Юные сердца

Мотор гудел ровно, как всегда в старом «Форде» Остина, когда они выехали за пределы Манхэттена. За окном мелькали серые коробки Бруклина, потом потянулись пригороды, а дальше — шоссе, убегающее к зелени. Год выдался жарким, и кондиционер работал на пределе, но всё равно в салоне пахло кожей сидений и её духами — лёгким, чуть цитрусовым ароматом, который Остин знал наизусть. — Ты опять в этих шортах, Джен? — Остин усмехнулся, не отрывая глаз от дороги. — Родители подумают, что я везу тебя на пляж, а не на барбекю. Джен откинулась на спинку, вытянула ноги в кроссовках и рассмеялась. — А что, я должна была надеть платье до пят? Это же наши родители, Остин. Они видели меня и в пижаме, и в тренировочных штанах. Ты просто ревнуешь, что я выгляжу лучше тебя в своей старой футболке. — Ревную? — Он покачал головой, но в голосе скользнула привычная теплота. — Я просто забочусь о твоей репутации. Эд, кстати, тоже будет? Или он опять «занят»? Она помолчала секунду, глядя в боковое зеркало, где таяли огни города. — Эд… Нет, он не приедет. У него дела. Остин кивнул, перестроился в правый ряд и включил поворотник. — Дела — это хорошо. А то я уже начал думать, что он тебя совсем не отпускает. Помнишь, как в прошлом году на День благодарения он три часа рассказывал про свой стартап? Я чуть не заснул в салате. Джен улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Он старается. Просто… иногда кажется, что мы говорим на разных языках. Ты вот всегда понимаешь меня с полуслова. Как брат, честно. — Брат это святое, — ответил Остин, но пальцы на руле чуть крепче сжались. — Я же тебе всегда говорил: если что-то не так, говори сразу. Я не судья, я просто… твой человек. Помнишь, как в колледже ты мне рассказала про того придурка с курса философии? Я тогда два дня не спал, думал, как его найти и поговорить по-мужски. — И не нашёл, — поддразнила она. — Потому что я тебя отговорила. Ты всегда такой… правильный. Советчик номер один. «Джен, не спеши», «Джен, подумай о себе». А сам? Когда в последний раз был на свидании? Он пожал плечами, обогнал грузовик. — Свидания — это не моё. Я лучше с тобой по шоссе покатаюсь. Тишина, ветер, и никто не требует, чтобы я был идеальным. Они замолчали ненадолго. Радио тихо играло старый хит Kings of Leon, голос солиста плыл над асфальтом. Джен повернулась к нему, и Остин почувствовал её взгляд — пристальный, чуть виноватый. — Остин… — начала она тихо. — Я должна тебе сказать. Эд… он изменил. Я узнала вчера вечером. Он был с той девчонкой из его офиса. Она написала ему, а я случайно увидела сообщение. Всё там было. Подробно. Он даже не отрицал, когда я спросила. Машина слегка вильнула. Остин выровнял руль, но в груди уже закипало что-то тяжёлое, горячее. — Что? — переспросил он, хотя услышал каждое слово. — Этот… Эд? После всего, что ты для него делала? После того, как ты бросила работу в галерее, чтобы он мог запустить свой проект? Джен кивнула, голос её дрогнул, но она не заплакала. — Да. Я думала, мы справимся. Он сказал, что это было один раз, ошибка. Но я видела переписку. Не один раз. И я… я не знаю, что делать. Ты всегда даёшь правильные советы. Скажи, Остин. Что мне теперь? Он сглотнул. Дорога впереди казалась бесконечной лентой. Внутренний голос кричал: «Скажи ей всё. Скажи, что он не стоит даже пыли под её кроссовками. Скажи, что я…» Но вместо этого Остин заговорил спокойно, почти по-братски: — Джен, ты заслуживаешь большего. Не слушай его оправдания. Если он смог так поступить один раз, то сможет и второй. Ты сильная. Ты всегда была. Помнишь, как мы в девятом классе сбежали с уроков и ехали на метро до Кони-Айленда? Ты тогда сказала: «Я сама решаю, кто мне нужен». Так вот, реши сейчас. Не ради меня, не ради родителей. Ради себя. Она положила руку ему на плечо — лёгкое, привычное прикосновение. — Спасибо. Ты всегда так. Как будто читаешь меня. Я не знаю, что бы делала без тебя. Правда, брат. — Не брат, — тихо поправил он, но она не услышала или сделала вид. — Просто твой Остин. Они доехали до поворота на грунтовку. Загородный дом родителей Остина стоял на холме — старый, с широкой верандой, где уже дымился гриль. Мама Джен и отец Остина махали руками от калитки. Привычная картина: смех, запах угля, бутылки пива в ведре со льдом. — Приехали, — сказал Остин, заглушая мотор. — Я сейчас отлучусь на минутку. Нужно позвонить по работе. Вы начинайте без меня. Джен кивнула и вышла. Он смотрел, как она идёт к родителям, обнимает их. Потом достал телефон. Номер Эда был в быстром наборе — третий в списке, после Джен и матери. Гудок. Ещё один. — Эд, — начал Остин, когда тот ответил. Голос его был низким, но внутри всё дрожало от ярости. — Это Остин. Слушай меня внимательно и не перебивай. Я знаю, что ты сделал. Знаю каждую деталь. Ты думаешь, что можешь трахать кого угодно и потом ползти обратно к Джен с извинениями? Нет. Ты больше к ней не приблизишься. Ни на шаг. Ни звонка, ни сообщения. Если я увижу тебя рядом — а я увижу, поверь, — то поговорю с тобой не по телефону. Ясно? Эд пытался что-то сказать — «Слушай, чувак, это не твоё дело…» — но Остин перебил: — Моё. Потому что она моя. Не в том смысле, в котором ты думаешь. В смысле, что я её знаю лучше, чем ты себя. И если ты ещё раз её тронешь, я сделаю так, что ты пожалеешь. Не угрожаю. Предупреждаю. Всё. Не звони ей. Никогда. Он отключился. Руки тряслись, но на лице уже лежала спокойная улыбка. Довольный. Правильный. Он вернулся к грилю, где Джен рассказывала родителям какую-то историю про свою новую работу в кафе. Все смеялись. Остин взял пиво, чокнулся с отцом. Вечер опустился мягко, как летний плед. Родители ушли спать рано, оставив их вдвоём на веранде. Но потом на дорожке зашуршали шины. Эд. Он вышел из машины — растрёпанный, с букетом в руках, которого никто не просил. — Джен, — начал он сразу, подходя ближе. — Пожалуйста, дай мне сказать. Я был идиотом. Полным. Это ничего не значит. Я люблю тебя. Только тебя. Давай поговорим. Я всё исправлю. Джен стояла у перил, скрестив руки. Остин видел её лицо в свете лампы — усталое, растерянное. — Эд, я… не знаю. Ты правда думаешь, что букет всё исправит? После того, как я прочитала каждое слово? — Я был пьян. Это ошибка. Одна ночь. Я клянусь. Остин молчал. Он смотрел, как Джен колеблется, как она не отталкивает его сразу, как позволяет ему взять её за руку. Разочарование ударило резко, словно пощёчина. «Почему она не посылает его? Почему слушает?» Он встал. — Разбирайтесь сами, — бросил он тихо и пошёл в дом, вверх по лестнице на второй этаж. Дверь своей комнаты закрыл плотно, но не запер. В комнате было темно. Остин лёг на кровать, не раздеваясь. Потолок плыл перед глазами. Сколько лет я держу это в себе? С колледжа. С того дня, когда она пришла ко мне плакать после первого разрыва и сказала: «Ты единственный, кому я могу довериться». А я улыбнулся и ответил: «Всегда». Я влюбился тогда. И каждый раз, когда она обнимала меня по-братски, когда звала на помощь, когда делилась секретами, я душил это в себе. Потому что она — Джен. Моя Джен. Не для меня. Для кого-то вроде Эда. А теперь он здесь, внизу, и она не гонит его. Почему? Потому что я слишком хорошо играл роль брата? Потому что боялся потерять даже это? Мысли кружили, как дым от гриля. Он сжал кулаки. «Я позвонил ему. Я защитил её. А она…» Скрип двери прервал всё. Джен вошла тихо, закрыла дверь за собой. Комната осветилась только луной из окна. Она подошла ближе, села на край кровати. — Знаешь... Я прогнала его. Правда. Сказала, чтобы он уезжал и не возвращался. Но… что с тобой? Ты весь день какой-то другой. Не как обычно. Я вижу. Скажи мне. Мы же всегда говорим друг другу правду. Он сел. Сердце стучало так, что, казалось, она слышит. — Правду? — повторил он. Голос хрипнул. — Ты хочешь правду, Джен? Хорошо. Я устал. Устал быть твоим братом. Устал делать вид, что мне всё равно, с кем ты. Устал прятать то, что чувствую уже пять лет. Каждый раз, когда ты улыбалась мне, я хотел… обнять не по-братски. А больше. Намного больше. Она замерла. Глаза её расширились в полумраке. — Остин… ты серьёзно? Я… я думала, мы… Он встал. Один шаг — и она оказалась прижатой к стене. Его ладони легли по обе стороны от её головы. Он наклонился и поцеловал её — не нежно, не осторожно. Жадно, как человек, который годами держал голод в узде. Губы её были мягкими, чуть солоноватыми от слёз, которые она не показывала днём. Она ответила. Руки её вцепились в его футболку, потянули ближе. — Остин, — прошептала она между поцелуями. — Я не знала… Я… Он не дал договорить. Подхватил её, опустил на пол — ковёр был мягким, старым, тёплым от дневного солнца. Руки его скользнули под её шорты, стянули их вместе с трусиками. Она выгнулась, помогая ему. Его пальцы нашли её уже влажную, горячую щель, погладили клитор — медленно, потом быстрее. Джен застонала, впиваясь ногтями в его плечи. — Я хочу тебя, — сказал он хрипло, расстёгивая свои джинсы. Член его стоял твёрдый, пульсирующий, головка блестела от предэякулята. — Уже давно. Она раздвинула ноги, потянула его к себе. — Тогда возьми меня. Пожалуйста. Он вошёл одним толчком — глубоко, до конца. Её влагалище обхватило его плотно, горячо, влажно. Остин застонал, начиная двигаться — резко, сильно, без той сдержанности, которую он всегда себе навязывал. Каждый толчок отзывался в нём волной облегчения и вины. Я предаю нашу дружбу. Я ломаю всё... Но тело не слушало. Он сжимал её бёдра, целовал шею, грудь под задранной футболкой, покусывал соски. Она стонала громче, ногти царапали его спину. — Глубже, — шептала она. — Остин, не останавливайся… Он ускорил ритм, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг его члена. Пот капал с его лба на её кожу. Он вышел почти полностью и вошёл снова — резко, до упора. Она выгнулась, крикнула его имя. Оргазм накрыл её первой — тело задрожало, влагалище запульсировало, сжимая его так сильно, что он едва не кончил сам. Но Остин не остановился. Он перевернул её на живот, приподнял бёдра и вошёл сзади — ещё глубже, ещё жёстче. Руки его держали её за талию, пальцы впивались в кожу. Я не сдерживаюсь. Наконец-то. Каждый толчок был признанием — в любви, в боли, в годах молчания. Её стоны заполнили комнату. Она повернула голову, посмотрела на него через плечо. — Я люблю тебя, Остин, — выдохнула она, когда второй оргазм прошёлся по ней волной. — Люблю. Давно. Просто боялась сказать. Слова эти сломали последнюю преграду. Он кончил с утробным измученным стоном — горячо, сильно, заполняя её спермой, которая текла по её бёдрам. Тело его дрожало. Он упал рядом, притянул её к себе, целуя в висок, в губы, в мокрые от пота волосы. Они лежали на полу, тяжело дыша. Луна светила в окно. На первом этаже спали родители, ничего не зная. Остин провёл пальцами по её спине и подумал: «Теперь всё изменилось. И я не жалею. Ни на секунду». Джен прижалась ближе. — Что теперь? — спросила она тихо. — Теперь, — ответил он, — мы разберёмся. Вместе. Как всегда. Только по-другому. Комната молчала. Только их дыхание нарушало кристальную тишину — ровное, наконец-то свободное.