тот, ахнув, ударяется о резьбу изголовья виском. Кровь вскипает — рассыпается императорским бисером — у роста его волос. Постель жалобно скрипит, когда Лань Чжань наваливается на него. Он раздвигает его колени — властно, резко. Царапает бёдра. Худые и гладкие, в пушке, что сгущается к паху и переходит в курчавые волоски. Когда Лань Чжань дразняще проводит по основанию его члена — вдоль всего ствола — мальчик хныкает. Так, будто его разрывают на части. — Держи руки над головой, — говорит Лань Чжань, сжав мокрой от крови ладонью его предплечья. И переворачивает его на живот. Разводит молочные ягодицы. Широко, открывая нежную плоть. Проводит большим пальцем от ануса до мошонки, потирая, смазывая каплю пота. Горячая, как уголь, кожа исходит дрожью, и юноша дёргается, выдыхая дрожащим, жалобным стоном. — Громче, — требует Лань Чжань. Вход — обжигающе горячий. Он медленно массирует напряжённую мышцу, скользя туда-сюда. Мальчик хрипит, опустив голову: — О небо… Лань Чжань кусает губу. Его захлёстывает похоть, мир кружится. Он вводит палец. Чувствует, как его сжимает. Юноша стонет так низко. — Расслабься, маленький, — велит он. И вводит ещё два. Плоть поддаётся трудно, боясь принять его, и юноша скулит, прижимаясь к матрасу животом. Лань Чжань целует его позвонки, запуская длинные пальцы всё глубже в нутро. Внутри жарко и узко. Маслянисто. Он чувствует, как мальчик то сокращается, то судорожно расслабляется. Лань Чжань не ждёт — не справляется. Утыкается тёмно-лиловой, сочащейся головкой в горячий, тугой вход. Трётся. Толкает член и вдруг замечает — юноша косит сквозь прорези в маске, распятый под ним, бессовестно прекрасный. С алым мокрым ртом. Его узкая грудь вздымается рывками. Пальцы Лань Чжаня сжимают голые бёдра, и мягкая плоть расцветает синяками. Он хмыкает. Зло. И лижет его распахнутые губы, кусая. Во рту — солоно крови. — Он… знал, чего добьётся, — говорит Лань Чжань глухо. — Пусть посмотрит, как я люблю, как хочу… Мужчина рвётся тремя пальцами в узкую, тесную глубину. Разводит. И толкает их вглубь. Гладит грубо, сбитыми костяшками — атласные стеночки. Дырочка горячая, как рана. Проникновение приносит боль. Мальчик тихо всхлипывает, а когда Лань Чжань, смотрящий, будто зверь — на свою добычу, сгибает пальцы, вздрагивает и молча начинает вырываться. Тот приподнимает брови. — Нет, не убегай, — Лань Чжань удерживает его за талию. Кожа идёт лиловыми пятнами, и юноша, всхлипнув, замирает. — Хорошо… хороший мальчик, — темно, хрипло бормочет Лань Чжань, гладя его по ягодице. Он берёт член в руку — уже каменный, просяще пульсирующий — и мокро проводит им по раскрытому входу. Юноша дрожит — животом прижимаясь к кровати, отстраняясь от него. — Пожалуйста… не надо. Лань Чжань вжимает мальчика в подушку. Почти удушая. Тот напрягает руки, комкает простынь… откровенно боится его. Пригибается, ожидая толчка. — Ты девственник, — тихо говорит мужчина. «Моему Лань Чжаню — только самое лучшее», — слова Вэй Ина. Придвинувшись, он упирается головкой во вход, давя. Берёт мальчика за шею. — Ты этого хочешь. Хочешь… меня. Более того, ты меня любишь, — Лань Чжань облизывает губы. — Тот, кого ты изображаешь… Вэй Ин. Он мой… супруг. Супруг. Ты — это он. И толкается. Скользит в тугую плоть. Юноша ахает, силясь увести бёдра. Не пустить. Лань Чжань жмурится — жар и теснота смыкаются на нём, как тиски. Юноша затихает, как в горячке. Лань Чжань входит глубже — чуть-чуть. На пару цуней. Это податливое, тугое тело. Каждая дрожь отзывается в чреслах мужчины сладкой, пугающей дрожью. — Такой узкий… — вырывается у него. Юноша беспомощен — руки трясутся, колени разъезжаются. Тело так покорно. Лань Чжань давит ему на спину, и мальчик скулит от боли. — Ты меня не услышал? Вэй Ин не сопротивлялся бы. В отместку он входит — до цуня, яичками упираясь во вход — и отпускает себя. Мальчик обмякает под ним — медленно, так чувственно. Дырочка ест твёрдый, сочащийся в ней ствол — щедро принимает тягучую, сладостную боль разрыва. Лань Чжань кусает кожу на его загривке. Глубоко — до мокрой красной полосы. Мальчик вскрикивает. — Тише… — шепчет Лань Чжань, входя глубже, мощнее. — Ты для этого создан. Он кусает рубцы, оставляя следы зубов, будто пытаясь навеки запечатлеть своё присутствие. Лань Чжань хочет его разорвать и одновременно — спрятать от всего мира. Юноша дерёт его ладони, то отталкивая, то цепляясь безумной хваткой. — Ах… ах, небо, — хрипит он. Лань Чжань зажимает ему рот, чтобы не беспокоить других гостей постоялого двора, и задавливает собой, заставляя протестующе мычать. Он хочет забраться в него весь — и забрать его дыхание, голос, тело. Чтобы наконец коснуться. Ему кажется, Вэй Ин здесь — под кожей чужака. По другую сторону этого безумия. Вероятно, он хохочет сейчас где-то далеко от этой бойни. Лань Чжань чувствует, как под ним дрожит худое тело. От боли. И как всё это — ещё сильнее будоражит его собственную плоть. Он хочет слышать его плач. Эти всхлипы, прерывистые стоны, в которых и наслаждение, и нестерпимая боль — сводят Лань Чжаня с ума. И в миг, когда мальчик запрокидывает голову и свет лампад озаряет его острые скулы, в нём рвётся что-то тёмное и безжалостное. Лань Чжань кусает его шрамы один за другим — с яростью, прокусывая кожу. Горький вкус крови наполняет рот. — Ты слишком на него похож… — его голос срывается в рык. — Твой проклятый запах… твои стоны… всё это его. Мир вокруг исчезает. Он не видит ничего — только это тело под ним, мокрые кудри, рассыпающиеся по подушке. Лань Чжань вжимает его в матрас так, что доски жалобно трещат. Его губы в крови. — Посмотри, что ты со мной сделал… — рычит он, стиснув пальцами его бедро. И освобождение — резкое, глубокое, почти болезненное — приходит. Тело Лань Чжаня содрогается, напряжение рвётся волной. Он прижимает мальчика к себе, будто хочет соединить их тела. Держит юношу за горло. Он всё ещё внутри. Плотно, до дрожи. — Прости… — выдыхает. Целует его — ласково, украдкой. Мальчик еле жив. Под пальцами Лань Чжаня пульсирует тёплая, израненная, скользкая от влаги кожа. Шрамы налились кровью, словно ожив, запульсировав под кожей. Лань Чжань смотрит на багровые пятна сквозь шёлк подушек — и в нём медленно поднимается ярость. Но не к мальчишке. К Вэй Ину. К себе. Он хотел изничтожить своё желание — но утонул в нём, растоптанный стыдом и похотью. Лань Чжань чувствует себя чудовищем оттого, как сладостно, остро поджимается в низу живота от содроганий мальчика… Испугавшись себя, он выходит, пряча ладонью то, что не хочет видеть. И губы юноши кривятся — до дрожи знакомо. Этот родной, капризный изгиб… Лань Чжань пытается развидеть его, но не может. Он думал, морок спадёт после близости. Лань Чжань подбирается. Утирает влагу со лба, щёк — чтобы увидеть, что он знает каждую дрожь этого тела — и спазм, и вздох. Он хочет хочет верить, что ослеп от желания, но… Бёдра — худые, но мускулистые. Не мираж. Не поразительное сходство. Шрам на локте. Это тот самый, детский — Вэй Ин упал с лошади и рассёк руку о камень. Нет… Пожалуйста, нет. Глаза заволакивает. Лань Чжань не замечает, как начинает сотрясаться — по лицу течёт. Он медленно, как во сне, смотрит на лицо, скрытое маской. И едва его видит. Что-то ломается в нём — как кости, что выкручивают из суставов. Губы юноши дрожат. И изгибаются — в той самой усмешке. Еле заметной. Такой, как у Вэй Ина, когда он смеётся над собой. Или над Лань Чжанем. Или над болью. Мир сужается до этой линии губ. До одной единственной мышцы, которая его выдаёт — Вэй Ина. Потому что Лань Чжань знает её, как себя. Он сдёргивает маску, как обречённый — будто вырывает себе сердце. И видит сквозь пелену слёз… Лицо. Измождённое. Мокрое от слёз. Губы рассечены, в уголках — засохшая кровь. Густые кудри обрамляют его лицо. Вэй Ин смотрит исподлобья и опускает голову, касаясь разбитого локтя. Лань Чжань хватает воздух ртом, будто задыхаясь. Он не отшатывается — просто рассыпается изнутри. Его руки опускаются, будто он падает в бездну. — Нет, — шепчет он. — Нет, нет… Лань Чжань касается его лба, скул, надеясь, что лицо растворится. Что это морок. Кошмар. — Что я сделал с тобой… — хрипит он. — Небо, Вэй Ин… Он целует его щёку, не ощущая, как горячие слёзы скатываются по лицу. — Я… использовал тебя. Не узнал. Не поверил. А ты… почему позволил?.. Его пальцы судорожно сжимаются на бедре. Он рыдает. Так, что болит горло и скручивает живот. В груди всё горит. Лань Чжань больше не хочет видеть. Он закрывает глаза. Прячется в его волосах. И шепчет: — Прости. Прости меня, умоляю… Я не хотел, не знал… Но он знал. Где-то глубоко, с самого начала. Сердцем знал. А теперь — поздно. Поздно. Он не плакал со дня его смерти — теперь же слёзы выжигают кожу. Всё внутри обмякло, будто кто-то вырвал жилы. Вытянул позвоночник. Лань Чжань даже не замечает, как едва слышно скрипит пол за его спиной, пока Вэй Ин не вздыхает. Ровнее, глубже. И — почти с вызовом — смотрит поверх его плеча. Лань Чжань медленно поднимает голову. Не смотрит но… чувствует. Всем телом — что-то чужеродное, опасное. Невозможное. На мгновение ему кажется, что за ним пришла Смерть. — Вот ты какой, — лениво, с усмешкой выдыхает Вэй Ин. — Благородный Ханьгуан-цзюнь. Мир замирает. Лань Чжань медленно поднимает голову. Не дыша. Не моргая. Юноша зевает, неловко прикрывая рот. Зачёсывает влажные кудри с лица, смотря устало. Тянется гибко, сладко. Всё такой же превосходный, дикий… Лань Чжань утирает глаза так, что ранит веки. Те же кудри. Та же линия подбородка. Та же дерзкая улыбка сквозь слёзы. Но это не он. Не Вэй Ин. Просто Лань Чжань поверил — и увидел сквозь слёзы кого-то, отдалённо похожего. Чертами, тенью, запахом… Перед ним — не Вэй Ин. Глаза дитя озаряются — он улыбается, совсем не красиво. И машет рукой кому-то, кому-то… Лань Чжань не оборачивается. Смотрит, как чужой мальчик тянет колени к груди, освобождая место на постели — и не оборачивается. Умирает. Его Вэй Ин, живой и дерзкий, полностью одетый, с растрёпанными кудрями и тёмным, хищным выражением на лице смазанно целует своё отражение. Кривую, блеклую тень — крепко и властно. И величайший грех Нарцисса меркнет при этом. Вэй Ин лижет сразу обе губы. Тот восхищенно тянется, чтобы зарыться рукой в его волосы… но кисть хватают. Обведя его хищным, долгим взглядом — от стёртых коленей до окровавленных прядей волос, — Вэй Усянь снимает плащ и укутывает его голые плечи. — Спасибо, моя прелесть. Скажи слугам нагреть воду. Лекарь уже здесь, — погладив дуреющего, едва не стонущего от его касаний мальчика по шее, Вэй Ин одними губами приказывает: — Вон. Юноша уходит — быстро, незаметно, будто его сдувает ветром. Будто его и не было. Его — не было.
 Лань Чжань падает, не удержавшись. На пол. На мрамор. Он смотрит на Вэй Ина. На то, как он оборачивается к нему. Дёргает уголком рта. И распахивает рубаху на своей груди. Живой. С другим лицом — но всё такой же. Тринадцать лет спустя. — Дивное зрелище, — его глаза возбуждённо горят. — Твой взгляд, твои руки… всё это… ох, как же ты хотел меня. Он шагает ближе, облизнув губы. — Так бы и смотрел, как ты трахаешь меня, Лань Чжань. Вэй Ин смеётся — дико, а Лань Чжань видит его. Истинное лицо своей страсти, своей нежности, своей боли. Он совсем не похож на мальчишку. Красивее. Чуть ниже. Его скулы острее, а руки — сильнее. Он уже давно не мальчик. Лань Чжаня подвело то, что он запомнил его таким. Потому что хотел. Всегда. С самых ранних лет. Лань Чжань всхлипывает, закрывая себе рот. Его плечи вздрагивают, как от пощёчины. Он не отводит глаз. Не смеет. Вэй Ин не торопится. Садится на корточки. Его пальцы — лёгкие, как у вора, как у художника — поднимают его лицо. — Понравилось, — тихо говорит он. — Ты так красив, когда теряешь голову… Тень на его скуле — там, где Лань Чжань поставил мальчику синяк. — Я… не знал. Клянусь, — умоляет он. Вэй Ин качает головой. — Знал. Боялся — и знал. Он склоняется к его уху, едва не касаясь. — Ты узнал меня, Лань Чжань. Во втором стоне. В третьем поцелуе. Когда облизал его губы… ведь я — единственный, кого ты можешь так хотеть. Лань Чжань стискивает пальцы. Кровь отливает от кожи. — Я видел, что ты плачешь, — шепчет он. — И продолжил. Я знал, что это ты… и продолжил. Вэй Ин легкомысленно пожимает плечами. — Может, десятилетнее воздержание отразилось на твоём ядре… — Я сделал тебе больно. — Больно? Лицо Вэй Ина трогает тень. Он дёргает его за подбородок. — Ты видишь кровь на моём лице? Его лоб касается лба Лань Чжаня. Вэй Ин прижимается к нему и вздыхает, словно не смог сдержаться. — Ты меня не сломал, — он будто слышит его мысли. — Ты… показал, чего хочешь. Лань Чжань сжимает челюсти. Его губы дрожат. — Что, если бы это был ты? Взгляд Вэй Ина становится жёстче. — Тогда я бы умер. Сердце Лань Чжаня тонет. — Ха! Не принимай всё за чистую монету, Лань Чжань, — хихикает он, и на миг черты его искажаются, выдавая в нём давно погибшего юношу. — Я всё ещё бессмертен. Неуязвим. А ты боишься за меня… Ты увидел то, чего не было. Испугался. Вэй Ин нежно гладит его по челюсти, а потом смотрит в глаза. — Ты хочешь ненавидеть себя, — говорит он. — Но можешь думать лишь о том, как я стонал под тобой. Лань Чжань облизывает губы. В низу его живота вновь собирается жар — раззадоренный, острый. — Ты прав. Я ведь думал, что… имею своего… Вэй Ина. Родного. Глаза Вэй Ина мокро блестят. Ресницы слиплись иголочками. Он тяжело дышит. Возбуждение опутывает поясницу Лань Чжаня, устремляясь к паху… — Хочешь? — неуверенно спрашивает он. И в этом — столько всего. Телесного и духовного. Хочешь, мы сделаем это? Хочешь… меня? Хочешь, я стану твоим? По телу расползается хрупкое, сладкое ликование. Хмель. Лань Чжань сходит с ума. Его начинает трясти. Гибель, неизбежная миг назад, отходит в темноту. Вэй Ин, объятый любовью к нему, вдруг яростно, малость безумно хохочет. — Я тебе отомщу, — обещает он. — За каждый синяк, царапинку, каплю крови на теле, которое могло быть моим… — Хочу, — говорит Лань Чжань. И за окном обрывается звон флейты.