Билет в один конец

Детство Ли Феликса пахло не сахарной ватой и праздниками, а лекарствами и старыми книгами. Его мир схлопнулся слишком рано. Сначала — тихие коридоры больниц и бледная улыбка матери, угасающей от опухоли мозга, затем — тяжёлый запах перегара от отца, который не выдержал горя и утопил свою жизнь в бутылке. Единственным спасением стала бабушка. Её натруженные руки и тихие сказки на ночь стали для маленького Ликса единственной защитой. Она учила его видеть красоту в мелочах, даже когда на ужин был лишь пустой рис. Но время — самый безжалостный кредитор. В семнадцать лет Феликс остался в пустой квартире один. Точнее, почти один. — Мяу? — Грейси, белоснежная кошка с глазами цвета туманного неба, ткнулась мокрым носом в его ладонь. Феликс сидел на полу в прихожей, сжимая в руках старый фотоальбом. Бабушки больше не было. Квартирка казалась крошечной. Облупившиеся обои, скрипучие половицы и вечная нехватка тепла. Феликс не обладал талантом к точным наукам, а постоянная тревога мешала сосредоточиться на учёбе. Поэтому, едва получив аттестат, он нашёл единственное место, где его веснушчатое лицо могло приносить хоть какие-то деньги — крохотный семейный ресторанчик на окраине города. Каждый день был похож на предыдущий: подносы, грязные салфетки, вежливое «чего желаете?» и гудящие к вечеру ноги. Половину скромного заработка съедали счета и корм для Грейси, остальное Феликс с маниакальной бережностью откладывал в старую жестяную банку из-под печенья. На крышке банки фломастером было выведено одно слово «France». Франция. Страна, о которой бабушка рассказывала ему легенды. Страна, где, как ему казалось, он наконец сможет вздохнуть полной грудью и оставить призраков прошлого позади. Это был символ жизни, в которой нет боли. В его воображении Париж пах выпечкой, а не сыростью подвала, и светился золотыми огнями, а не тусклой лампочкой в подъезде. По ночам, когда Грейси сворачивалась калачиком на его груди, Ликс закрывал глаза и представлял, как идет по набережной Сены. 🥐🥐🥐 Прошло четыре года. Четыре года строжайшей экономии, стертых в кровь ног и отказов себе в любой радости. Банка наполнилась. Денег было в обрез — только на билет и скромный залог за крошечную квартиру в пригороде Парижа, которую он нашел по объявлению. Он оставил ключи соседям, чтобы те присмотрели за квартирой, взял переноску с недовольно ворчащей кошкой и отправился в аэропорт. — Мы летим, Грейси, — прошептал он, прижимая переноску к себе, в которой находилась кошка. — У нас почти нет денег, и мы никого там не знаем, но мы обязательно справимся. Сердце колотилось. В кармане лежал паспорт, а в наушниках играла старая французская песня, слов которой он почти не понимал. 🥐🥐🥐 Париж встретил Феликса не так, как на открытках. Когда он вышел из аэропорта, небо было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами, а воздух казался пропитанным ледяной влагой. Последние сбережения ушли на залог за жилье, и теперь в его кошельке осталась лишь горстка купюр, которых едва хватило бы на неделю скромной жизни. Его новым домом оказалась крошечная мансарда на последнем этаже старого дома в районе Монмартр. Потолок был настолько скошенным, что Феликсу приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой, а из мебели были только узкая кровать, потрёпанный стол и старый ковёр. — Ну вот и всё, Грейси, — выдохнул он, выпуская кошку из переноски. Белая красавица тут же недовольно мяукнула, обнюхивая пыльные углы, но вскоре свернулась клубочком. Через пару дней Феликс решил выйти за продуктами. Чтобы не слышать гула чужого города и собственных тревожных мыслей, он вставил в уши свои старенькие белые наушники. Заиграл его любимый плейлист — тихие, акустические мелодии, которые напоминали о тепле бабушкиных рук. На улице начался настоящий ливень. Феликс натянул капюшон, спрятал руки в карманы и побрел по узким улочкам, глядя на то, как капли дождя разбиваются о мостовую.В это же время из небольшого быстро на углу выскочил Хёнджин. Он только что закончил изнурительную смену официантом. Хёнджин жил в Париже уже второй год, жил ради учебы в художественной академии. Он тоже был в наушниках — в его ушах играла Нирвана, помогая заглушить усталость и шум проезжающих машин. Они столкнулись на повороте, прямо под вывеской закрытой пекарни. Удар плечом к плечу был резким. Феликс, не ожидавший препятствия, пошатнулся, и его наушники вылетели из ушей, падая в глубокую лужу у бордюра. Хёнджин, пытаясь удержать равновесие, тоже выронил свои. — О, чёрт! Простите, я... — Хёнджин осекся, глядя на незнакомца. — Ничего, всё в порядке, извините, — пробормотал Феликс на ломаном французском, лихорадочно вылавливая гаджет из воды. Их руки на мгновение встретились в холодной луже. Хёнджин на секунду замер, пораженный видом этого парня: промокший до нитки, с копной светлых волос и созвездием веснушек на лице, он выглядел как потерявшийся лесной эльф. Они быстро обменялись найденными наушниками, не глядя, сунули их в кейсы и, смущенно кивнув друг другу, разошлись в разные стороны, подгоняемые ветром. Вернувшись в свою каморку, Феликс первым делом обтер наушники рукавом своего худи. Он вставил их в уши, надеясь снова услышать уютный голос любимого певца, но едва нажал на кнопку, как из динамиков вырвался яростный рык электрогитар и тяжелые барабаны. Ликс вздрогнул, едва не выронив их снова. Он посмотрел на белый кейс в своих руках. На нем красовалась маленькая наклейка — аккуратно нарисованный черный глаз с длинными ресницами. — О нет... — прошептал он, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Я их перепутал. В это время по улицам района Хёнджин прогуливался и с недоумением слушал нежную, почти колыбельную мелодию, доносящуюся из чужих наушников. Он вертел в руках кейс, от которого исходил едва уловимый аромат ванили и... кошачьей мяты. — Вот как. Значит, это твоя музыка? — негромко усмехнулся Хёнджин, закрывая глаза и впервые за день по-настоящему расслабляясь под чужой плейлист. Хван не успел уйти далеко. Пройдя пару десятков метров, он почувствовал, как агрессивный ритм его привычного плейлиста сменился на что-то совершенно иное. В ушах разлилась мягкая, обволакивающая мелодия фортепиано, сопровождаемая тихим, почти интимным вокалом. Это было настолько контрастно шумному и его собственному настроению, что он замер, словно наткнулся на невидимую стену. Он присел на старую чугунную лавочку под раскидистым каштаном, который лишь частично спасал от ливня. Хёнджин достал телефон, взглянул на экран и усмехнулся: «Не мои». Он крутил в длинных пальцах чужой кейс — простой, белый, без единой царапины, пахнущий чем-то домашним и сладким. В этот момент из пелены дождя вынырнул силуэт. Феликс бежал, смешно подпрыгивая через лужи, прижимая локти к бокам. Его старая толстовка потемнела от воды и тяжело обвисла, а светлые волосы превратились в острые мокрые прядки. Завидев Хёнджина, он резко затормозил, едва не поскользнувшись на мокрой листве. — Слава богу... — выдохнул Феликс, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться. — Я... я думал, что потерял вас из виду. Он выпрямился, и Хёнджин снова был поражен тем, насколько этот парень не вписывался в серый пейзаж. Капли дождя дрожали на его длинных ресницах, а россыпь веснушек на носу и щеках казалась единственным ярким пятном в этом переулке. Феликс протянул руку, в которой лежал кейс с нарисованным глазом. — Вот, держите. Это ваше. Я только дома заметил, что музыка... ну, совсем не моя. Хёнджин медленно поднялся, становясь на голову выше Феликса. Он достал наушники из ушей, бережно вложил их в раскрытую ладонь парня и забрал свои. — А я, признаться, даже не сразу захотел их возвращать, — Хван рассмеялся, и этот звук смешался со стуком дождя. — Знаешь, у тебя потрясающий вкус. Я сидел здесь последние две минуты и думал: кто же слушает такую невероятно уютную музыку? Теперь вижу — это подходит тебе. Она такая же... мягкая. Феликс густо покраснел, и это было заметно даже сквозь холодный ливень. Он неловко переступил с ноги на ногу, пряча свои наушники в карман. — Спасибо. Я часто слушаю это, когда мне... немного одиноко. А ваш грандж — он крутой. Я почувствовал себя героем какого-то фильма, пока шел обратно. У вас тоже очень хороший вкус, правда. Они стояли в метре друг от друга. Хёнджин рассматривал тонкие запястья Феликса, а тот — изящные черты лица художника-официанта. Дождь усилился, пузырясь в лужах у их ног, но никто из них не спешил уходить. Между ними возникло то редкое, хрупкое чувство понимания, которое иногда случается между двумя чужими людьми, случайно разделившими частичку своей души через музыку. — Ну... — Феликс первым нарушил тишину, шмыгнув носом. — Рад был вернуть. Надеюсь, они не промокли. — Всё в порядке, — Хёнджин улыбнулся, и в его глазах блеснул искренний интерес. — Иди грейся, веснушка. В Париже легко простудиться, если гулять с чужими песнями в голове. Феликс коротко кивнул, еще раз застенчиво улыбнулся и, развернувшись, быстро скрылся за углом дома. Хёнджин еще долго стоял у лавки, глядя вслед эльфу. Он снова вставил свои наушники, но вместо того, чтобы включить тяжелый металл, долго листал плейлист, пытаясь найти что-то похожее на ту тихую мелодию, которую он только что слышал. Вернувшись в свою крошечную мансарду, Феликс первым делом с облегчением поставил тяжелые пакеты на скрипучий деревянный стол. Руки дрожали от холода и веса покупок, а одежда насквозь пропиталась парижской сыростью. — Грейси, я дома, — негромко позвал он, и белое пушистое облако тут же материализовалось у его ног, требовательно потираясь о мокрые джинсы. Первым делом Ликс занялся самым важным членом семьи. Он открыл баночку корма, который стоил дороже, чем его собственный ужин, и аккуратно выложил его в керамическую мисочку. Грейси довольно заурчала, мгновенно приступая к трапезе, а Феликс, глядя на неё, наконец-то почувствовал себя в безопасности. Только здесь, за закрытой дверью, шум чужого города затихал. Дрожа от сквозняка, Ликс стянул с себя промокшую одежду. Тело ломило от усталости и холода. Он подошел к чемодану, который всё еще служил ему шкафом, и достал свою самую любимую вещь — кигуруми в виде белки. Это была объемная, мягкая пижама с пушистым хвостом и маленькими ушками на капюшоне. В ней он больше не чувствовал себя одиноким иммигрантом без гроша в кармане; в ней он снова был просто Ликсом, которого когда-то так сильно любила бабушка. Натянув уютный флис, Феликс наконец почувствовал, как тепло медленно возвращается в его тело. Он выключил верхний свет, оставив лишь маленькую гирлянду над кроватью, которая мягко подсвечивала скошенный потолок. Кровать была небольшой, но аккуратно застеленной старым пледом. Феликс буквально завалился на неё, чувствуя, как матрас принимает форму его уставшего тела. В голове всё еще крутились события вечера: дождь, случайный толчок и лицо того парня с длинными волосами... Как его там назвали? Веснушка? — Мр-р-ф? — Грейси, закончив с ужином, запрыгнула на кровать. Она деловито потопталась по мягкому животу белки, подминая под себя флисовую ткань, и наконец устроилась под боком у Феликса, уткнувшись носом в его плечо. Ликс обнял кошку, зарываясь пальцами в её густую шерсть. — Завтра будет новый день, Грейси, — прошептал он, закрывая глаза. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Под мерное мурчание кошки и шум дождя за окном Феликс погрузился в глубокий, спокойный сон, впервые за долгое время не видя кошмаров о прошлом.