Шепот ауры.

Дождь стучал по крыше старого московского особняка, по традиции являвшегося местом для съёмок «Битвы экстрасенсов». В пустой, освещенной лишь тусклым бра гостиной, пахло пылью, старым деревом и напряжением, висевшим в воздухе после съемочного дня. Артем Бесов стоял у высокого окна, наблюдая, как капли рисуют на стекле причудливые, стекающие дорожки. Его собственное отражение — бледное, с темными кругами под глазами — казалось ему чужим. Руки еще слегка дрожали. После сегодняшнего испытания с вещью (окровавленной детской игрушкой) в его голове, как в плохо настроенном радио, звучали отголоски чужих эмоций: ужаса, боли, безысходности. Он устал. Устал от этого постоянного шума душ, от необходимости быть «сильным», «непробиваемым» мужчиной-медиумом. Иногда ему хотелось просто выключить все это. Заглушить. Из наушников его телефона, прижатого к уху, лилась музыка. Не та, что он обычно слушал — тяжелая, агрессивная, чтобы задавить внутренние голоса. А что-то другое. Простое, наглое, искреннее. Голос Клавы Коки, гитарный рифф и бесхитростные, но цепляющие слова: «*Как я люблю тебя, клетками, мыслями...*» Он нашел эту песню случайно, неделю назад, в машине после съемок. И с тех пор она засела в нем. В ней не было мистики, призраков, боли. Была лишь прямая, почти детская констатация чувства, выплеснутого наружу без оглядки. Это было... очищающе. «*Мы не нашли друг друга — мы вспомнили Будто вернулась домой, и в тот же миг...*» Артем вздохнул, закрыл глаза, позволив мелодии окутать себя. И в этот момент услышал шаги. Он обернулся. В дверном проеме стояла Дженнифер. Она тоже выглядела измотанной. Ее обычно безупречный макияж был слегка смазан, а в огромных глазах читалась усталость, смешанная с привычной для нее настороженностью. Она держала в руках две чашки чая. — Бесов, — ее голос был тихим, хрипловатым от напряжения. — Я видела, ты не пошел с остальными. Думала, чай... Он здесь, кстати, относительно нормальный. Не то что в том доме с призраком-пекарем. Она сделала паузу, заметив наушники у него в ушах: — Мешаю? Артем быстро вынул наушник. — Нет. Спасибо. — он принял чашку, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Как всегда, при контакте с ней внутренний шум не усиливался, а наоборот, притихал. Ее энергия была не похожа на другие — не колючая, не рваная, а плотная, теплая, как старый бархат, поглощающий лишние звуки. — Что слушаешь? — спросила Дженнифер, прислонившись к косяку. Ее взгляд скользнул по его лицу, вычитывая больше, чем он хотел бы показать. Артем смущенно хмыкнул: — Не смейся. Клава Кока. Брови Дженнифер поползли вверх. Искреннее удивление: — Серьезно? Я думала, ты... не знаю, Rammstein или что-то в этом роде. — Обычно так и есть. Но эта... — он запнулся, ища слова. — Она другая. В ней нет... фона. Чистая эмоция. Как громкий крик в тишине. После всего этого, — он жестом обозначил пространство вокруг, полное невидимых для обычных людей следов, — иногда нужно что-то простое и громкое, чтобы перекрыть остальное. Дженнифер внимательно посмотрела на него. Потом кивнула, будто поняла что-то очень важное: — Дай послушать. Он, немного ошеломленный, протянул ей наушник. Она вставила его себе в ухо. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только стуком дождя и приглушенными звуками песни, доносящимися из одного наушника. Артем наблюдал за ее лицом. Видел, как сначала появляется легкая усмешка, потом взгляд становится задумчивым. Она слушала, не отрываясь, пока звучали слова: «*Моё внезапное спокойствие в хаосе..*» Песня закончилась. Дженнифер медленно вынула наушник и вернула его Артему. Ее глаза блестели в полумраке. — «Моё внезапное спокойствие в хаосе», — тихо процитировала она. — Это про нас, экстрасенсов, да? Всегда про нас. — Да, — выдохнул Артем. — Только здесь это не проклятие, а... декларация. Они помолчали. Напряжение в воздухе сменилось чем-то иным, тягучим, звенящим. — Знаешь, — начала Дженнифер, глядя не на него, а в темное окно, — иногда мне кажется, что мы все здесь, на этом шоу, как эти призраки. Застряли. Между мирами. Между тем, что мы видим, и тем, что от нас ждут. Между страхом и долгом. — А что ты видишь сейчас? — спросил Артем, отважившись на вопрос, который никогда бы не задал при камерах. Дженнифер повернула к нему голову. Ее взгляд был пронзительным, ясным: — Я вижу тебя, Артем. Вижу, как ты тащишь на себе тонны чужого горя. И как пытаешься спрятать это под маской крутости. Как включаешь тяжелый рок, чтобы заглушить плач детей, который слышал сегодня. Он замер. Его защитные стены, возведенные годами, дали трещину под тихим напором ее слов. Никто никогда не говорил с ним так. Не видел так. — А я вижу тебя, Джен, — его собственный голос прозвучал непривычно хрипло. — Вижу, как ты сжимаешься от каждого прикосновения к боли, но все равно идешь вперед. Как твоя сила не рвет, а... обнимает. Даже когда это больно. Он сделал шаг к ней, потом еще один. Теперь их разделяли сантиметры. Он чувствовал исходящее от нее тепло, тот самый бархатистый покой. — Эта песня, — прошептал он. — Она не про мистику. Она про самое простое и самое сложное. Про то, что даже когда в голове ад, а вокруг — тени, может быть одна точка опоры. Одна реальная, живая, теплая точка. «*И выйдет свет за горизонт А я, я выйду за тебя...*» — И что это за точка? — спросила Дженнифер, ее дыхание смешалось с его. Вместо ответа Артем медленно, давая ей время отстраниться, прикоснулся к ее щеке. Не для считывания. Просто чтобы прикоснуться. Кожа под его пальцами была мягкой, настоящей. Внутренний визг призраков, отголоски сегодняшнего ужаса — все стихло, поглощенное простым, оглушительным биением его собственного сердца. — Это ты, — сказал он так тихо, что слова почти потонули в шуме дождя. — Знают все мои друзья... и все мои демоны. Как я люблю тебя. Это было безумие. Они были соперниками. Они жили в разных мирах, даже будучи частью одного странного. У них не было будущего. Было только здесь и сейчас: старый дом, дождь за окном, чашки с остывающим чаем и непреодолимая, нелогичная, громкая, как песня из дешевого наушника, правда. Дженнифер не отстранилась. На ее глаза навернулись слезы, но она улыбнулась. Это была не та загадочная улыбка, которую она дарила камерам, а другая — уязвимая, счастливая и грустная одновременно. — Пусть говорят, что мы сумасшедшие, — прошептала она и сама закрыла расстояние между ними. Поцелуй был не таким, как в кино. Он был спасением. Якорем. Громкой, чистой нотой, перекрывающей какофонию миров. В нем был вкус слез, чая и той самой простой, человеческой нежности, которой им так не хватало в их жизни, полной призраков. Когда они наконец разъединились, лоб к лбу, Артем снова услышал в голове отрывок песни, но теперь это звучало как их общий саундтрек, их заклинание против тьмы: «* Зачем мне все, если ты всё? Ведь ты пришёл, и всё прошло...*» Он знал, что не может подарить ей обычный мир. Их мир всегда будет другим — с тенями на периферии зрения, с шепотами в тишине. Но в этом мире, таком странном и пугающем, он нашел свою точку покоя. Свою громкую, беззастенчивую правду. Дженнифер прижала ладонь к его груди, туда, где билось сердце, нашептывающее теперь не чужие, а свои собственные слова. — Завтра снова съемки, — тихо сказала она. — Завтра, — согласился он, не отпуская ее. — И мы снова будем соперниками. — Да. — Но сейчас, — она взглянула на него, и в этом взгляде была вся сила ее духа, вся ее нежность, — сейчас просто послушай эту песню со мной. До конца. Артем улыбнулся, впервые за долгое время — по-настоящему, без тяжести в глазах. Он вставил один наушник себе, другой — ей. Нажал «повтор». И снова зазвучала гитара, и голос, кричащий о любви так, будто от этого зависела жизнь. А за окном питерского особняка продолжал стучать дождь, смывая с города грязь и печали. И двое людей, на чьих плечах лежали тяжести незримых миров, стояли, прижавшись друг к другу, слушая одну на двоих простую песню. Самую важную песню на свете. Потому что даже в самом темном доме, на самой страшной битве, можно найти свою частоту. Частоту, на которой звучит только одно: «*Как я люблю тебя...*»