Мера доверия

ОРБИТА СТАНЦИИ ОМЕГА-2П Млечный путь, Туманность Омега, система Сарабарик

Борт XR-771 «Блудный», верхняя палуба

Карл Лендарт, человек

      Шлюз за моей спиной закрылся с глухим, протяжным стоном - так вздыхает старое, уставшее от работы животное, когда ему наконец позволяют опуститься на землю и забыться сном. Я задержался в узком тамбуре, пережидая, пока автоматика выровняет давление и проведёт стандартный цикл обеззараживания. Вспышки ультрафиолета резанули по глазам, заставляя прищуриться, а в носу защипало от резкого запаха дезинфектора - турианского, судя по металлическому, почти медицинскому оттенку. Люди используют составы помягче, с цитрусовыми или травяными отдушками, чтобы сгладить неприятный момент санитарной обработки. Здесь же пахло так, будто меня окунули в стерильный бокс операционной. Запах функциональный, безжалостный, не оставляющий места для сантиментов.       От турианцев, от их кораблей, от их брони - всегда веет чем-то стерильным и суровым, словно сама их культура глубоко пропитана дезинфектором и оружейной смазкой.       Наконец внутренняя дверь дрогнула и с шипением ушла в стену, открывая проход в основное пространство корабля. Я шагнул внутрь - и на пару секунд просто замер, впитывая.       Для человека среднего роста вроде меня здесь было достаточно места, чтобы стоять в полный рост и даже вытянуть руки над головой, не задев потолочные панели. Но чувствовалось - каждой клеткой тела, каждым вдохом, - что это пространство не моё. Оно выкроено, выверено и подчинено единственной цели: служить своему хозяину. Всё вокруг - от высоты дверных проёмов до расположения сенсорных панелей - было рассчитано на существо выше и массивнее меня. Я ощущал себя ребёнком, забравшимся в кабину взрослого грузовика: вроде и удобно, но всё немного не по размеру, и любая вещь требует чуть большего усилия, чем должна бы.       Ромус уже ушёл вперёд, в рубку, даже не обернувшись проверить, иду ли я следом. Он был облачён в тяжёлую турианскую броню-экзоскелет абляционного типа - пластины на груди и плечах тускло поблёскивали в холодном свете потолочных ламп. Его шаги гулким эхом отдавались от металлического настила, и по звуку я мог точно определить, где он находится: вот он остановился у интерактивной панели, вот прошёл к креслу пилота, вот замер на мгновение, что-то проверяя на наручном инструментроне. Я же двигался медленнее, позволяя себе рассматривать окружение - впитывать детали, которые многое говорят о хозяине, даже если сам хозяин предпочёл бы молчать.       Небольшой коридор, соединяющий шлюз с жилой зоной, был заставлен контейнерами и шкафами. Не хаотично, как можно было бы ожидать от холостяка-наёмника, а с какой-то угрюмой, почти военной системностью. Запчасти для двигателя - в серых ящиках с маркировкой на турианском. Пайки - в герметичных боксах, подписанных от руки резким, угловатым почерком. Оружие - в отдельном пластинчатом шкафу с магнитным замком и бронированным стеклом, за которым угадывались очертания винтовок и боеприпасов. Шкаф слабо гудел, потребляя энергию даже в пассивном режиме - готовность номер один, всегда.       Я не заметил ни одной лишней вещи. Ни одной фотографии, голограммы, сувенира, памятной безделушки. Только функциональное имущество, необходимое для выживания и работы. Только сталь, пластик, карбон и холодный свет.       «Как в одиночной камере», — мелькнула мысль, и я тут же одёрнул себя. Сравнение было слишком резким, слишком... точным. Воображение, после первого впечатления, услужливо подбросило образ: холодные стены серо-стального цвета, прошитые термопластинами и трубами, минимум имущества, ничего, что могло бы выдать слабость или привязанность. Ничего, за что можно зацепиться взглядом - или чувствами.       Я провёл ладонью по холодной переборке. Металл, сплав титана и стали, завибрировал под пальцами, но не от моих прикосновений, а из-за пробуждающегося к жизни основного двигателя. Низкий, утробный гул проникал сквозь подошвы ботинок, поднимался по костям, отдавался где-то в груди и - что было особенно странно - в биотических имплантах за ушами. Те слабо запульсировали в ответ, словно узнавая родственную частоту. Корабли, на которых мне доводилось летать раньше, гудели иначе - выше тоном, суетливее, с нервозной дрожью. А этот звучал иначе.       Я двинулся дальше, в рубку.       Ромус уже сидел в кресле пилота - внушительный, тёмный силуэт на фоне оранжевых голографических панелей управления. Свет от экранов отбрасывал на его лицо причудливые блики, делая шрамы на правой стороне ещё глубже, резче, а прищуренный левый глаз - почти незаметным, теряющимся в тени надбровной пластины. Его руки, покрытые костяными пластинами и старой, посеребрённой шрамами чешуёй, порхали над сенсорами с удивительной для такой массы лёгкостью. Он проверял системы одну за другой: навигация, кинетические щиты, балансировка топливных баков, давление в камерах двигателя. Каждое движение было точным, выверенным, почти... нежным. Так касаются не просто механизмов, а чего-то живого и безмерно дорогого.       «Он любит этот корабль», — пришло новое понимание. Не мысль даже, а уверенность, подкреплённая тем слабым эмпатическим эхом, которое просачивалось сквозь мои щиты. В этом замкнутом пространстве, пропитанном его присутствием, я был к его эмоциям особенно чувствителен. Корабль отвечал ему взаимностью - не разумом, но привычкой, подогнанностью, той особой тишиной, которая возникает между существом и машиной, когда они провели вместе тысячи часов в пустоте.       Второе кресло - моё место на ближайшие недели - было завалено какими-то коробками из карбона и свёрнутым в рулон техническим брезентом. Я остановился рядом, не решаясь ничего трогать без разрешения. Здесь действовали неписаные законы чужой территории, и я, как гость - или, вернее, как пассажир, - обязан был их соблюдать.       Ромус, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Сгрузи это вон туда. — Он мотнул головой в угол за моей спиной. — И сядь уже. Не стой над душой.       Голос у него был именно таким, каким я его запомнил в грузовом отсеке: низкий, с хрипотцой, словно пропущенный через плохо смазанный вокодер. Но сейчас, в замкнутом пространстве рубки, он звучал иначе - громче, объёмнее. Я слышал не только слова, но и дыхание между ними, лёгкое поскрипывание мандибул, когда он смыкал их плотнее, даже то, как он сглатывает, прежде чем заговорить снова. Акустика маленького корабля не оставляла места для секретов.       Я принялся перетаскивать коробки. Они оказались тяжелее, чем выглядели. Внутри что-то металлически позвякивало при каждом шаге. Запчасти, скорее всего. Ромус не предлагал помочь, да я и не просил. Это было бы... неправильно. Он дал мне чёткое указание, и я его выполнял. Так мы оба сохраняли понятные роли, не переступая невидимую черту, за которой начиналось что-то более сложное и опасное.       Когда кресло наконец освободилось, я опустился в него, стараясь не шуметь. Сиденье оказалось довольно жёстким, явно спроектированным под турианскую анатомию: с выемками для спинных пластин и более крутым наклоном спинки, чем привычно человеческому позвоночнику. Я поёрзал, пытаясь найти удобное положение, и краем глаза заметил, что Ромус следит за мной в отражении лобового иллюминатора. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. Он не просто наблюдал, он сканировал, делал выводы.       — Неудобно? — спросил он без тени сочувствия.       — Терпимо, — ответил я.       Он хмыкнул - сухой, скрежещущий звук, который, кажется, заменял ему усмешку. Мандибулы чуть разошлись в стороны и снова сомкнулись.       — Это хорошо, что терпимо. Потому что другого не будет.       Я не ответил, просто откинулся на спинку и стал смотреть вперёд, на открывающуюся панораму. Омега-2П медленно уплывала в сторону. Станция - это хаотичное нагромождение ржавых модулей и голопанелей, постепенно сжимающееся до размеров детской игрушки. Её место занимала бескрайняя чернота космоса, усеянная колючими точками звёзд. Корабль дрогнул, набирая скорость, и утробный гул двигателя стал громче, наполняя рубку ощущением движения, не физического, а какого-то более глубокого, почти метафизического. Мы покидали гравитационный колодец станции, выходя на простор межзвёздной пустоты.       Ромус колдовал над панелью, прокладывая курс. Его пальцы, три массивные фаланги на каждой руке, увенчанные тупыми когтями, касались сенсоров с отработанной точностью. Я исподтишка наблюдал за ним, стараясь не пялиться слишком откровенно. Вблизи, в замкнутом пространстве рубки, он казался ещё более... монументальным. Не просто большим, а высеченным из какого-то древнего, неподатливого материала. Сталь и камень. Шрамы на его правой щеке в неровном свете экранов выглядели как трещины на старой броне - следы от снарядов, которые не смогли пробить навылет, но оставили память о попытке. Шрам на шее, белый, блестящий рубец, лишённый чешуи, он прятал под высоким воротником термокостюма, но когда Ромус поворачивал голову, край воротника чуть отгибался, и я видел этот след. Чёткий, ровный, словно проведённый по линейке. Ошейник. Это был шрам от ошейника - от тех долгих лет жизни, когда что-то сильно сжимало его горло.       «Что с тобой произошло?» — мысль возникла сама собой, непрошеная и острая, и я тут же её подавил, усилием воли возводя ментальные щиты ещё плотнее. Я обещал не лезть в его голову. И я сдержу слово, даже если это будет стоить мне постоянного напряжения и головной боли. Лучше усталость от блокировки, чем ещё одна вспышка чужой ярости и боли, которую я причинил по неосторожности. Просто потому, что не могу удержать свой проклятый дар в узде.       Но даже сквозь щиты - самые плотные, какие я мог выставить, не истощая себя до обморока, - я чувствовал его. Не мысли. Не образы. Эмоциональный фон. Он был... густым. Тяжёлым. Как вода под высоким давлением, давящая на переборки батискафа. Основные тона лежали на поверхности, и их было легко различить: настороженность, усталость, раздражение - привычная ментальная броня, которую он носил так же естественно, как и свою физическую. Но под ней, в глубине, куда я старался не заглядывать, пульсировало что-то ещё. Тоска. Грусть. Одиночество, такое плотное, что, казалось, его можно потрогать руками. И, странно тлеющая, почти угасшая, но всё ещё живая искра... надежды? Нет, не надежды. Скорее, упрямого желания жить вопреки всему. Звериная цепкость существования. Зверь не спрашивает «зачем», а просто продолжает дышать, двигаться, бороться.       Я закрыл глаза, сосредотачиваясь на дыхании. Техника, которой меня научила она ещё до того, как проект «Солитёр» окончательно превратил меня в то, чем я стал. Вдох - четыре секунды. Задержка - четыре. Выдох - четыре. Задержка - четыре. Повторить. Квадратное дыхание - древняя, примитивная практика, но она работала безотказно. Помогала не только успокоиться, но и укрепить ментальные барьеры, отсекая лишний шум извне. Каждый выдох уносил частицу напряжения, каждый вдох добавлял прозрачности щитам. Я чувствовал, как пульсация в имплантах становится ровнее, как чужие эмоции отступают на периферию, превращаясь из рёва в шёпот.       — Лендарт.       Голос Ромуса выдернул меня из транса. Я открыл глаза. Он по-прежнему не удосужился повернуться в мою сторону. Он сидел вполоборота, глядя на навигационные данные, но его внимание было направлено на меня. Я чувствовал это - как слабое покалывание в затылке, как едва заметное изменение в его эмоциональном фоне. Любопытство, смешанное с подозрением. И где-то глубоко — крошечная искра беспокойства.       — Ты что делаешь? Тебя тошнит? — спросил он. В голосе не было заботы, только практический интерес: если пассажира укачивает, это может стать проблемой для полёта.       — Медитирую.       — Медитируешь, — повторил он, пробуя слово на вкус. Его мандибулы чуть разошлись и снова сомкнулись — жест, который я уже начинал распознавать как задумчивость. — Это помогает твоим... штукам в голове?       Я не сразу понял, что он именно имеет в виду. Пси-способности. Он избегал называть их напрямую, то ли из суеверного страха, то ли из нежелания признавать их реальность. Но вопрос был задан, и он ждал ответа.       — Помогает держать их под контролем, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Чтобы не... слышать лишнего. Не видеть того, что не предназначено для моих глаз.       Ромус наконец повернул голову и посмотрел на меня - долгим, изучающим взглядом. Его янтарные глаза в полумраке рубки казались почти светящимися, как у хищника в ночи. Они впивались в меня, сканируя, оценивая, и я физически ощущал давление этого взгляда, как если бы он мог видеть не только моё лицо, но и что-то за ним.       — Это из-за меня? — спросил он. Голос стал ниже, глуше. — Ты стараешься не слышать меня?       Я не стал врать. С ним, с этим существом, выкованным из стали и боли, ложь была бы не просто бесполезна, но и оскорбительна. Он заслуживал правды, даже если эта правда ему не понравится.       — В том числе, — ответил я ровно. — Ты очень... громкий. Эмоционально, я имею в виду. Твой фон - он мощный. Я не могу полностью отключиться от него, даже если хочу. Поэтому я медитирую. Чтобы держать дистанцию. Чтобы не нарушить твои границы.       Он моргнул, медленно, словно переваривая услышанное. Его мандибулы плотно сомкнулись - жест, который я уже ассоциировал с напряжением, с попыткой удержать внутри то, что рвётся наружу. Я ожидал вспышки гнева, угрозы, напоминания о том, что он убьёт меня, если я залезу в его голову глубже, чем дозволенл. Ожидал, что он сейчас рявкнет, прикажет мне убраться в грузовой отсек или вообще вышвырнет в шлюз, как обещал.       Но вместо этого он просто отвернулся обратно к панели управления и после недолгой, наполненной тишиной паузы произнёс:       — Хорошо. Продолжай медитировать.       И больше ничего.       Я снова закрыл глаза и вернулся к дыханию. Вдох - четыре. Задержка - четыре. Выдох - четыре. Задержка - четыре. Гул двигателя стал ровнее, превратился в постоянный, успокаивающий фон. Сквозь закрытые веки я видел мягкие оранжевые отблески приборных панелей - они пульсировали в такт моему сердцу.       Моя медитация плавно перетекла в поверхностный сон. Не тот глубокий, восстанавливающий силы отдых, о котором мечтает каждый, кто провёл хотя бы сутки на ногах, а зыбкое пограничное состояние, когда сознание уже отключается от внешних раздражителей, но всё ещё цепляется за обрывки ощущений. Гул двигателя превратился в далёкий, убаюкивающий рокот. Оранжевые блики за закрытыми веками пульсировали в такт дыханию. Ментальные щиты истончились сами собой - не настолько, чтобы я начал считывать чужие мысли, но достаточно, чтобы эмоциональный фон Ромуса снова стал различим.       Он тоже устал. Сильнее, чем показывал. Его настороженность никуда не делась, она была вплетена в саму его природу, но под ней проступало что-то ещё. Монотонная работа за панелью управления - проверка систем, корректировка курса, сверка с навигационными маяками - действовала на него почти гипнотически. Я чувствовал, как его сознание сужается до набора простых, повторяющихся операций, и в этом сужении он находил странное, почти медитативное спокойствие.

***

Борт XR-771 «Блудный», нижняя палуба

      Прошло наверное несколько часов с момента начала нашего полета. Я не собирался рыскать по кораблю, как вор, заглядывая в каждый угол. Но когда Ромус затих в своей каюте, а рубка погрузилась в монотонное ожидание, тело само потребовало движения. Часы в неудобном кресле сделали своё дело: позвоночник ныл, ноги затекли, а в висках пульсировала тупая боль — верный признак того, что ментальные щиты держатся на пределе. Мне нужна была разминка. И, если честно, немного личного пространства, пусть даже в замкнутых пределах чужого корабля.       Я поднялся с кресла пилота, стараясь не производить лишнего шума. Автопилот тихо попискивал, удерживая курс, навигационная голограмма мерцала ровным оранжевым светом. Всё было в порядке. Я бросил последний беглый взгляд на приборы и вышел в коридор.       Освещение на корабле было приглушённым, переведённым в ночной режим. Тусклые лампы вдоль переборок горели вполнакала, отбрасывая длинные, размытые тени. Я двинулся в сторону кормы, туда, где, по моим предположениям, находился технический отсек и спуск на нижнюю палубу. Ромус не давал мне экскурсии, но базовую планировку кораблей такого класса я знал. «Кречет» - турианский разведывательный перехватчик, модифицированный под дальние рейсы. Две палубы, соединённые узким трапом. На верхней - рубка, жилая каюта, камбуз и санузел. На нижней - двигательный отсек, системы жизнеобеспечения, грузовой трюм и мастерская.       Трап нашёлся именно там, где я ожидал - за поворотом коридора, сразу после двери в каюту Ромуса. Я на мгновение замер, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Если турианец и спал, то делал это на удивление тихо. Ни храпа, ни ворочания, ничего. Только абсолютная, почти неестественная тишина.       Я прошёл дальше и ступил на трап. Металлические ступени отозвались глухим гулом под моим весом - гораздо тише, чем когда по ним спускался Ромус. Я двигался медленно, держась за холодные поручни, и с каждым шагом погружался в другую атмосферу. Верхняя палуба ещё сохраняла следы человеческого - вернее, турианского - присутствия: там были вещи, пусть и скупые, там было кресло, хранящее тепло тела, там витал едва уловимый запах сушёного мяса и оружейной смазки. Здесь, внизу, пахло иначе. Машинным маслом, разогретым металлом, озоном от работающих генераторов. Технический запах, лишённый индивидуальности.       Нижняя палуба встретила меня полумраком и гулом. Здесь звук двигателя был громче, насыщеннее, он не просто слышался ушами, но и ощущался полностью, всем телом - низкая, утробная вибрация, проходящая сквозь металлический настил и поднимающаяся по костям. Я остановился у подножия трапа, давая глазам привыкнуть к ещё более скудному освещению. Пара аварийных ламп под потолком, несколько индикаторов на панелях оборудования, слабое свечение голографического дисплея над пультом контроля двигателя. Всё остальное тонуло в тенях.       Пространство было загромождено, но не хаотично. Та же угрюмая системность, что и наверху. Вдоль стен тянулись трубы и кабели, аккуратно закреплённые хомутами и подписанные маркерами на турианском. В углу, у переборки, высились штабеля запасных частей в серых контейнерах. Чуть дальше я разглядел верстак с закреплённым на нём тисками, над которым висела магнитная планка с набором инструментов. Инструментв висели каждый на своём месте, строго выровненные. Ни пыли, ни грязи, ни следов небрежности.       Я медленно двинулся вдоль верстака, проводя пальцами по холодной металлической поверхности. Она была идеально чистой. Ромус не просто обслуживал свой корабль. Он о нем заботился. С какой-то исступлённой, почти ритуальной тщательностью. Это говорило о нём больше, чем любые слова. Человек, или турианец, который так относится к своему инструменту, не может быть просто циничным наёмником, уставшим от жизни. В нем жила явная потребность в порядке.       Я задержал ладонь на верстаке чуть дольше, чем требовалось для простого тактильного знакомства. Металл под пальцами действительно был холодным и гладким, но не мёртвым. Он хранил следы прикосновений, вибраций, ударов и даже эмоциональных всплесков, которые оставил на нём хозяин за долгие часы работы. Мои способности позволяли считывать такие отпечатки, если они были достаточно сильными, а Ромус, сам того не зная, оставлял их повсюду. Не мысли, не воспоминания в чистом виде, а скорее их эхо. Размытые, как старые голограммы, но всё ещё различимые.       Одно эхо отчетливо доносилось до меня... Его личный дробовик. Он думал о нём, когда работал здесь в последний раз. Не просто как об оружии, а как о чём-то большем. Я уловил обрывок этого чувства: тёплое, почти нежное, окрашенное благодарностью и странной, неожиданной для такой личности сентиментальностью. «Болт». Так он его называл. Усиленный электромагнитный дробовик старой модели, давно снятый с производства, но всё ещё исправно служащий своему хозяину. Ромус не хотел менять его на новую модель, хотя наверняка мог себе позволить. Он вкладывал часы в обслуживание именно этого оружия, разбирал его до последней детали, чистил, смазывал, подгонял изношенные детали. И делал это далеко не из практических соображений.       Я убрал руку с верстака и огляделся. На магнитной планке висели инструменты: мультиинструменты, ключи разного размера, отвёртки с магнитными наконечниками, пинцеты, щупы, миниатюрный паяльник. Всё разложено по размеру, от большего к меньшему, с армейской педантичностью. Я провёл пальцем по краю планки. Ни пылинки.       Рядом с верстаком, на отдельной подставке, покоился тот самый дробовик. Я сразу его узнал по остаточному эмоциональному следу, который всё ещё слабо пульсировал вокруг оружия. «Болт» выглядел внушительно, даже угрожающе: массивный и мощный ствол, широкое цевьё, тяжёлый приклад с амортизирующей накладкой. Но в то же время в нём чувствовалась какая-то усталая, заслуживающая уважения старость. Металл на корпусе был кое-где потёрт до блеска, а в одном месте я заметил аккуратную заплатку из более светлого сплава, явно кустарного производства. Ромус не просто чинил это оружие, он продлевал ему жизнь.       Я не стал трогать дробовик. Это было бы вторжением. Не физическим, а каким-то более глубоким, почти святотатственным. Оружие для турианца, особенно для такого, как Ромус, было не просто инструментом. Оно было продолжением его самого, частью его идентичности. Прикоснуться к нему без разрешения означало переступить черту, которую я не имел права переступать.       Вместо этого я двинулся дальше, вглубь нижней палубы.       Пространство здесь было заставлено неизвестным мне оборудованием, а массивные кожухи двигательных установок занимали почти всю кормовую часть, от них исходило ровное, убаюкивающее тепло. Я прошёл мимо них, чувствуя, как вибрация усиливается. Генераторы кинетических щитов стояли чуть дальше, в отдельном отсеке, отгороженном прозрачной переборкой из бронестекла. Они мерцали мягким синим светом, перерабатывая энергию ядра в защитное поле, окутывающее корабль невидимым коконом. Я задержался у переборки, наблюдая за их работой. Ритмичное, почти гипнотическое мерцание успокаивало, приводило мысли в порядок.       За генераторами, в самом дальнем углу палубы, я заметил кое-что неожиданное.       Небольшой контейнер, не серый и стандартный, как все остальные, а тускло-зелёный, с полустёртой маркировкой на турианском. Он стоял отдельно от других, задвинутый в нишу между трубами системы охлаждения, почти незаметный. Я подошёл ближе, ведомый скорее любопытством, чем желанием что-то найти. Контейнер был старым. Краска на углах облупилась, замок заржавел, но крышка была плотно закрыта.       Я присел рядом с ним на корточки, не решаясь открыть. Но мои способности сработали раньше, чем я успел возвести ментальные щиты.       От контейнера исходил слабый, почти угасший эмоциональный след. Он был другим, не таким, как всё остальное на корабле. Не усталость, не раздражение, не сосредоточенность. Это было что-то иное, более старое, более глубокое. Печаль. Такая древняя и спокойная, что она уже не ранила, а просто лежала на дне, как осадок в давно нетронутом сосуде.       Я отдёрнул руку, которую даже не заметил, как протянул к контейнеру, и усилием воли возвёл щиты обратно. Нет. Я не буду смотреть. Что бы ни хранил там этот турианец - это его прошлое, его боль, его секреты. Я обещал не лезть в его голову, и это обещание распространяется на всё, что связано с ним.       Я поднялся на ноги и отступил от контейнера на шаг. Потом ещё на один. И ещё.       Перед тем как покинуть нижнюю палубу, я решил осмотреть последнее помещение, которое я поначалу неверно принял за кладову. Оно оказалось чем-то средним между техническим закутком и медицинским отсеком. Я замер на пороге, вглядываясь в полумрак. Освещения здесь почти не было, только слабая лампа над узкой койкой, вмонтированной в стену, отбрасывала желтоватый круг света. Воздух был сухим и холодным, с едва уловимым запахом антисептика и ещё чего-то, чему я не сразу нашёл название.       Я шагнул внутрь, и датчик движения негромко щёлкнул, включая дополнительную панель освещения над головой. Свет залил небольшое пространство, и я смог рассмотреть его целиком.       Комнатка была крошечной, метра три в длину и два с половиной в ширину, но каждый сантиметр использовался с той же угрюмой, педантичной эффективностью, что и весь остальной корабль. Вдоль левой стены тянулась койка, слишком длинная и широкая для человека, но явно рассчитанная на габариты турианца. Матрас на ней был тонким и жёстким, без намёка на мягкость, застеленный серым, многократно стираным бельём. Над койкой, на магнитных креплениях, висели несколько медицинских сканеров и инфузионный насос турианского образца - громоздкий, угловатый, совсем не похожий на изящные человеческие аналоги.       Правая стена была занята встроенными шкафчиками с прозрачными дверцами и тлегкой белой подсветкой. За ними, аккуратно рассортированные, лежали бинты, пластыри, аптечки, контейнеры с панацелином новейшего образца, ампулы с регенерирующим гелем, одноразовые шприц-тюбики и дюжина упаковок с таблетками. Я узнал некоторые стандартные маркировки: обезболивающие, противовоспалительные, стимуляторы широкого спектра и что-то, обозначенное турианскими иероглифами, которых я не понимал. Наверняка антибиотики или препараты для ускорения регенерации тканей, адаптированные под их биохимию. Для меня всё это было бесполезно, если не сказать опасно. Турианская фармакология, которая строилась на декстро-амино кислотах, для человека была ядом.       Я провёл пальцами по стеклянной дверце шкафчика, не открывая её. Стекло было холодным и идеально чистым, без единого отпечатка. Ромус следил за этим местом так же тщательно, как и за всем остальным на корабле. Хотя это помещение для него было не просто техническим узлом, обеспечивающий жизнедеятельность. Это было место, где он лечил свои раны. Где оставался наедине с болью, которую не мог доверить никому.       Я перевёл взгляд на койку. Матрас хранил слабые вмятины от тела, слишком большие для человека. Ромус лежал здесь. Не раз и не два. Проводил часы, а может, и дни, восстанавливаясь после стычек, о которых я ничего не знал. Мои способности, даже сквозь ментальные щиты, улавливали слабое эхо его предыдущего присутствия: боль, усталость, одиночество, смешанное с упрямым желанием выжить. Это место было пропитано страданием, но не отчаянием. Он не сдавался.       На мгновение я представил его здесь. Огромный турианец, скрючившийся на этой койке... Свежие раны, которые он обрабатывал сам, без посторонней помощи, потому что некому было помочь. Руки, привыкшие к оружию, неуклюже, но тщательно накладывающие швы или меняющие повязки. Мандибулы, плотно сжатые, чтобы не застонать от боли. И тишина. Бесконечная, давящая тишина пустого корабля, нарушаемая только гулом двигателей.       Я почувствовал, как к горлу подступает комок. Не от жалости, нет. Он не заслуживал жалости, он был слишком силён для этого. От чего-то другого. От понимания, наверное. Я тоже знал, что такое оставаться один на один со своей болью, не имея возможности разделить её с кем-то. Проект «Солитёр» научил меня этому... Когда ты уникален, когда твои способности делают тебя чужим среди своих, ты привыкаешь справляться в одиночку. Привыкаешь к холоду стерильных стен и к мысли, что тебе никто не сможет помочь.       Я отвернулся от койки и подошёл к небольшому пульту на стене рядом с дверью. На голографическом дисплее отображались показатели системы жизнеобеспечения: уровень кислорода, давление, температура, влажность. Всё в пределах нормы, настроенное под турианские стандарты. Для человека здесь было немного прохладно и суховато, но терпимо. Я коснулся сенсора, пролистывая данные, и заметил, что Ромус внёс в настройки несколько корректировок уже после того, как мы покинули Омегу. Он слегка повысил температуру в жилой зоне и увеличил влажность на пару процентов. Совсем чуть-чуть.       Для меня.       Я замер, глядя на эти цифры. Он ничего не сказал. Не стал объявлять о своём великодушии или требовать благодарности. Просто молча сделал так, чтобы человеку на его корабле было чуть комфортнее дышать. И сделал это сразу, как только мы вышли на крейсерскую скорость, пока я спал в кресле.       Это было довольно неожиданно, так не вязалось с образом грубого, циничного наёмника, который угрожал убить меня, если я полезу в его голову. Я стоял и смотрел на голографические цифры, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.       Затем я выключил дисплей и вышел из медицинского отсека, аккуратно прикрыв за собой дверь. Она закрылась с тихим щелчком, и датчик движения погасил свет, погружая комнату обратно в полумрак.       Нижняя палуба снова встретила меня гулом двигателей и вибрацией, проходящей сквозь металлический настил. Я постоял немного, прислушиваясь к этому звуку, который теперь уже не казался мне таким чужим и враждебным, а затем направился обратно.

***

Борт XR-771 «Блудный», верхняя палуба

      Конечно по сравнению с нижней палубой, на верхней палубе было гораздо уютнее. Свет здесь начал казаться мягче, а воздух был суше и чище. Даже вибрация от двигателей ощущалась здесь иначе: не как всепроникающий гул, отдающийся в костях и имплантах, а как далёкое, почти забытое эхо, напоминание о том, что корабль живёт и движется, но не более того.       Я поднялся по трапу медленно, давая мышцам привыкнуть к смене нагрузки. Металлические ступени отзывались под ногами глухим стуком, и я невольно сравнивал этот звук с тем, который производил Ромус, когда шёл по этому же трапу.       Коридор встретил меня всё той же приглушённой полутьмой ночного режима. Светодиодные полосы, врезанные в стыки между стеновыми панелями, горели вполнакала, отбрасывая на переборки длинные, размытые тени. Дверь в каюту Ромуса оставалась закрытой, и изнутри попрежнему не доносилось ни звука. Я задержался возле неё на пару секунд, прислушиваясь скорее не ушами, а тем внутренним чутьём, которое никогда не отключалось полностью, сколько бы щитов я ни возводил. Тишина. Плотная, глубокая, почти осязаемая. Он действительно спал. Его эмоциональный фон был приглушён, словно кто-то повернул ручку громкости на минимум, и теперь сочился сквозь закрытую дверь лишь лёгким, едва уловимым теплом.       Я прошёл дальше по коридору, заглядывая в камбуз.       Это помещение оказалось совсем крошечным, буквально закуток между жилой каютой и санузлом. Но, как и всё на этом маленьком корабле, оно было организовано с угрюмой, практичной функциональностью. Вдоль одной стены тянулась узкая столешница из тёмного композитного материала, в которую были врезаны нагревательная панель для пайков и небольшой синтезатор воды. Над столешницей висело несколько закрытых шкафчиков с маркировкой на турианском — я разобрал только базовые иероглифы, обозначающие «еда» и «вода». У противоположной стены стоял откидной столик и одноместное кресло, явно переделанное из стандартного пилотского сиденья. В углу, под потолком, тихо гудел небольшой холодильный агрегат.       Я провёл пальцами по столешнице. Чисто. Ни крошки, ни жирного пятна, ни следа пролитой жидкости. Ромус либо почти не пользовался камбузом, предпочитая есть прямо в рубке или каюте, либо был патологически аккуратен. Учитывая всё, что я успел о нём узнать и увидеть, второе казалось более вероятным. Его бытовая жизнь была подчинена порядку - жёсткому, почти ритуальному.       Я открыл шкафчик с маркировкой «еда». Внутри, разложенные ровными рядами, лежали стандартные турианские пайки: герметичные пакеты серо-синего цвета с белыми этикетками. Я взял один, повертел в руках. Декстро-аминокислотная основа. Для меня, как и для любого другого человека, эта еда была не просто бесполезна - она была опасна. Моя пищеварительная система, построенная на лево-аминокислотах, просто не смогла бы расщепить эти белки, а некоторые соединения могли вызвать серьёзную аллергическую реакцию. Ромус наверняка знал об этом. Интересно, он запасся человеческой едой или предполагал, что я сам позабочусь о своём пропитании?       Я закрыл шкафчик и открыл соседний. Здесь обнаружились упаковки с водой и несколько флаконов с какими-то турианскими пищевыми добавками. Ничего пригодного для человека.       Впрочем, я был готов к такому повороту. В моём рюкзаке, оставшемся в рубке, лежал запас универсальных пайков на несколько недель, а также компактный фильтр для воды. Привычка путешествовать налегке и не зависеть от других выработалась у меня задолго до того, как я ступил на борт «Блудного». Ещё одно наследие «Солитёра»: нас учили выживать в любых условиях, с минимумом ресурсов, без поддержки извне.       Идеальное оружие не должно нуждаться в тыловом обеспечении.       Я закрыл шкафчик и вышел из камбуза обратно в коридор. Дальше я решил отправиться обратно в рубку. Но прежде чем идти туда, я остановился и прислушался. Не к звукам корабля. К тому, что происходило за моими ментальными щитами.       Ромус всё ещё спал. Его эмоциональный фон оставался ровным и приглушённым, но в нём появилось что-то новое. Слабое, едва различимое, словно шёпот на грани слышимости. Я не стал вслушиваться глубже, не стал опускать щиты. Я дал слово. Но даже сквозь барьеры я чувствовал: ему снилось что-то неспокойное. Не кошмар, нет. Скорее, тревожное воспоминание, которое не желало отпускать даже во сне.       Я постоял так ещё несколько секунд, потом медленно выдохнул и направился в сторону рубки. Я вернулся обратно, сел во второе кресло и уставился в иллюминатор. Звёзды медленно плыли мимо, такие же далёкие и равнодушные, как всегда. До Лесусса ещё много циклов пути.       Я закрыл глаза и снова сосредоточился на дыхании. Вдох. Задержка. Выдох. Задержка. Ментальные щиты держались ровно, отсекая лишний шум. Просто сидел, дышал и ждал, когда мой угрюмый пилот проснётся и снова наполнит корабль своим тяжёлым, гулким присутствием.       Остаётся лишь надеяться, что этот турианец сможет помочь мне добраться до назначенного места встречи раньше, чем до нас доберётся моя мать.