Love forever

После того дня всё пошло неправильно, но Минхо ещё какое-то время упрямо отказывался это признавать, держался за мысль, что всё можно вернуть, что достаточно просто поговорить, объясниться, сказать правильно, и всё встанет на свои места, словно ничего не произошло. Он писал. Долго сидел над сообщениями, набирал слова, стирал их, снова набирал, ловил себя на том, что самые простые фразы звучат фальшиво и пусто, будто не могут вместить в себя того, что на самом деле нужно сказать. «Прости» казалось слишком ничтожным, почти оскорбительным по сравнению с тем, что он сделал, «давай поговорим», неловким, запоздалым, почти жалким. Сообщения оставались без ответа. Сначала просто не прочитанные, потом, будто исчезающие в пустоте, а затем он понял, что дело не в тишине, а в том, что его просто больше нет по ту сторону экрана. Он позвонил, и только тогда окончательно осознал. Гудков не было. Слишком быстрое, слишком короткое понимание: заблокирован. Везде. Минхо всё равно пошёл к нему. В тот же вечер, почти не раздумывая, будто тело само знало дорогу, как знало её сотни раз до этого, только теперь каждый шаг отдавался чем-то тяжёлым внутри, неприятным предчувствием, которое он упрямо игнорировал. Он стоял перед дверью долго, дольше, чем было нужно, сначала не решаясь постучать, потом, не решаясь уйти. Когда всё-таки постучал, звук показался слишком громким, почти чужим. Он ждал, вслушиваясь, ловя малейший шорох, надеясь на шаги, на голос, на хоть что-то. Ничего. Он приходил снова, на следующий день, и ещё. Иногда ему казалось, что за дверью кто-то есть, что Джисон просто стоит по ту сторону и молчит, сознательно, упрямо, и эта мысль была хуже любой другой, потому что означала не отсутствие, а отказ. В школе стало ещё тяжелее. Сначала Минхо ждал, почти с надеждой, потом с тревогой, потом, просто по привычке искал его взглядом в каждом коридоре, в каждом классе, но Джисона не было нигде, как будто он не просто пропал, а был стёрт, аккуратно и без следа. Ему было все равно на слухи, на то, как его обсуждали, произошедшее разлетелось моментально, но так и не дошло до Джисона. Минхо приходил в их кафе, то самое. Сначала будто случайно, потом уже осознанно, почти как на назначенную встречу, которой никогда не было. Он заказывал тот же американо, горький, обжигающий, и каждый раз надеялся, что дверь откроется и в проёме появится знакомая фигура, что всё окажется не таким окончательным, как кажется. Но дверь открывалась снова и снова, впуская чужих людей, чужие голоса, чужие лица, но не его. Минхо всё равно сидел, иногда до самого закрытия, смотрел на эту дверь, будто мог выждать, выпросить у судьбы ещё один шанс, но Джисон так ни разу и не открыл её. Спустя несколько недель, в один из дней он снова пришел к нему домой, уже не надеясь, что ему откроют, но на этот раз открыли. Он поднял голову почти сразу, на уровне инстинкта, и на секунду сердце сделало тот самый резкий скачок, болезненный, почти отчаянный. Это был не Джисон, тётушка Хан. В её взгляде не было ни удивления, ни раздражения, только усталое, тихое разочарование, почти, как на лице Джисона. Она подошла ближе, Минхо сразу понял, она всё знает. Он выпрямился слишком резко, будто ещё можно было что-то сказать, исправить, если успеть первым, но он не успел. — Джисон переехал, — сказала она спокойно, почти мягко, но эта мягкость только усиливала смысл. — Он больше не вернётся сюда. — Ч-что? Почему, как это… — выпалил Минхо. — Ты и сам знаешь, — лишь сказала она. — Пожалуйста, — он ухватился за ее рукав. — Как мне связаться с ним? Дайте мне номер, умоляю. — Нет, — отрезала она. — Прости, я… пообещала, что не сделаю этого. В этот момент не было ни крика, ни резкого удара реальности, просто внутри что-то обрушилось тихо и окончательно, как если бы опора исчезла, и он даже не сразу понял, что уже падает. Он не запомнил, как ушёл, как дошёл домой, что делал дальше, потому что в голове осталась только одна мысль, простая и беспощадная: Это полностью его вина. С тех пор Джисон не появился ни разу, ни написал, ни позвонил, ни дал ни единого шанса объясниться, и со временем это молчание стало чем-то постоянным, почти осязаемым, как шрам, к которому привыкаешь, но который не перестаёт болеть.

Сейчас все иначе.

Теперь Минхо стоит напротив него, здесь и сейчас, и это кажется почти нереальным, как если бы прошлое вдруг прорвалось сквозь годы и встало перед ним живым. Розовый неон над головой мигает тускло, почти выцветший, и в этом свете лицо Джисона кажется одновременно чужим и до боли знакомым, как воспоминание, которое он слишком долго пытался удержать. Его рука лежит в руке Минхо. Тёплая, мягкая, та же самая. И от этого внутри что-то сжимается слишком резко. Джисон моргает, будто приходит в себя, и пытается вытащить ладонь, но Минхо реагирует быстрее, сжимает чуть сильнее, не грубо, но отчаянно, как будто если отпустить сейчас, он потеряет его снова. — Нет, нет, подожди, — голос выходит тихим, сорванным, — Джисон, пожалуйста. Тот всё-таки вытягивает руку и отступает на шаг, этого крошечного расстояния хватает, чтобы между ними снова выросло что-то непреодолимое. Минхо делает шаг за ним, осторожно, почти боясь спугнуть, и снова тянется, на этот раз мягче, касаясь лишь кончиками пальцев, как будто спрашивает разрешения. На лице Джисона отражается слишком много сразу: растерянность, усталость, старая боль, которая никуда не исчезла, разочарование, ставшее почти привычным, но под всем этим остаётся то, что Минхо узнаёт сразу. Едва заметное, спрятанное ожидание. То самое, которое он разрушил в прошлом. Минхо пытается заговорить, но Джисон даже не даёт ему начать, убирает руку и уходит в темноту, не оглядываясь, так, будто этот путь давно выучен наизусть. Минхо идёт следом. Не зовёт, не останавливает, не хватает снова, просто идёт. Молча, упрямо, с тем чувством, которое не даёт развернуться и уйти, как тогда. Пускай Джисон злится, пускай не хочет его видеть, пускай между ними сейчас только холод и годы, но он больше не отпустит, не сейчас. — Не иди за мной, — бросает Джисон спустя какое-то время, не оборачиваясь. Голос звучит ровно, но в этой ровности слишком много напряжения. Минхо понимает куда они идут, ещё до того, как поднимает взгляд на знакомый забор, старую улицу, тот самый дом, в котором когда-то всё было иначе. Он не останавливается. Слова застревают где-то внутри, потому что любые объяснения сейчас прозвучат как оправдания, а оправдываться он больше не имеет права. Они идут ещё несколько минут в тишине, которая давит сильнее любых криков, и когда Джисон открывает ветхую калитку, она скрипит так же, как тогда, слишком громко для ночи. — Хватит, я же сказал, — Джисон резко оборачивается, и в этот раз в голосе уже нет сдержанности. — Я не хочу тебя видеть. Он открывает дверь быстро, почти резко, собираясь закрыть её сразу, но Минхо успевает, перехватывает рукой, удерживает, и это движение выглядит неправильно, грубо, почти отчаянно. Он сам это понимает. Понимает, как это со стороны, будто он снова ломится туда, куда его не звали, но отпустить, значит снова потерять, и в этот раз он не может. — Джисон, — голос срывается, и он вдруг опускается ниже, почти не осознавая этого движения, колени ударяются о холодный пол. — Пожалуйста, — это уже не попытка выглядеть достойно, не попытка сохранить лицо. — Дай мне сказать, — тише, почти глухо. — Ты просто… исчез, оставил меня в этом молчании, и я… — он запинается, потому что слова не укладываются в нормальные формы, — я не прошу тебя простить, я не имею права, просто дай мне объясниться. Он хватается за край его пальто, осторожно, как будто боится, что даже это лишнее, и обнимает его за ноги, не крепко, не удерживая, а скорее цепляясь, как за последнюю возможность не дать этому снова закончиться так же. — Зачем? — голос Джисона звучит резко, почти режуще, и в нём слишком много того, что было подавлено. — Зачем тебе это сейчас? Спустя столько лет? — Потому что я не могу просто забыть, — он поднимает голову. — А я смог, — перебивает Джисон, и это звучит неправдой так очевидно, что даже воздух на секунду будто застывает. — Тогда почему ты пришел туда? На заправку? Почему, Джисон? — Это просто кафе, Минхо, — отвечает он уже сдавлено. — Джисон, — тихо, но упрямо. — Я пытался забыть, — пауза. Джисон выдыхает резко, будто этот разговор уже выматывает его, ещё до того как начался. — Встань, — говорит он, почти приказом, слегка дёрнув ногой, чтобы освободиться. — Встань и зайди в дом. Минхо не двигается секунду, потом поднимается. Медленно, будто каждое движение даётся с усилием, стряхивает с колен пыль, не глядя на Джисона, и делает шаг внутрь, пересекая порог, который когда-то был таким простым, а теперь ощущается как граница между тем, что было, и тем, что уже нельзя вернуть. Дверь за ними закрывается, и тишина внутри оказывается совсем другой. Дверь закрывается почти сразу за их спинами, и тишина внутри оказывается плотной, как будто дом всё это время ждал именно этого разговора. Ни света, ни лишних звуков, только дыхание, слишком слышное для такого маленького пространства, и расстояние между ними, которое вдруг кажется одновременно крошечным и невыносимо большим. Минхо не даёт себе времени передумать. — Я поступил так тогда, не потому что мне было всё равно, — голос сначала глухой, но он заставляет себя поднять его, сделать ровнее. — Я сказал те слова, потому что испугался, я сделал вид, что ничего не почувствовал после поцелуя, потому что испугался, не тебя, осуждения. Джисон стоит у двери, всё ещё держась за ручку, будто в любой момент может развернуться и уйти обратно. — Я не просил тебя любить меня взаимно, не просил защищать, — резко перебивает он, и в этом «любить» слишком много боли, чтобы быть правдой. — Нет, — Минхо качает головой, делая шаг ближе. — Ты ждал, и я это видел, я был жалким трусом, но я правда любил тебя. Пауза натягивается. Джисон усмехается коротко, почти беззвучно, но эта усмешка ломается сразу. — Тогда почему ты растоптал мои чувства? — голос срывается, и вот теперь уже не получается держать лицо. — Почему ты стоял там и делал вид, что я отброс? Ты хоть понимаешь, каково мне было? — он отходит от двери, шаг резкий, сбитый, как будто больше не может стоять на месте. — Мне не было страшно там, в туалете, меня травили весь год, унижения были частью моей жизни, о который ты не знал, но в тот день, я был там не один, Минхо, я был там перед тобой, а ты… — он задыхается на полуслове, проводит рукой по лицу, — ты выбрал быть таким же, как они, ты выбрал растоптать меня, мои чувства. Ты знаешь каково это? Когда тот, кого ты… — не договаривает. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь! — Джисон резко поднимает голос, и в нём прорывается всё, что копилось годами. — Ты не знаешь, как это, ждать, что ты скажешь хоть что-то, хоть слово, и понимать, что ты не скажешь! — он смеётся, но в этом смехе нет ничего живого. — Зачем ты поцеловал меня? Я просил, я предупреждал не делать этого! Тишина после этих слов тяжёлая, глухая. Минхо делает ещё шаг. — Я пытался всё исправить. Джисон замирает. — Что ты пытался исправить? — Я приходил к тебе каждый день, — тихо, но теперь без запинок. — Писал, звонил, ты заблокировал меня везде. Я стоял у твоей двери, ждал, думал, что ты просто не открываешь… — он выдыхает, коротко. — Я ходил в то кафе каждый вечер, ждал, что ты придёшь хотя бы туда. Джисон смотрит на него иначе. Впервые за всё время. Минхо продолжает, потому что если остановится сейчас, то снова не договорит: — Когда мне сказали, что ты уехал… — он замолкает на секунду, будто заново проживает это, — что я мог сделать? Тетушка Хан мне даже номера твоего не дала. Я понимаю, что сделал тебе больно, но я не заслужил хотя бы шанс объяснится? Тишина снова ложится между ними, но уже не такая острая. Джисон стоит неподвижно, будто не знает, что с этим делать. Годы действительно изменили его, черты лица стали резче, взгляд тяжелее, движения сдержаннее, но в нём всё ещё узнаётся тот самый Джисон. — Я считал, что после того, что ты сделал, ты не заслуживаешь даже такого шанса. — Ты прав, я не заслужил, я просто хотел, чтобы ты знал, что я сожалею. — И чего ты хочешь теперь? — наконец спрашивает он. Вопрос звучит просто. Минхо не отвечает сразу. Потому что правда слишком очевидная и слишком страшная. — Для тебя… я всё ещё что-то значу? — тихо. — Нет, — сразу, почти резко, но голос дрожит. — Ты с ума сошел? Столько лет прошло и ты смеешь думать, что я все еще… — он снова не договаривает, будто это слово причиняет ему физическую боль. Минхо смотрит прямо на него, и понимает то, чего тогда не смог. Взгляд. Только сейчас он его читает. Джисон на секунду опускает глаза, почти незаметно, на его губы, и это движение слишком очевидное, слишком живое, чтобы быть случайным. Он будто сам пугается его, и тут же возвращает взгляд обратно, жёстко, почти упрямо. — Я ненавижу тебя, — говорит он. Это звучит честнее, чем всё остальное. — За то, как ты со мной поступил. — Я заслужил, — спокойно отвечает Минхо. — Да, ты заслужил! — Джисон толкает его в грудь, резко, потом ещё раз, и удар приходится сильнее, чем ожидалось. — Ты всё это заслужил, чёртов придурок! — он бьёт снова, не сильно, отчаянно, как будто пытается выбить из него годы, слова, воспоминания. Минхо не защищается, не отступает. Просто принимает. Когда рука Джисона опускается, когда в этом рывке больше не остаётся сил, Минхо медленно поднимает руки и касается его, сначала осторожно, потом увереннее, обхватывая плечи, притягивая ближе. Джисон не сопротивляется. Наоборот, сначала замирает, как будто не верит, потом вдруг выдыхает, срываясь, и с этим выдохом уходит всё напряжение, которое он держал. Его руки сжимаются на спине Минхо так, будто он всё это время держался только на одном упрямстве. Минхо чувствует, как он дрожит, как дыхание становится рваным, как лицо утыкается ему в шею, и кожа там почти сразу становится влажной. Он не двигается, не отпускает. Минхо осторожно отстраняется, но не уходит далеко. Его ладони сразу находят щеки Джисона, тёплые, влажные, он мягко приподнимает его лицо, заставляя посмотреть на себя. Ресницы склеились от слёз, на коже остались тонкие дорожки, нос покраснел, дыхание сбилось, будто он до сих пор не может до конца выровнять его после всего. У Минхо внутри болезненно сжимается. Ему хочется всё исправить, хотя бы сейчас, но как? Как исправить сколько лет обиды, злости и сожаления? Он медленно проводит большими пальцами по его щекам, стирая остатки слёз, почти невесомо, будто боится сделать больнее. — Пожалуйста… не плачь, — тихо говорит он. И сам не понимает, в какой момент всё начинает происходить само. Лицо слишком близко, он чувствует дыхание Джисона, тёплое, неровное, задевающее губы, чувствует, как тот чуть замирает, как будто улавливает этот момент раньше него. Секунда, и губы касаются, сначала почти случайно. По телу проходит тонкая, резкая дрожь, будто что-то внутри откликается мгновенно, без разрешения, без контроля. Минхо замирает, но не отстраняется, наоборот, едва заметно задерживается, словно проверяет, не исчезнет ли это ощущение. Не исчезает. Губы Джисона все такие же мягкие, чуть влажные и солёные от слёз, и от этого контакт кажется ещё реальнее, ещё ближе. Сердце срывается в быстрый ритм, удар за ударом отдаётся в груди, в горле, в висках. Он едва заметно подаётся вперёд, и поцелуй перестаёт быть случайным. Дыхание сбивается почти сразу, становится рваным, смешивается между ними, возвращая что-то знакомое, но забытое. Рука Минхо соскальзывает чуть ниже, к затылку, пальцы цепляются за волосы, удерживают ближе, как будто он боится, что Джисон исчезнет, если отпустить. И в этот раз Джисон не замирает, он отвечает почти осторожно, затем сильнее, с накопленным за годы чувством, которое прорывается сквозь сдержанность и обиду. Это чувствуется во всём. В том, как он чуть подаётся навстречу, как его пальцы сжимаются в ткани на плечах Минхо, как дыхание окончательно сбивается. В груди становится тесно, почти больно от того, сколько всего одновременно поднимается: облегчение, страх, желание не отпускать, и осознание того, как долго этого не было. Минхо на секунду отстраняется, совсем немного, только чтобы вдохнуть, но остаётся близко, слишком близко, их лбы почти соприкасаются, дыхание всё ещё одно на двоих. Джисон вдруг ведет его вглубь дома, тянет на себя, параллельно стягивая пальто. И теперь уже невозможно сделать вид, что ничего не произошло.