Все же ты мне интересен...

Бан оглядел кухню, закатал рукава и принялся за дело. Готовка всегда его успокаивала. Ещё с тех времён, когда они с Лайк только съехали от родителей и денег не хватало даже на самое простое. Тогда он научился делать еду из ничего: макароны с сыром, суп из одной картофелины и половинки луковицы, оладьи без яиц. А потом, когда стало полегче, начал экспериментировать. Лазанья была его коронным блюдом, Лайк могла съесть целую форму в одиночку, если бы он не останавливал. Сейчас, на кухне Капитана, он чувствовал себя почти как дома. Ножи здесь были острые, Капитан явно следил за ними. Сковороды и кастрюли стояли ровными рядами, всё подписано, всё на своих местах. Даже специи были расставлены по алфавиту. Бан усмехнулся, разглядывая этот порядок.— Конечно, по алфавиту, — пробормотал он. — Кто бы сомневался. Он нашёл всё, что нужно: муку, масло, молоко, сыр, томатную пасту, фарш в морозилке. Разморозил фарш, замесил тесто для пасты, приготовил соус Болоньезе. Неспешно, вдумчиво, как учил себя когда-то. Помидоры нарезал мелкими кубиками, добавил чеснок, базилик, щепотку сахара, чтобы убрать кислоту. Соус бешамель вышел с первого раза без комочков, гладкий, ароматный. Он выкладывал слои: паста, болоньезе, бешамель, сыр. Снова паста, снова болоньезе, снова бешамель, снова сыр. Пока форма не наполнилась до краёв. Поставил в духовку, выставил таймер и выдохнул. — Ну вот, — сказал он сам себе. — Либо я гений, либо он не ест лазанью. Духовка тихо гудела. Бан вымыл посуду, протёр столы и плиту, подмёл крошки с пола. Чистота на кухне Капитана была идеальной, и он не хотел оставлять после себя беспорядок. Когда с готовкой было покончено, он огляделся. Квартира была небольшой, но уютной. Гостиная-кухня, спальня, ванная и ещё одна дверь, которую он вчера не заметил. Он подошёл ближе. Дверь была приоткрыта. За ней виднелся письменный стол, книжные полки, монитор, наушники на подставке. Рубка. Та самая рубка, из которой Капитан работал. Из которой он вёл Бана через десятки операций. Из которой его голос звучал в наушнике. Спокойный, собранный, иногда строгий, иногда тёплый. Бан остановился на пороге. Заходить внутрь не стал, не хотел без спроса. Но даже с порога он видел: знакомый монитор, подставка с ручками, наушники, которые Капитан надевал каждый день. Значит, всё это время, когда Бан слышал его голос в наушнике — "Бан, левее", "Бан, быстрее", "Бан, ты как?" — он сидел именно здесь. В этой комнате. За этим столом. В этом кресле. И тут Бан заметил кое-что ещё. Над монитором, на небольшой полочке, стоял самолётик. Красный. Старый. С потёртой краской и чуть погнутым крылом. Обычный детский самолётик. Из тех, что продавались в любом магазине игрушек. Но было в нём что-то знакомое. Что-то, от чего у Бана на секунду сбилось дыхание. Он смотрел на него и не мог понять почему этот самолётик кажется ему таким родным. Где он мог его видеть? В детстве? Во сне? Или просто показалось? Он не стал заходить внутрь. Просто прикрыл дверь и вернулся в гостиную. Но образ красного самолётика на полке над монитором остался перед глазами. На журнальном столике всё ещё лежал пакет с журналами, который он начал разбирать утром. Бан сел на диван и решил довести дело до конца. Журналы были старые в основном научные, по информационным технологиям и системам безопасности. Капитан, похоже, хранил их ещё с колледжа. Бан пролистывал страницы, читал заголовки, иногда вникал в текст и вдруг из одного журнала выпала фотография. Он поднял её. На снимке был Капитан. Вернее Женя. Подросток лет пятнадцати-шестнадцати. Светлые волосы ещё без синих прядей, собраны в хвост. Одет в строгую рубашку, стоит у какого-то здания с книгой в руке. Рядом Вики, совсем маленькая, с двумя косичками, держится за его локоть. И Хэви совсем ребёнок, лет семи-восьми, с кудрявыми рыжими волосами, улыбается в камеру. Все трое выглядят серьёзно даже Хэви старается не улыбаться слишком широко. Но видно, что им хорошо вместе. Бан перевернул фотографию. На обороте аккуратным почерком, явно Вики или, может, сам Женя в детстве было написано: "Брат, сестра, брат. Август". Странно. Год не написан. Он долго смотрел на снимок. На этого серьёзного подростка, который ещё не знал, что через несколько лет станет Капитаном. Который ещё не носил синие пряди, но уже держал спину прямо и смотрел в камеру так, будто отвечал за всех троих. Бан бережно отложил фотографию и вернулся к журналам. И почти сразу нашёл ещё одну, она была заложена между страниц другого журнала, старого, потрёпанного, с загнутыми уголками. На этом снимке Женя был ещё младше, лет десять, не больше. Стоял на каком-то поле, в траве почти по пояс, и держал в руках красный самолётик. Тот самый, что Бан только что видел над монитором. Потёртый, с чуть погнутым крылом. Женя смотрел в объектив серьёзно, даже строго, но самолётик прижимал к груди обеими руками. Как что-то очень ценное. Бан перевернул фотографию. На обороте тем же аккуратным почерком видимо, детским, потому что буквы были чуть крупнее и менее ровные было написано: "Мой самолёт". Он долго смотрел на снимок. На этого мальчика с серьёзным лицом, который так бережно прижимал к груди простую игрушку. И снова это чувство странное, необъяснимое. Будто самолётик звал его. Будто он имел к нему какое-то отношение. Но какое? Бан не помнил. Просто смотрел и не мог оторваться. Он отложил и эту фотографию. В третьем журнале нашлась ещё одна. Самая старая из всех. Жене здесь было, наверное, лет шесть или семь. Он сидел за столом, застеленным белой скатертью, перед ним лежала раскрытая книга. Рядом стояла женщина с холодным, строгим лицом. Видимо, мать. Она не улыбалась. Женя тоже не улыбался. Просто сидел прямо, положив руки на книгу, и смотрел в камеру так, словно его только что отчитали за какую-то провинность и велели не двигаться. Бан долго разглядывал этот снимок. Вот откуда всё. Вот откуда эта безупречная осанка, этот контроль, это неумение говорить о чувствах. Маленький Женя, которого уже тогда учили быть идеальным. Которому уже тогда не разрешали улыбаться просто так. — Чёрт, — прошептал Бан. — Жень... Он аккуратно сложил все три фотографии вместе и положил их сверху на стопку журналов. Пусть Капитан сам решит, что с ними делать. Но теперь Бан знал. Знал, что где-то внутри этого строгого, правильного человека до сих пор живёт мальчик с красным самолётиком, который просто хотел, чтобы его любили. Не за успехи. Не за идеальную осанку. Просто так. Духовка пропищала. Лазанья была готова. Бан выключил плиту, достал форму и поставил остывать. За окном уже темнело. Вечер перетёк в ночь. Бан зажёг лампу на журнальном столике, чтобы не сидеть в полной темноте, и устроился на диване с телефоном. Лайк прислала ему три стикера с котами, фотографию своего нового рисунка и вопрос "Ты где вообще?". Он написал, что у коллеги, и попросил не беспокоить. Лайк прислала ещё один стикер с подозрительным котом и замолчала. Лазанья давно остыла. Бан накрыл форму фольгой и оставил на плите. За окном зажглись фонари. Ближе к двенадцати в замке заскрежетал ключ. Бан поднял голову. Дверь открылась, и вошёл Капитан. Пиджак перекинут через руку, рубашка слегка помята, хвост растрепался, под глазами залегли тени. Он выглядел вымотанным не физически, а как-то глубже. Так, словно из него выжали все силы. — Капитан, — Бан встал с дивана. — Ты как? Долго ты. — Нормально, — ответил Капитан, не поднимая глаз. Он повесил пиджак на вешалку, скинул обувь и прошёл мимо Бана, даже не задержавшись. — Систему восстанавливали. Сложный сбой. — Есть хочешь? Я лазанью приготовил. — Позже. — Чай? Кофе? — Позже, — повторил Капитан. — Мне нужно доделать кое-что. Он прошёл в рубку и закрыл за собой дверь. Бан остался стоять посреди гостиной. В руке он всё ещё держал телефон, хотя уже забыл о нём. Он смотрел на закрытую дверь рубки и чувствовал, как внутри медленно, словно холодная вода, поднимается разочарование. Нет, не разочарование. Обида. Глупая, детская обида, которую он сам себе запретил чувствовать, но которая всё равно пришла. Он полдня провёл в этой квартире. Приготовил ужин. Прибрался. Ждал. А Капитан вошёл, сказал "нормально" и закрылся в рубке. Даже не посмотрел толком. Даже не спросил, как у него дела. Просто прошёл мимо. Бан сел на диван. Откинулся на спинку. Уставился в потолок. — Ладно, — тихо сказал он. — Работа. Он повторил это слово несколько раз про себя, пытаясь убедить себя, что всё нормально. Что Капитан просто устал. Что у него был сложный день. Что сбой в системе это серьёзно. Что не нужно всё принимать на свой счёт. Но от этого не становилось легче. За дверью рубки слышался тихий стук клавиш. Быстрый, методичный. Капитан работал. Бан сидел на диване и слушал этот стук, и ему вдруг стало тоскливо. Не из-за лазаньи. Не из-за того, что его проигнорировали. А из-за того, что вчера, когда они целовались на этом самом диване, всё было по-другому. Прошло полчаса. Бан уже не ждал. Он сходил в душ, переоделся в футболку Капитана, которую нашёл в шкафу у ванны, и лёг на диван. Телефон положил рядом. Стук клавиш за дверью продолжался. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шёл. Вместо сна приходили мысли "Может, он жалеет о вчерашнем? Может, он специально отгородился? Может, я сделал что-то не так? Может, ему просто не до меня? Может, я здесь лишний?" Он перевернулся на другой бок и уткнулся лицом в подушку. Стук клавиш за дверью наконец стих. Послышались шаги. Дверь рубки открылась. Бан не шевелился, просто лежал с закрытыми глазами и слушал. Капитан вышел в гостиную. Остановился. Бан почувствовал на себе его взгляд долгий, тяжёлый. Потом шаги приблизились. Капитан подошёл к дивану. Постоял. Вздохнул. — Бан, — тихо позвал он. Бан не ответил. Притворился спящим. Капитан постоял ещё немного. Потом наклонился, поправил одеяло подтянул повыше, укрывая плечо. И послышалось тихое "Прости", и так же тихо ушёл в спальню. Дверь за ним закрылась. Бан открыл глаза. В темноте гостиной было тихо. Только свет фонаря с улицы рисовал на потолке жёлтые полосы. Он лежал, смотрел в потолок и думал о том, что завтра они наконец поговорят.