Теория безопасного расстояния

      Торопливое утро словно сменялось картинками из комикса: долгая трель будильника, которая постоянно откладывалась, нежеланный подъем, умывание и осознание того, что критически опаздываешь на пару. Только, когда Макс взглянул на время, сон как рукой сняло, потому что он опаздывал уже на пять минут. К слову, он еще даже не вышел из общаги и стоял посреди комнаты в одних трусах.              Наспех собирая рюкзак, Гуф выполнял еще несколько дел одновременно: причесывался, перекусывал сэндвичем и пытался застегнуть ремень. После всего он попрощался с ребятами, которым сегодня нужно было ко второй паре – завидовал ужасно – и выбежал из общаги, не забыв захватить с собой скейт.              Жаль, что на этот раз Максу придется сидеть на паре одному: начались профильные предметы, – но в этом семестре у них все равно полно совместных пар, что хоть как-то радовало.       

***

             Массивная дверь лектория щелкнула за его спиной слишком громко. Макс замер на верхней ступеньке, тяжело дыша. Рюкзак постоянно сползал с плеча, футболка прилипла к спине от полупробежки и полу-езды через весь кампус. Тридцать минут опоздания. Он перепутал корпуса, свернул не туда у научного блока и, в итоге, бежал так, будто за ним гналась стая диких собак. Двести пар глаз одновременно повернулись к нему. Шепот смолк, стало до неловкого тихо. Ну и зачем так приковывать его вниманием?              Гуф быстро нашел свободное место в шестом ряду, у прохода. Сделал осторожный шаг вниз по деревянной лестнице, стараясь стать невидимым, лишь бы сесть побыстрее.              – Вы.              Строгий голос не был громким. Огромная аудитория позволяла не напрягать связки. Макс внезапно остановился. Поднял голову.              Девушка за кафедрой поправила очки. Приталенный пиджак, осанка безупречная, взгляд фиксировал каждую деталь. Она смотрела на него словно заглядывала в душу, читая его по буквам как открытую книгу.              – Вы опоздали.              – Пробки, – соврал Макс, еще не до конца восстановив дыхание. – И.. ээ.. не тот корпус.              – Тридцать минут, – поправила она. – Как вас зовут?              – Макс, – молчание и осознание недосказанности, – Максвелл Гуф. Второй курс, криминалистика.              Она удерживала взгляд. Давила. Изучала и анализировала.              – Где вы были в восемь тридцать, Максвелл Гуф?              – Все еще в кровати, судя по всему, – вырвалось у него, и он тут же поморщился, – То есть… выходил из общаги.              Макс понял, что ей врать не стоит. Тем более он находиться на предмете по психологии. Она уже давно раскусила его наглую и самоуверенную ложь.              – А в восемь сорок?              – Понимал, что ошибся аудиторией. Потом бежал в другой корпус через площадь. Дважды.              Уголок ее губ едва дрогнул. Она помечала в уме то, что ей действительно надо было.              – Вы честно признаете ошибку, но сразу переводите фокус на внешние обстоятельства. Корпус. Расстояние. Расписание, – она слегка наклонила голову. – Почему вы думаете, что это важно?              Макс переступил с ноги на ногу, задумался.              – Потому что это правда? Я не планировал опаздывать. Просто… так вышло, – он пожал плечами, используя типичную отговорку.              – Люди редко опаздывают специально, – сказала преподаватель ровно. – Они опаздывают, потому что недооценивают время. Или переоценивают себя. Или избегают того, что их ждет. Что из этого про вас?              Вопрос повис в воздухе. Слишком личный для первого занятия. Слишком точный, чтобы быть случайным. Макс встретил ее взгляд. Не отвел.              – Недооценил дорогу. Больше не повторится.              Она выдержала паузу, понимая, что с него хватит. Затем кивнула. Ее дело было сделано.              – Хорошо. Пунктуальность – это не про правила, Максвелл. Это про уважение. К материалу. К людям, которые уже здесь. К преподавателю. К самому себе, в конце концов. Место в этом зале вы сохраните ровно до тех пор, пока об этом помните.              Она не повышала голос. Не было нужды. Предупреждение прозвучало четко. Преподаватель ясно дала понять, какое она занимает здесь место, и кто такие здесь студенты.              – Садитесь.              Макс выдохнул, наконец позволяя плечам опуститься. Прошел к нужному ряду, мягко уронив рюкзак на пол. Скользнул на место, открыл тетрадь, пока сердце в груди пыталось восстановить прежний ритм.              – Итак, – голос преподавательницы снова зазвучал над залом, гладкий и невозмутимый. – Продолжаем первую тему курса «Юридическая психология и допрос»: как правильно слушать, – она акцентировала на этом особое внимание специально для опоздавших. – Не только то, что сказано. Но и то, что осталось за кадром…              Пока его отчитывали как взрослого ребенка в форме допроса, Гуф чувствовал на себе море взглядов, прилив адреналина и больше думал над тем, какие вопросы ему задают и как правильно на них ответить, чтобы не позориться. Большего он не замечал. Хоть ему и не привыкать быть в центре внимания, но не позориться же в первый, мать его, учебный день?              Кажется, он даже не знал ее имени. Нужно было заранее посмотреть в расписании фамилию лектора. А вдруг бы спросила? Может, понимала, что он не знает, поэтому помиловала…              Теперь, когда преподаватель изредка поглядывала на свои записанные материалы и потеряла взглядом Макса, тот смог поднять глаза, чтобы наконец рассмотреть ее внимательней.              Густые объемные блондинистые волосы, уложенные в высокий хвост. Толстая оправа очков, напоминающих лисий взгляд. Легкий, но заметный из-за хайлайтера, макияж. Все в ней склоняло к образу типичной строгой училки. Возможно, из-за молодого возраста, по сравнению с большинством преподавателей, она старалась себя вести так, чтобы сразу заиметь авторитет, а не быть очередной целью насмешек у студентов. Вот только единицы с обделенной черепной коробкой, которые будут над ней издеваться, все равно найдутся. Так всегда было и будет.              Теперь он знает, как ее зовут. Посмотрел в электронном расписании. Шарлотта Беннет. Мисс Беннет. Преподаватель по первому профильному предмету в первый учебный день, на который он опоздал. Замечательно. Как встретишь год, так его и проведешь, верно? Макс надеется, что это не касается нового учебного года.              Восстанавливая сердцебиение, Гуф решил начать слушать лекцию, хотя теперь ее голос, любое изменение тона, ассоциировался с нравоучениями и упреками из-за недавнего казуса. Казалось, не туда взглянет, и она сразу поймет, что он не слушает материал.              И все же, краем глаза, Макс оглядывал аудиторию, своих одногруппников и незнакомых студентов. Наверное, это были смежные с ним группы. Но тут он заметил знакомую прямую спину, которая в прошлом году вечно мозолила ему глаза, в третьем ряду. Он точно его ни с кем не перепутает.              Бредли. Тот, казалось, даже не повернулся на Макса в момент, когда для остальных он был главным героем сегодняшнего шоу, ведь сразу бы узнал того в лицо. Бредли сидел в пяти метрах одиночества, окруженный учебником по психологии, тетрадью и ноутбуком. Его плечи были напряжены по непонятной причине. Что он тут делает на четвертом курсе? Неужели следит за ним? Хочет снова быть занозой в заднице?              Макс отвернул взгляд от него, взял ручку в руки, и старался не думать об Апперкрасте, а полноценно влиться в учебный процесс и послушать лекцию, чтобы не отставать от темпа профильного курса. Хотя бы с первого учебного дня.       

***

             Тишина постепенно сменялась нарастающим шумом от разговоров, шелестом закрывающихся тетрадей и учебников и шуршанием сумок и рюкзаков. Как только преподаватель дала команду об окончании занятия, все, как дрессированные, стали собираться. Не удивительно, это ведь первый учебный день. Скоро все снова будут шуметь во время пар, уходить, когда хотят, а может, и вовсе не приходить.              Макс, наученный опытом первого курса, решил не толпиться в лестничном пространстве и подождать, пока станет дышать свободнее. Это все на время, пока студенты не разбегутся кто куда по разным причинам: работа, академ, обычные пропуски. Ожидая, Гуф собирал принадлежности со стола, да только отвлекся на уведомление телефона.              Его друзья написали, что уже в универе и ждут возле следующей по расписанию аудитории. Макс невольно улыбнулся. Ну, теперь, однозначно, будет не так скучно сидеть на занятиях. Хотя и баловаться они не собираются – сама энергетика в близком кругу достаточно приятная. У них все было просто: шутки, общие темы, предсказуемость. Никаких подводных камней.              Внезапно, сидя в проходе, Гуф стал свидетелем непредвиденных обстоятельств. Кто-то в толпе на выход из аудитории пихнул Бредли, спокойно поднимающегося по лестнице в едином потоке студентов. Случайно или специально – Макс не заметил. Он только поворачивал голову в тот момент, когда Апперкраста, падающего назад, следующим действием оттолкнули в бок, прямо в приколоченную трибуну, где сидел Макс. Многие замерли.              Послышалось болезненное шипение буквально в нескольких сантиметрах от Гуфа. Тетради и учебники – те, что в сумке Бредли и те, что на столе Макса – полетели на пол. Самым громким было падение ноутбука, защищенного лишь толстой тканью сумки.              Макс сидел с распахнутыми от удивления глазами, пока перед ним на парте невольно развалился Апперкраст с мучительным видом. Кажется, тот ужасно больно ударился ребрами о край деревянной трибуны.              Они на секунду взглянули друг на друга, Бредли прикрыл глаза, а после послышалось грозное, сквозь зубы сказанное предупреждение:              – Если на ноутбуке будет хоть одна царапина, вы за это заплатите.              В его голосе звенела та самая сталь, от которой в прошлом у всех холодела кровь. Но теперь в этой стали не было угрозы. Была усталость.              Бредли медленно выпрямился, одной рукой опираясь о край деревянной трибуны, другой инстинктивно прижимаясь к ушибленному боку. Он даже не посмотрел в сторону, откуда доносились приглушенные смешки студентов. Вместо этого он перевел взгляд на разбросанные по полу тетради и, морщась в надежде, чтобы ноутбук не пострадал, осторожно поднял сумку. Внутри у гаджета оказалась чуть деформирована крышка в углу, а рабочее состояние еще предстоит оценить. Тяжело вздохнув, он стал собирать тетради с пола, с трудом сгибаясь. Каждое движение давалось ему с видимым усилием, но он не стонал, не жаловался, просто терпел.              Макс, до сих пор сидевший в оцепенении, тут же наклонился, чтобы помочь.              Не давая начаться новой перепалке, в ситуацию включилась Мисс Беннет. Цокот ее каблуков был ускоренным, становился громче, а значит, ближе. Затихнувшая толпа потихоньку рассасывалась, чтобы не встрять в неприятности, а обидчики не успели смыться, их окликнули:              – Вы, двое! – они остановились. – Я вас запомнила и доложу в деканат о том, что вы тут устроили.              – Да это случайность! Тут все толпились! – кто-то из них пытался оправдаться.              – Это не значит, что надо толкаться, – ее голос не дрогнул, не повысился, но отрезал любые попытки отмазаться, как ножом.              Пока преподаватель разбиралась с притеснителями, Бредли старался не обращать внимание на защиту в его сторону, хотя брови невольно хмурились. Он также не обращал внимание на Макса, который помогал ему собирать выпавшие принадлежности. Он будто выстроил вокруг себя невидимую стену, через которую не пропускал ни сочувствие, ни помощь.              Гуф находился в легком шоке от того, что только что произошло. Все было так стремительно и неожиданно, и он только сейчас задумался, была ли это все-таки случайность или намеренный буллинг? Даже спустя почти год? Тирания Апперкраста настолько въелась в этот колледж, что теперь от нее нет противоядия? Или… эхо его прошлого поведения вернулось к нему бумерангом, и теперь он платил за старые грехи? Так и должно быть? Так ведь… честно?              Размышляя, Макс не заметил, как все вещи – и его, и Бредли – уже были собраны. Они поднялись на ноги, но привычной благодарность в таких событиях Гуф не услышал. Хотя можно ли в данном инциденте вообще что-то требовать от него?              – Ты.. сильно ушибся? – решил позаботиться Макс, снова разбавить тишину как и всегда.              Наводя порядок в сумке, Апперкраст молчал, даже бровью не повел, будто никто и не пытался с ним заговорить.              Макс напрягся, наступало раздражение, но он все-таки услышал ответ:              – Жить буду, – кратко, в стиле Апперкраста, но еще вполне себе по сравнению с вечным молчанием.              Бредли даже не поднял на него глаз. Он лишь резким движением закинул сумку на плечо, стараясь не морщиться от боли в боку, и направился к выходу. Ни «спасибо». Ни кивка. Просто тяжелая дверь аудитории, которая захлопнулась, казалось, прямо перед его носом. И вместе с этим оборвалась очередная попытка контакта.              Да почему он вообще с ним любезничает?              Макс проводил его взглядом, чувствуя, как внутри снова закипает смесь раздражения и какого-то необъяснимого чувства. Это была не жалость, но точно то, что он не мог игнорировать. Вроде помог, а вроде даже и не стоило – казалось Максу. Но чувство справедливости в нем часто было сильнее.              Бредли даже не стал разбираться с обидчиками, когда как Мисс Беннет уже взяла их на карандаш как особо инициативных в любых вопросах. Она заставила их вечером помочь работникам библиотеки и предупредила, что именно там они смогут подготовиться к индивидуальной для них контрольной с заданиями повышенного уровня сложности по ее предмету на следующем занятии. На минуточку, сегодня первое сентября и первая пара по этому предмету. Справедлив ли приговор? Ну, умнее будут точно.              Но Макса заинтересовало то, почему Бредли просто ушел. Сначала пригрозил в своей привычной манере, собрал вещи и молча пропал. Никаких разборок. Без суда и следствия!              Гордость? Если бы так, то наоборот, Апперкраст бы поднял всех на уши, чтобы очистить свое доброе имя и наказать «преступников». Упрямство? Скорее желание не показывать слабость, не быть уязвимым. В прочем, в этом он был хорош. Макс действительно никогда не видел его таким.              Но сейчас все выглядит максимально странно. По-другому. Нет больше того ощущения мерзости, исходящего от Бредли. Он, скорее, веял… спокойствием. Но это было не спокойствие человека, который обрел гармонию. Это было словно тишина после долгой бури: усталая, вынужденная, почти покорная. Словно он просто перестал тратить силы на то, чтобы казаться тем, кем его все привыкли видеть. И именно это – отсутствие привычной брони, готовность просто принять удар и уйти – заставило Макса впервые задуматься: а что, если год назад изменилась не только репутация Апперкраста, но и он сам?       

***

             – С легким паром, – бодро встретил Бобби своего товарища, только что вернувшегося с душа.              Макс закрыл за собой дверь, отрезав коридорный шум, а другой рукой вытирал махровым полотенцем влажную макушку. Комната наполнилась свежим запахом мужского геля для душа. Гуф взглянул на друга, который, кажется, еще секунду назад безучастно залипал в телефоне, а теперь пялил на него во все тридцать два зуба.              – Только первый день, а ты уже что-то выпрашиваешь, – Макс усмехнулся, мгновенно считывая этот взгляд.              Он знал эту мимику наизусть: так Бобби смотрел, когда ему срочно нужны были деньги, сигареты или конспект.              Роберт хмыкнул, ничуть не смущаясь, что его так быстро раскусили.              – Да я сегодня прослушал всю лекцию по экологии, только в конце услышал, что она будет конспекты проверять каждую пару. Дашь списать? – он вытянул руку в умоляющем жесте. – Ты же знаешь, у Пи-Джея почерк как у психбольного. А у тебя – то, что надо! – его лесть не знает границ.              По-доброму закатывая глаза, Макс усмехнулся неизменчивому поведению своего друга. Как хорошо, что Пи-Джей сейчас на свидании с девушкой, которую не видел почти две недели, иначе эти слова посеяли бы детский раздор и мини-войну.              – Да бери, – легко ответил Гуф, для него это было привычным делом. – В рюкзаке.              – Партия гордиться тобой.              Пока Роберт тянется к названному черному портфелю около чужой кровати, Макс повесил полотенце сушиться на дверцу шкафа. Занимаясь обычной рутиной после душа, он нисколько не переживал и не думал, что что-то может случиться. Ведь нет ничего такого в том, что Бобби наугад вытащит любую тетрадь. Ничего страшного, что это тетрадь могла оказаться по другому предмету – можно попытаться еще раз и взять другую.              Но когда глаза, скрытые черными очками, подольше задержались на тексте, а едва видимые брови нахмурились, напряжение в комнате постепенно нарастало, тяжелое и неестественное. Там должно быть всего лишь название предмета и обычный конспект первой лекции. Почему Боб вдруг так затих и внимательно изучает содержимое? Для него это было действительно странно. Он лекцию-то не слушал, тут вдруг ему дико захотелось не просто втупую списать, а еще и почитать конспект.              Бобби не просто смотрел. Он впитывал. Листал обратно. Перечитывал. Тело напряглось, словно он наткнулся на что-то запретное. Макс замер, задержал взгляд на молчаливом друге. Может, он какие-то свои личные заметки оставил? Да нет, не мог, ничего такого сегодня не было.              – Бобби, – позвал Гуф, и в этой тишине его голос показался ему слишком громким, – ты читать разучился за лето?              Тот не сразу ответил. Даже не шелохнулся. Только пальцы сжали края тетради сильнее. Все еще читал, хотя за очками не видно, как зрачки бегло перемещаются по строкам.              Прошла целая вечность, прежде чем на долгожданный вопрос Макса ответили:              – Слушай, – озадачено прозвучал голос Роберта, – это, кажется, не твое.              Макс нахмурился. Причина молчания стала ясна, но от этого внутри не полегчало. Бобби не просто читал. Он пожирал строки, жадно, не отрываясь ни на секунду, словно боялся, что текст исчезнет. Еще ни один учебник, ни одна шпаргалка не вызывала у него такого странного, почти хищного интереса как то, о чем Гуф даже не подозревал. Долгие попытки осознания, а Боб уже переворачивает страницу.              Внезапно Макса как током ударило. Воспоминания об утреннем инциденте в аудитории нахлынули ледяной волной. Удар. Рассыпанные тетради. Холодный ответ. Логическая цепочка сложилась в голове с пугающей ясностью, и в считанные секунды он выхватил тетрадь в темно-синей обложке из рук уже возмущенного друга.              – Эй! Такой контент отобрал, – вскакивая с кровати, Бобби потянулся обратно за чтивом, встречаясь с предупреждающим взглядом.              Макс отпихнул друга обратно, и тот покорно сел с кислой миной на лице.              – Это чужая вещь. Что тебя могло так заинтересовать?              – Как минимум, то, почему она у тебя, – скрещивая руки на груди, Бобби шел в наступление. – А еще, почему ты не делишься этим кладом? Колись, решил отыграться за прошлый год и за всех пострадавших от рук Апперкраста?              Макс моргнул. Слова не укладывались в голове. Искренне не понимая, о чем речь, Гуф растерянно наблюдал за другом, а после опустил взгляд на тетрадь. Твердая обложка. Аккуратный корешок. Никаких наклеек. Никаких следов. Обычная студенческая тетрадь. Что там могло быть такого, кроме обычных конспектов Бредли, что заставило Бобби прочитать больше страницы? Фразы Роберта не доходили до вполне ясного сознания Макса – был какой-то барьер, который препятствовал пониманию.              Наверное, то, что он сам не знал, что находиться в этой тетради.              – О чем ты вообще?              – Макс, ты че? – Бобби даже очки поправил, глядя на него как на сумасшедшего. – Ты даже не читал то, что украл? Думал, все работы за второй курс стырил? – он усмехнулся. – Это же не конспект. Это личный дневник Бредли Апперкраста! Точнее, то, что советуют психологи. Целый инструмент для манипуляции! Я не знаю, как ты его нашел, но…              Дальнейшие слова Роберта были фоновым шумом. Голос друга будто отдалился, обернулся ватным одеялом. В голове зазвенело. Тихо, настойчиво, как после резкого хлопка дверью в пустом помещении.              Макса снова пронзило осознание, острое, как осколок стекла. У него в руках не просто тетрадь, не просто конспект. Это были чужие мысли. То, что Бредли наверняка никогда не показал бы никому. А он, Макс Гуф, случайно унес это с собой. Он ведь не украл ее. Он просто перепутал тетради в суете. Но разве это меняло суть?              Внутри все похолодело. В пальцах вдруг ощущался не картон обложки, а тяжесть ответственности. И он знал одно: вернуть это будет сложнее, чем кажется.              – …там все: почему он ушел с колледжа, кто его бесит, как он себя чувствует. Целый архив слабостей! Золотая жила, Макс. Мы могли бы…              – Нет, – отрезал Макс.              Бобби замолчал, ошеломленно взглянул на друга.              – Мы не будем это читать. И тем более использовать. Случайно перепутали тетради.              Голос прозвучал глухо, но твердо. Он не поднял глаз словно все еще не был уверен в своем решение. Глубоко внутри он знал, что поступает правильно, но общество вокруг него… абсолютно все против бывшего тирана колледжа, желая отплатить сполна.              Но Макс ведь не такой, правда?              Бобби фыркнул, поправил очки, но отступил. Он знал этот тон. Спорить было бесполезно. Пока.              Прошла минута тишина, Гуф находился в раздумьях.              – Я.. пойду отнесу ее, – Макс чувствовал растерянность в своих действиях.              Он помедлил, прежде чем встать с кровати, затем сделал несколько быстрых шагов к двери, крепко держа тетрадь в руках. Казалось, что его мысли катались на американских горках: то вниз, то вверх.              И все же входная дверь распахнулась, и Гуф вышел в коридор, пустой и тихий. Как никак, еще даже пяти часов не было, а движ начинается под вечер, когда все возвращаются в комнаты. Макс шел и старательно игнорировал гул в голове. Он до сих пор не совсем осознавал, насколько близко поселился Апперкраст. Всего через одну дверь. Двадцать шагов.              В голове бились мысли. Бредли заслуживает этого? Или Макс просто боится прослыть слабаком?              Весь кампус ждал, что Бредли оступится. Все хотели увидеть, как мажор наконец получит по заслугам за прошлый год. И если Макс вернет тетрадь сейчас, он, по сути, выберет сторону тирана. Но разве он такой? Разве его принципы меняются от того, кто владелец дневника?              Он остановился у нужной двери. Коричневая краска, потертая ручка, табличка с номером. Все как у всех. Бредли не жил отдельно – он стал как все студенты. Интересно почему? Решил стать самостоятельным?              Макс поднял руку. Постучал один раз. Ждал. Тишина. Постучал снова, чуть громче.              – Бредли? – голос прозвучал неуверенно, растворившись в коридорной тишине.              Ничего. Ни шагов, ни вздоха, ни малейшего звука. Макс постоял еще несколько секунд, прислушиваясь к тишине. Может, у него еще пары? Или снова сидит в библиотеке? Или просто игнорирует? Но логично, что вечер только начинался – его могло не быть на месте.              Решив, что потерянное он отдаст завтра, Гуф повернулся обратно. Но внутри все равно сжимался тугой комок нерешительности. Что, если Бредли уже ищет ее? Что, если подумает, что это подстава? Что Макс намеренно украл ее? Он пошел назад, чувствуя, как каждый шаг дается тяжелее предыдущего.              Дверь в 312-ю поддалась без звука. Бобби уже лежал на кровати, уткнувшись носом в экран телефона. Услышав шаги, он даже не поднял головы.              – Ну что? – лениво протянул он. – Просрал наш шанс? Бредли там уже сидит и плачет в подушку?              Макс молча подошел к столу, почти бережно положил тетрадь на край.              – Его нет. Постучал, но никто не открыл. Отдам завтра на паре или по расписанию.              Бобби наконец оторвался от экрана с энтузиазмом. Поправил очки, ухмыльнулся той самой ухмылкой, которая обычно предвещала либо гениальный план, либо катастрофу. Он сцепил пальцы замком, оперевшись на колени, словно собирался профессионально что-то впаривать.              – Макс, ты серьезно? Сама вселенная подкинула нам козырь. Тип, который три года травил весь колледж, оставил нам в руки свои мозги на бумаге. И ты хочешь просто… вернуть ее? Как ангел-защитник?              – Он тоже человек, Бобби, – тихо отозвался Гуф, отводя взгляд. – Нам не следует знать, что там написано.              – Послушай. Я не предлагаю выкладывать это в сеть или шантажировать. Но хотя бы почитать. Узнать, с кем мы имеем дело, – Бобби встал с кровати, подошел ближе, оперся о стол. – Там самая первая запись после того, как он слился на домашнее. Это ключ, Макс. Ключ к тому, чтобы знать, чего нам стоит опасаться, будет ли он мстить нам и когда.              Макс промолчал. Внутри все сжалось. Он знал, что Бобби прав насчет одного: незнание действительно оставляет тебя беззащитным. Но цена этого знания…              – Дай хотя бы первую запись дочитать, – не унимался Зиммерусски. – Если там бред – закроем и вернем. Честное слово.              Макс все еще молчал, глядя на темно-синюю обложку. Она лежала как обвинение.              – Я уже почти дочитал до момента, когда… – вдруг хитро добавил Бобби, меняя тон на более мягкий, почти доверительный, – …там.. он пишет о тебе.              Гуф медленно поднял глаза.              – Обо мне? – переспросил он, голос дрогнул.              – Ну, не только. Обо всех, но про тебя в особенности. Это же ведь ты утер ему нос. Как ему не считать тебя своим заклятым врагом? – он видел сомнения друга. – Короче, если он пишет о тебе, значит, это уже не просто его личное. Это касается и тебя тоже. Значит, можно.              Логика была максимально кривой, натянутой, но в ней хватило крючка, чтобы зацепить Макса. Он посмотрел на тетрадь. Потом на Бобби. Потом снова на дневник.              – Ладно, – выдохнул он. – Только первую запись. Мы читаем до нас и сразу закрываем.              Бобби кивнул, устраиваясь поудобнее на краю его кровати. Макс взял тетрадь, сел рядом. Обложка была холодной, внутри почерк оказался ровным, почти каллиграфическим. Каждая буква стояла так, будто ее высекали, а не выводили ручкой.       

      14 октября. 21:47. Дом.

      

      Не верю, что докатился до этого. Дневник? Серьезно? Я всегда считал подобные вещи глупостью и уделом тех, кто не умеет держать эмоции при себе. Не понимаю, как исписывание ручки может мне помочь. Но психолог настояла. «Записывай. Анализируй. Это часть терапии».

      

      Сегодня был первый сеанс. Психолог спрашивала про «внутреннее напряжение» и «страх потери контроля». Я отвечал уклончиво. Она кивала, делала пометки. Все как по учебнику. Но я прекрасно знаю, зачем это на самом деле. Отец настоял. Он хочет вправить мне мозги. Отшлифовать появившиеся трещины. Чтобы я снова стал удобным, успешным, безупречным. Тем Апперкрастом, которым можно хвастаться перед друзьями. Но я всегда им был и все еще есть. Только отец считает, что я дал сбой.

      

      Сказал, что мне нужно «понять причины ухода». Я прекрасно знаю причину. Я не боюсь учиться. Я просто не собираюсь больше терпеть эту травлю. Когда ты проигрываешь, особенно на глазах у всего колледжа, люди мгновенно меняются. Те, кто вчера улыбался, просил советов и пожимал руку, сегодня шепчутся за спиной и отворачиваются. Я держал их рядом все три года, управлял, использовал для своей слаженной системы контроля. Для меня они были пешками. Удобными, предсказуемыми. Но после геймиады все рухнуло. Престиж, влияние, имидж – все испарилось за один день. Я потерял не только свое место. Я потерял роль, которую годами играл ради отца. Роль идеального наследника, чтобы отец гордился, чтобы фамилия звучала. А вместо этого я получил домашнее обучение, психолога, который смотрит на меня как на свой годовой отпуск, и пустой дом, где белые стены напоминают психлечебницу.

             Строки, написанные в начале, ложились ровно, с четким интервалами. Но уже к середине буквы начинали сбиваться, наклон меняться, а нажим ручки давил так сильно, что бумага местами слегка прорывалась.       

      И все из-за Макса Гуфа и его шайки балбесов. Они победили честно, без хитрости, без планов. Они и капли не постарались также, как я. Они.. простые. Как они могут быть лучше меня? Они выставили меня шутом перед всем колледжем. Они смотрели на меня с презрением, хотя это должен был делать я. Они думают, что я сдамся? Что спрячусь и позволю им дальше надо мной издеваться? Нет. Я не из тех, кто глотает обиду и делает вид, что ничего не было.

      

      Я обязательно отомщу. Не ради спорта, а чтобы каждый, кто участвовал в этой травле или просто молча наблюдал, почувствовал, каково это – потерять все, что считал своим. Гуф думает, что он герой справедливости? Что он крутой? Что он сделал что-то важное? Что смог меня победить? Он просто помеха, которую нужно устранить.

      

      Я верну свое место в колледже. Верну свое имя. Заставлю их всех пожалеть, что они вообще посмели поднять на меня глаза. Никто не смеет издеваться над Апперкрастом. Никто. Я найду способ. Я сделаю так, чтобы они пожалели. Все они заплатят за то, что сделали. За все.

      

      Довольно

             Последние фразы были написаны наспех, слова слипались, знаки препинания ставились хаотично. Словно рука сама не могла удержать бешеный ритм мыслей.              Глаза скользили по строкам. Макс перечитывал абзац за абзацем, и внутри разрасталось странное чувство. Это были не просто заметки прошедших дней. Это было… вывернутое наизнанку сознание. В каждом слове сквозила холодная, расчетливая ярость, желание вернуть утраченный контроль любой ценой. Макс видел здесь не только угрозы, но и отчаянную попытку склеить разбитый имидж, который Бредли считал своим единственным достоинством. Ему вдруг стало физически не по себе от осознания: за этими гневными строками стоял человек, преданный собственным окружением и опозоренный на глазах у всех, а вместо поддержки получил изоляцию и личного психолога.              Макс впитывал каждое слово о вынужденных сеансах, и картинка в голове складывалась пугающе четко. Травля, о которой писал Бредли, перестала казаться Максу случайной и справедливой расплатой за прошлые грехи. Тот не просто проиграл соревнования. Он потерял смысл жизни. И теперь, вернувшись в колледж, он не собирался просто учиться. Он собирался выживать. И мстить.              Раньше Макс думал, что все, что произошло на геймиаде, было просто справедливым возмездием. Бредли сам вырыл яму, сам в нее упал. Но в этих строках не было раскаяния или понимания. Была только глухая, загнанная в угол ярость и ощущение, что его не просто победили – его сломали системой, которую он сам же и выстраивал.              Макс внезапно понял, почему Апперкраст выглядел таким усердным в библиотеке и таким терпеливым на лестнице. Это была не просто гордость. Это была попытка удержать рассыпающийся мир, который рухнул в один день.              Мысли о мести не укладывались в голове. Слова не звучали как пустые угрозы. Это звучало как план человека, который привык просчитывать ходы наперед. Стоило ли ждать этого в ближайшем будущем? Значит ли это, что этот год не будет тихим? Что каждый их взгляд в коридоре, каждое случайное пересечение в библиотеке или на скейтпарке будет частью невидимой игры? Раньше Макс надеялся, что все уляжется, что Бредли просто отсидит последний год и исчезнет. Но дневник кричал об обратном. Это была стратегия выживания. И Макс, со своей компанией, стал в ней главной помехой.              И тут же подступила отрезвляющая мысль: а может, правильно, что они стали читать? Если бы он сейчас просто вернул тетрадь, он бы так и остался в сладком неведении, надеясь на лучшее, пока опасность не ударит в спину. Информация – это щит. Знать, что тебя ждут подвохи, – значит, быть готовым. Но какой ценой? Ценой нарушения чужой границы, ценой этого липкого чувства вины, которое теперь поселилось где-то под ребрами?              Он вдруг подумал оставить тетрадь у себя, знать наперед, где ждать удар, и быть готовым. Логично и безопасно. Именно так поступил бы любой, оказавшись на его месте. Именно так поступил бы сам Бредли.              Но челюсть Макса невольно сжалась. Если он оставит ее, сам втянется в его игру. Он не хочет давать ему идеальный повод считать его врагом. Гуф станет таким же, как Бредли тогда. Он не будет играть по этим правилам. Вернуть дневник – это не наивность и не слабость. Это выбор. Макс не станет использовать его личные границы как средство безопасности. Он не опустится до уровня шантажа. Если Гуф отдаст ее честно, у Бредли не возникнет повода для агрессии.               Он выбрал мораль не потому, что боялся оступиться, а потому, что это был его способ удержать контроль над ситуацией. Макс никогда не жульничал: ни тогда, ни сейчас.              – Дальше, – тихо подтолкнул Бобби.              – Хватит, – резко сказал Макс, захлопывая тетрадь, что прозвучало как выстрел. – Все. Этого достаточно. Дальше точно нельзя.              Роберт нахмурился.              – Да ладно, Макс. Там дальше самое интересное начинается. Как он планирует мстить, как…              – Я сказал, хватит.              Голос Макса не дрогнул. Он встал.              – Мы не имеем права. Это его личная жизнь. Мы не судьи и не палачи.              Бобби помолчал, изучая его лицо. Потом медленно кивнул, отступая.              – Как скажешь. Только потом не ной, когда у тебя в спине внезапно окажется нож с запиской «Я вернулся, чтобы отомстить».              Макс не ответил. Он молча сунул тетрадь в карман рюкзака. Он застегнул молнию, но ощущение чужого присутствия внутри сумки никуда не делось. Чувство вины, смешанное с будущими опасениями, разлилось по груди. Он сделал все неправильно. И в то же время – все правильно. И от этого двойного дна стало тошно.              Он снова сел на кровать, задумался. За одной комнатой жил человек, чьи мысли теперь лежали в его рюкзаке. И Макс еще не знал, что это только начало. Знал только одно: завтра, когда будет искать Бредли в кампусе, ему придется смотреть ему в глаза. Не как знакомый, не как студент, а как человек, который переступил черту, который знает больше, чем следовало. Даже если не специально. И теперь должен будет это исправить.              Макс опасался. Реакции Бредли. Того, что будет дальше. Ожидал подвоха и чувствовал легкую паранойю.              А пока в комнате стояла тяжелая, звенящая тишина. И только тиканье настенных часов отсчитывало секунды до утра, когда ему придется сделать первый шаг.