Последние приключение

Днями ранее.               (что произошло в тот день?) — Иди, Марта (Помни). Я найду тебя... если ты этого захочешь. Уходи. Егор (Кейн) произнёс эти слова, почти не разжимая губ. Он слышал, как закрылась дверь, как затихли шаги Фила и девочек в коридоре. Тишина, воцарившаяся в офисе, была не мирной — она была мертвой. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем безумный грохот циркового оркестра. Он остался один. Снова. Егор медленно, словно столетний старик, подошел к панорамному окну. Город... Он не видел его вечность. Миллионы огней, спешащие машины, люди, у которых есть имена, дома и будущее. Он смотрел на этот живой океан и чувствовал себя призраком, который случайно забрел на чужой праздник. Его взгляд упал на отражение в стекле. Вместо яркого фрака и зубастой челюсти на него смотрел бледный парень с глубокими тенями под глазами. Двадцать шесть лет. Из них два года он провел, играя в бога, пока его собственное тело медленно угасало в этом кресле. — Что я наделал... — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. Егор закрыл глаза, и перед ним тут же всплыло лицо Марты. Её испуганные глаза в первый день, её робкая улыбка, её безграничное доверие. Она вроде полюбила его? — программный код, иллюзию, монстра в цилиндре. А он? Он полюбил её так, как никогда не любил в реальности. И именно поэтому он чувствовал себя так ужасно. Он ведь знал. Он знал всё с самого начала. Каждая строчка кода, каждая ловушка в Цирке — всё это вышло из-под его пера. Пока ребята сходили с ума, пытаясь найти выход, он наблюдал. Он был тем, кто запер их в этой золотой клетке. Кто он после этого? Программист, допустивший ошибку? Или расчетливый безумец, решивший поиграть в жизнь, потому что реальная жизнь была ему не по зубам? Но хотел ли он этого? Вряд ли. Он ведь планировал на пару дней, а не лет. Однако, всё уже произошло так, как произошло.  Егор опустился на пол прямо у окна, обхватив голову руками. В памяти всплывали фрагменты: как он подсовывал им «приключения», чтобы они не замечали, как стираются их личности. Как он стер их имена, заменив их на нелепые прозвища. Он украл у Марты два года юности. Украл у Фила сестру. У Владимира — его статус. — Я сломал тебя, Мартушка... — выдохнул он в пустоту, используя то самое прозвище, которое Марта так любила. — Я превратил твою жизнь в руины, а ты... ты благодарила меня на пороге. Он чувствовал, как по щекам текут ледяные, обжигающие слезы. Егор ненавидел себя. Ненавидел за то, что выжил. Ненавидел за то, что человек, а не программный код. Ненавидел за то, что обманул их всех, пообещав «путь домой», когда дома у них уже не осталось. В углу комнаты тускло мерцал сервер. Тот самый, где всё еще хранились остатки Цирка. Егор посмотрел на него с такой яростью, что, казалось, техника должна была вспыхнуть. Он был предателем. Он был тем, кто нажал «Enter», зная, что назад дороги не будет. Пусть они ненавидят его. Пусть Фил придет и убьет его — это было бы милосердием. Самое страшное наказание для Егора — это продолжать дышать в мире, где Марта теперь смотрит на небо и плачет из-за него.