Шепот ауры.

Дым от его сигареты поднимался в вечернее небо, растворяясь в лиловой дымке. Где-то там, за плотной стеной старых тополей, садилось солнце, окрашивая все в тоскливый, густой персиковый цвет, который бывает только в конце сентября. Когда воздух становится хрустальным, а тени длинными и живыми. Они стояли на заднем дворе старинной усадьбы. Той самой, где днем сменяли друг друга камеры, продюсеры и чужие лица. Сейчас здесь было пусто. Стулья, на которых сидели члены жюри, убрали в сарай, а из открытого окна доносился глухой звук (кто-то из администраторов пересчитывал реквизит). Артем не оборачивался, но он чувствовал её. Каждую секунду. Дженифер стояла в двух шагах позади, прислонившись плечом к шершавой стене веранды. Она устала. Это читалось даже не по лицу, а по простой тишине, которая повисла между ними. Обычная тишина, не магическая, не та, что звенит от чужих энергий. Просто тишина уставших людей. Она смотрела, как меркнет день, и думала о том, что в Москве сейчас, наверное, уже зажглись фонари. Здесь, в области, было темно. Темнота стояла густая, мягкая, хоть и прохладная. Над головой, с каждой минутой все ярче, проступали звезды, такие крупные, чистые, словно кто-то протер небо влажной тряпкой. — У тебя дрожит плащ, — сказал он вдруг, не поворачивая головы. Голос у Артема был низкий, чуть хрипловатый от табака. Дженифер моргнула, скользнув взглядом по своим рукам. Действительно. Легкая, почти незаметная дрожь пробегала по ткани широкого кимоно, которое она накинула поверх платья. — Устала, — ответила она так же тихо. Артем щелчком отправил окурок в заросли дикого винограда. Огонек прочертил короткую дугу и погас, не долетев до земли. — Садись. Это не было приглашением. Это было утверждение. Приказ, который нужды повторять не было. Дженифер послушно опустилась на деревянные ступени крыльца, прямо поверх холодных досок, не заботясь о том, что завтра продюсер будет ругаться на пыль. Она поджала под себя ноги, запахнула полы плаща. Пахло листвой, сырой землей и его одеколоном — таким острым, с горьковатой нотой, как корень полыни. Он сел рядом. Не слишком близко, но так, что она чувствовала тепло его плеча. Между ними было сантиметров двадцать, заполненных холодным воздухом. И между ними же пульсировало что-то, что не требовало ни прикосновений, ни слов. Просто знание. Дженифер закрыла глаза. Она слышала, как дышит Артем. Ровно, глубоко, с легкой задержкой на выдохе. Слышала, как скрипнуло дерево под его весом. Как где-то далеко, за лесом, загудела электричка, звук этот был тусклым и протяжным, словно жалоба уставшего зверя. Вокруг них клубилась магия. Не та, которую призывали днем для камер. А та, что жила в них самих, словно биение сердца или циркуляция крови. Артем всегда пах грозой, даже в ясную погоду. Она чувствовала это носом, кожей. Озон, плотный и терпкий. Он накапливался в складках его куртки, в волосах, в пальцах. Она знала, что он смотрит на нее. Не в упор, как соперник или коллега. А как смотрят на закат — не мигая, залипая, наблюдая, как один цвет перетекает в другой. Артем сидел, откинувшись назад на локти, и рассматривал её профиль. Её тяжелые веки, губы, которые она чуть прикусила от усталости, тонкие пальцы, сжимающие край собственного плаща. В какой-то момент Дженифер открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Ничего не изменилось. Никто не отвел глаза. — Ты снова разбирала чужую боль, — сказал он. Без осуждения. — А ты разве нет? — она улыбнулась, но без привычного бесовского вызова, мягко. Артем хмыкнул. И они снова замолчали. Дженифер смотрела на луну. Она взошла, бледная, почти прозрачная, и повисла низко над горизонтом, зацепившись за макушки сосен. Свет от нее был жидким, молочным, он разливался по траве, дрожал на стеклах окон, на их лицах. — Я слышу, как ты считаешь, — произнесла она шепотом, почти не разжимая губ. — Что? — Звезды. Ты их считаешь. У тебя ритм сбивается. Артем не ответил, но на миг замер, попавшись. Она знала. Она всегда это знала. Не физически, а энергетически. Как будто между их сознаниями натянута тончайшая нить, которая вибрировала, стоило одному из них о чем-то подумать. Это не было страшно. Это было странно. И привычно. Ветер прошелся по двору, шелохнул подол её кимоно, поднял сухой лист и закрутил его в воронку. Дженифер поежилась. — Холодно, — признала она. Артем кивнул, но не встал. Вместо этого он чуть наклонился в ее сторону, не прикасаясь, создавая невидимый купол. Защиту. Тепловую завесу силы. Она вздохнула. Они не говорили о своих чувствах. Ни разу. Даже наедине, вот так, когда ни камер, ни зрителей, ни лишних ушей. Это было слишком громко, слишком чревато. Их профессия — выворачивать чужую душу наизнанку. Свою собственную же приходилось прятать глубоко. Но вот это, когда он заслонял её от ветра, а она слушала его пульс. Это было честнее любых признаний. Дженифер положила голову ему на плечо. Медленно, словно пробуя воду. Он не напрягся, не отстранился. Наоборот, на выдохе его плечо чуть опустилось, принимая её вес. Идеально. — Я хочу, чтобы время остановилось, — неожиданно для себя сказала она. — Зачем? — его голос звучал прямо над её ухом, глухо. — Чтобы больше никуда не идти. Не бороться. Просто сидеть. Здесь. С тобой. Артем молчал долго. Так долго, что Дженифер почти заснула, убаюканная теплом и шумом его крови. И когда она уже решила, что он не ответит, он произнес: — Значит, будем сидеть. Не «торопиться некуда», не «отдохнем и встанем». Простое «будем». Дженифер улыбнулась в плечо его куртки. Ночь вокруг них сгущалась, становилась темно-синей, почти черной. Звезды сыпались россыпью алмазной пыли, и где-то далеко плакала ночная птица. Магия лежала у их ног, как старый, выцветший ковер, узоры которого уже стерлись от времени. Она не требовала ничего, просто была. Были листья, которые Артем машинально перебирал пальцами, лежащими на траве. Была ее сбившаяся прядь, упавшая на глаза, и его рука, что потянулась поправить — и замерла в миллиметре, давая выбор. Были их дыхания, сливающиеся в одном ритме, как две свечи, пламя которых наконец-то соединилось, не обжигая. Дженифер не знала, сколько они просидели так. Может, час. Может, вечность. Время потеряло значение, оно текло сквозь пальцы, как мелкий песок, рассыпаясь в темноте. Здесь, под этим небом, на холодных ступенях чужой веранды, не было Битвы. Не было зрителей. Не было победителей или проигравших. Был только он. Была только она. И была тишина, полная невысказанных слов. Артем, наконец, пошевелился. Его рука, та, что все еще висела в воздухе у её щеки, опустилась, легко касаясь её скулы. Кончиками пальцев. Сухими, горячими. Она вздрогнула, но не открыла глаз, боясь разбить хрусталь момента. — Не уходи, — прошептала она. Почти беззвучно. — Я здесь, — ответил он. И это было единственным, что имело значение. *** Где-то в доме зажегся свет. Желтый, резкий. Продюсерша крикнула, что завтра съемка в семь утра и чтобы все ложились спать. Реальность ворвалась в их маленький колдовской круг, вспугнула тишину. Но когда они встали и, не сговариваясь, пошли к дому, их пальцы на секунду переплелись в темноте. Одно дыхание. Один шаг. Их мгла, их магия, их тишина. Все это осталось снаружи, догорать перламутровым светом луны. Но они помнили. Всё.