Как потерять репутацию, кулон и остатки самообладания за одну прогулку по крышам

      Мир был похож на огромный шумный праздник, на который Её забыли позвать. Взрослые вечно дулись, будто им не досталось самой большой конфеты. А на — нет. Для неё мир был просто слишком большим и очень тихим, как пустая зала, где ты прячешься под столом и видишь только чужие пыльные ботинки. Было даже забавно: если она вдруг лопнет, как мыльный пузырь, на полу не останется даже мокрого пятнышка. Никто и не заметит.             Она смотрела на всё, как на бесплатный кукольный театр. Вот на площади упал старый ослик — просто выключился, как игрушка, у которой кончился завод. Люди перепрыгивали через него и ругались, что «эта туша» мешает проходу. А через час на этом месте лежали только белые косточки. Псы грызли их так громко, что было слышно на другом конце улицы.             С детьми без имён всё было так же просто. Они гасли один за другим. Вчера мальчик рядом ковырял в носу и обещал показать дохлую ящерицу, а сегодня он уже серый и неподвижный, как мешок с крупой. Его просто оттащили за ноги в сторону, оставив на пыли длинную полосу.             Она сидела на ящике, болтала худыми ногами и думала: интересно, а когда Она сама вот так «выключится»?             Люди казались ей хрупкими леденцами. Особенно те, что поменьше. Стоит жизни чуть сильнее надавить зубами — и хруст. Осколки разлетаются, звенят и смешиваются с грязью. Это было даже красиво, но совершенно не важно для других — как мёртвая муха на подоконнике, которую смахивают с брезгливым раздражением.      

Миру было на тебя плевать.

      И в этом равнодушии крылась самая большая опасность: оно убаюкивало, внушало, что хуже уже не будет. А потом мир будто вспоминал о тебе — и становился голодным. Но выбирал не еду, а людей, просто потому что они подворачивались под руку. Ему было всё равно: красивая ли это девушка с печальными глазами или мальчишка, у которого рёбра торчат сквозь кожу. Для мира они не были личностями. Они были ветками в костре: хрустят одинаково, горят быстро.             С ней тоже пытались так поиграть.             Пару раз чьи-то тяжёлые руки, пахнущие кислым вином и потом, лезли в темноту переулка, пытаясь вытащить её наружу. Как вытаскивают сорняк — просто потому что под руку попался.             Это было не страшно сначала. Странно. Как будто тебя щупают, проверяют, живая ли, если подтверждала это голосом, руки чужие отпускались ещё ниже, под одежду, словно и вправду под тряпками можно было что-то найти интересное, хотя кроме кофейных пятен на теле и пару особенно болезненных гематом ничего не было. Она ведь была похожа на облезлого котенка — кожа так туго обтягивала кости, что казалось, они вот-вот проткнут её изнутри. Кому нужна такая замухрышка, в чьих глазах стремительно догорали угольки. Что интересного? Прыщики которые язык не повернётся назвать грудью?             Но в этом и был подвох. Некоторым людям не нужна была красота. Им нужно было ощущение, что под их пальцами что-то ломается. Им было всё равно, что именно использовать, чтобы выместить свою злобу на собственную никчемную жизнь. Для таких омерзительно липких людей Она не была живой. Она была просто вещью, которую можно подобрать в грязи, помять в руках и бросить обратно в сточную канаву. Не из ненависти к ней — а просто потому, что могли. Как можно зажать фетелек свечи, грязными руками и даже не поморщиться, прекрасно понимая свою безнаказанность.             И она чувствовала страх, смешанный со злостью в термоядерном коктейле, что заставлял почувствовать, как под зубами лопается чужая кожа, как теплая кровь заливает десны.             И пока ублюдок корчится от боли сбежать прыдкой ланью подальше.             Она не понимала, зачем это всё. Зачем каждый день выдирать у города право на ещё один паршивый вечер. Внутри не было ни надежды, ни мечты — только липкое омерзение. К улицам. К людям. И больше всего — к себе. Она чувствовала себя такой же грязью, как та, что забилась под ногти. Казалось, проще всего — просто перестать.             Перестать бежать. Перестать прятаться. Позволить пальцам сомкнуться на фитиле.             Но где-то под рёбрами жил злой и очень-о-о-очень тупой зверёк.             У него не было мыслей — только инстинкты. Он не знал слова «смысл», он знал только «живи». Этот зверёк заставлял её дышать, а ноги — нести тело прочь из переулков.             Она выживала не потому, что любила жизнь. Она выживала, потому что до одури боялась того, что будет после. Люди были понятны — их можно было порезать стеклом. А смерть казалась холодным, бесконечным ничем, где погаснет даже её маленькая искра ярости. И этот животный ужас перед пустотой был её единственным топливом.             Она вгрызалась в каждый день, презирая себя за это упрямство. Бороться за право смотреть, как солнце ползёт по стене, было таким же постыдным и естественным, как для других — чувствовать.             Иногда, когда этот ритм становился невыносимым, она замирала и поднимала глаза выше сточных канав. Там, над задыхающимся городом, высились золотые маковки дворца.             Издалека дворец казался огромным сказочным тортом, густо облитым мёдом. Это зрелище было таким вызывающе чистым, что Её зрение буксовало, отказываясь верить в существование мира без вони и пятен смолы. Она мельком слышала от сплетниц у фонтана, что там, в стерильной тишине садов, живёт принц — какой-то мальчишка, который младше неё на целых два года.             Она пыталась представить его жизнь, и это было похоже на самую странную и болезненную игру в мире. Там, за белыми стенами, еда, наверное, никогда не заканчивается, а одежда всегда пахнет цветами, а не гарью и чужим страхом. Там тебя не бьют по рукам, если ты берёшь что-то со стола, и там точно есть кто-то огромный и сильный, кто закроет тебя спиной, если придут злые люди. В её голове дворец был единственным местом на земле, где Тьма не смеет открывать рот, потому что ей просто нечего там жрать, непозволенно.             Но эти мысли были опасны. Они размягчали Её, делали колючую броню тонкой, а в её мире тонкая кожа означала быструю смерть. Мечты лопались быстро и вонюче, совсем как пузыри на горячей смоле, когда солнце припекает слишком сильно. Пух — и остаётся только липкое тёмное пятнышко.             Реальность напоминала о себе урчанием в животе. Голод был подлым: он заставлял руки дрожать, а зрение — плыть. Дворец оставался сказкой для сытых детей. А Ей нужно было решать задачу поважнее.             Можно было попробовать поймать крысу у причалов. Но крысы здесь были хитрыми и жилистыми, а на вкус — как старая подошва, вымоченная в горьком масле.             Она поправила на плече лохмотья и привычно коснулась пальцами холодного края в складках одежды. Это был обломок старой бутылки, который Она нашла в порту и долго, до онемения в кистях, терла о камни, чтобы острие могло прошивать ткань и кожу. Тупой конец Она обмотала обрывками чьей-то выброшенной перчатки – нелепость с которой вряд-ли она бы смогла хоть кого-нибудь убить. И тем не менее жаловаться было бы нагло, сколько раз он её уже смог выручить? Не сосчитать.             Она побрела туда, где рынок выплескивал в небо запахи жареного мяса и пыльных ковров. Там люди становились глупыми от изобилия. Они так жадно вдыхали аромат фиников в меду, что переставали замечать серое костлявое пятно, которое скользило между их лоснящихся халатов. Для них она была частью дорожной пыли — неприятной, но привычной.             Её взгляд заскользил по толпе, выискивая не лицо, а добычу. И вдруг — Индиговый халат. Такой глубокий синий цвет, что на него больно было смотреть, словно кусок ночного неба упал прямо в рыночное позорище. Мужчина шел не спеша, один, без слуг и стражи. Он выглядел в этой толпе как очень дорогая и совершенно бесхозная вещь.             «Богатый. Глупый. Один», — её зубы непроизвольно оскалились. Внутри снова знакомо забурлил адреналин, выжигая остатки сентиментальных мыслей о принцах и цветах. Плевать на сказки. Сегодня у неё будет ужин получше крысиных хвостов.             Она пригнулась, вжимаясь в тени, и потекла сквозь толпу, манируя по заученному сценарию.             Мужчина шел лениво, почти небрежно, и эта его беззащитность вызывала у неё ядовитую искру бешенства. Ей хотелось полоснуть его по сухожилиям просто за то, что он позволяет себе быть таким спокойным здесь, где каждый камень мечтает его сожрать.             Когда он свернул в узкий пролет между складами, пахнущий мочой и сырым камнем, она поняла: сейчас.             Она рванулась вперед, стелясь над самой землей. Пальцы привычно сжали стекло. Один точный, злой взмах. Она уже видела, как кожа мешочка расходится, обнажая золотое нутро, но мир вдруг решил сломать её счет.             Чья-то рука — большая, горячая и невероятно быстрая — обхватила её запястье прямо в воздухе. Ритм вылетел из груди. План пошёл по одному месту.             — Поймал, — раздался над головой голос. В нем не было ни капли той ярости, что и у других таких как он. Только ленивое любопытство. — А я-то гадал, когда ты решишься, котёнок.             Она ждала удара. Ждала, что её сейчас вдавят в стену и раздавят, как гнилую ягоду. Она готовилась к боли — боль была понятной.             Мужчина — высокий, ослепительно-синий, пахнущий покоем и опасной уверенностью — присел перед ней на корточки. Он не отшатнулся от её оскала. Напротив, он рассматривал её с тем же интересом, с каким дети смотрят на раздавленное насекомое.             — Ты его покрепче сожми, — он кивнул на обломок стекла, и в его глазах блеснула насмешка. — А то оно скользкое от пота. Распорешь себе ладонь, а мне потом возиться с твоей требухой? Оно мне надо?             Надо же он странный этот чудик, вроде взрослый, вроде в достатке судя по внешнему виду, а разговаривает с ней... Как с ребёнком.             — Уйди, — прохрипела она, вздергивая подбородок и стараясь придать своему виду больше веса. — Полосну. Глаза вырежу.             — Вырежет она, — чудик фыркнул, и этот звук ударил по её самолюбию сильнее плети. — Ты мне халат испортишь, дурная. Знаешь, как паршиво кровь отходит от шелка? Жена всю плешь проест: «Касим, опять ты по сточным канавам мусор собираешь…»             Он потянулся к ней. Она дернулась, нож прочертил воздух в дюйме от его носа, но он даже не моргнул. Вместо ответного удара на его ладони появился финик — огромный, липкий, блестящий от сахара, похожий на каплю застывшего янтаря.             — На, подавись. А то на тебе кожа натянута так, что ребра сейчас прорвут халат. Ты чья, недоросль? Из какой щели тебя выдуло?             Она смотрела на финик как на отравленную приманку. В голове билась одна мысль: «Где подвох? Когда он начнет меня бить? Или повысит голос». Не внушала не доверия ни улыбка, ни это благосклонность словно он не впервые её видит.             Не дождавшись тот поднёс сладость к губам, на что девчонка, лишь замерла, а после дернулась, фыркая демонстративно дернув рукой, что всё также была в чужой лапе. Касим покачал головой, но настаивать не стал.             — Ничья, — выплюнула она, но руку со стеклом чуть опустила — не от доверия, а от того, что мышцы свела предательская судорога. — Имени нет. У таких, как я, имен не бывает.             — Ну, раз ничья, значит, будешь моей, — буднично бросил он, словно подобрал в пыли ржавый, но ещё крепкий гвоздь, чуть расслабляя хватку на запястье, пока полностью не отпустил позволяя сдвинуться на безопасное расстояние насколько позволяло пространство. — И имя тебе дадим нормальное. А то «эй-ты» звучит как-то несалидно для такой быстрой девчонки. Будешь Наирой. Красиво же, а?             Он поднялся, кряхтя и разминая затекшие колени, и протянул ей руку. Она смотрела на его ладонь с подозрением — кожа была сухой, мозолистой, но без капли того липкого пота, который обычно исходил от людей которые что-то замышляли.             — Пошли. У меня там целая свора таких же огрызков. Один вечно вопит, другой молчит, третья, — он поморщился. — заставит тебя отмываться от этой вековой грязи. Но плов сегодня такой, что можно язык проглотить. Идём?             Она не спешила, лишь поджала губы вновь навостряя "оружие" на Касима.             — А если я тебя во сне обкраду? — выплюнула она, вскидывая подбородок. Это была её последняя попытка показать зубы, вернуть себе хоть каплю той звериной гордости, которая заменяла ей семью, друзей и самого надёжного человека за все эти годы. — Если я тебе глотку вскрою этим стеклом и заберу всё?             Касим рассмеялся — открыто и громко, и этот смех эхом отразился от грязных стен тупика, заставляя лишь поползли брови вверх и хлопнуть ресницами. Он легонько, почти невесомо подтолкнул её к выходу:             — Попробуй. Если сможешь подкрасться ко мне так, чтобы я не проснулся — значит, мне действительно есть чему у тебя поучиться. Но сначала набей пузо. С пустым желудком рука дрожит, — он подмигнул ей. — Идём, Наира. Стекляшку спрячь. Она может ещё пригодится.