Эмуна

в чужих, обтянутых нежнейшим шелком фонтейновских перчаток, лениво отсвечивая лазурным боком, из стороны в сторону перекатывался реагент. туда-сюда. словно бы вторя огромному циферблату над камином – маятник ходиков умиротворенно покачивался, нарушая хрупкую тишину едва уловимым звуком. тени от керосиновых ламп безобразными кляксами ложились на облупившиеся стены, неловко прикрытые сотнями и тысячами записей, чертежей, рисунков. в миниатюрном окне, зашторенным наспех тяжелой тканью, едва углядывался бледный лик полумесяца, скрытый за еловыми лапами. где-то там, в ночной нише, послышался мягкий, флейтовый звук – это серая неясыть вышла на прогулку за ужином. предвестник чуть склоняется в сторону, собираясь отставить забавную игрушку на столик – для этого приходится подвинуть целый склад тлеющих окурков и переполненную пепельницу. брезгливо поведя кистью руки, отряхивая ее от невидимых нечистот, он все же опускает колбу. оборачивается через плечо пушистого ворота шубы (он не собирался здесь задерживаться надолго), стремясь поймать взгляд чужой тени. а тот все что-то возится да хлопочет, внимания не обращая и вовсе. да так, что ни звука не услышишь от этих суетливых копошений. но он-то не бестолочь – чувствует, что все это показное, специально для него разводимый цирк. в каждом движении дюжих рук то и дело проскальзывает раздражение, а вспыльчивость мажет алыми глазами по бесконечным шестеренкам, механизмам, беспорядочно разбросанным по столу. игра в молчанку длилась уже несколько недель – он и не думал считать, сколько времени прошло с того диалога, который теперь невидимой дымкой висел между ними. они продолжали проводить время в обществе друг друга, но больше не было тех жгучих касаний, что расплавляли кожу вплоть до внутренностей. не было острых когтей, расцарапывающих до красочных синяков на бедрах и ниже. не было ровным счетом ничего. он недовольно закусывает губу – нет, он не скучает по опаляющему дыханию где-то в районе шейной выемки. любуется. не знает, что вынуждает каждый вечер участливо выдыхать едкий дым сигарет куда-то в сторону непутевого доктора, молча изучая очередной экономический трактат. будто бы клубы ядовитого пара могут заменить простой человеческий язык. наверное, он и правда слеп. да так, что даже самый грамотный офтальмолог разведет руками. здесь не помогут капли, не помогут качественные линзы на заказ из далекого фонтейна – проблема кроется намного глубже, путаясь между истлевающих от тонких сигарет легких, застревая противным комком в горле, оседая невысказанным на лживом языке. болезнь, а это именно она, незаметно выкашивает всю его тщедушную гордость. закуривает, разрезая тишину приглушенным треском зажигалки. и все любуется, любуется, любуется. обводит острым взглядом точеную фигуру дотторе, которая в сигаретном дыме кажется совсем размытой. панталоне считает себя закостенелым эгоистом, не признающим не богов, не порядков. фатуи – лишь часть его благих замыслов по возвеличиванию культа имени самого себя. только вот на олимпе – этой горе, построенной на чужих костях и сонмище слез – одиноко. наверное, именно отшельничество в конечном итоге и свело их. поломанные, истерзанные крутыми поворотами судьбы, они цепко хватаются друг за друга, стараясь не свалиться с вершин собственных высот. девятый не верит не в богов, не в любовь, не в дружбу, но зато он верит в дотторе. слепо, словно котенок, цепляется за своего идола. потакает каждому шагу, оправдывая шестым чувством безумства и сумасбродство. если кто и способен коснуться лживого неба тейвата, то только второй. а он поднимет его, подбросит, если угодно, и будет надеяться, что бог не забудет о своем единственном последователе. он сталкивается с доктором взглядом, жеманно выпуская струйку улыбающимися губами. в полночной тьме глаз панталоне практически не видно, они слабо блестят золотисто-сиреневыми звездами. – и долго ты будешь на меня пялиться? раздражает. – хриплый, доводящий до мурашек по пудровой коже, голос эхом отскакивает от стен и множится по комнатушке. дотторе опирается обеими руками на стол, то ли презрительно, то ли недоуменно приподнимая бровь. плотная шуба предательски съезжает с плеча панталоне, падая куда-то на пестрый ковер. это чуть ли не одна из немногих фраз, неаккуратно брошенных за последние недели. и даже ее предвестник принимает с каким-то волнующим трепетом, но давит его на корню. кокетливое лицо обрамляет тень наигранного безразличия. однако и второй не бестолочь тоже, его таким трюком не проведешь. он все подмечает, видит и схватывает, выдавливая под острой маской кривую усмешку. получая в ответ только заинтересованный взгляд, доктор выходит из-за стола, делает пару шагов, выхватывая тонкую сигарету из утонченных пальцев. оценивающе разглядывает темный лоск кудрей, цепляясь взглядом за серебристую прядь. хмуро выдыхает дым в чужое лицо. мир никогда не отличался особой нежностью к дотторе. за свою весьма продолжительную жизнь он видел и искрящиеся факелы, и одиозную ненависть целых народов, и даже чистую зависть. в его игре не было место для людей и их желаний, были только нулевые гипотезы и острые скальпели. но среди всех криков, блядских матов и молебных слов были и чужие, мягкие ладони с черными накрашенными ногтями, которые раздирали спину до кровяных гематом. были и ласковые тонкие губы, невесомо касающиеся подбородка, и обсидиановые волосы, которые так приятно оттягивать в порыве страсти. он смотрит сверху вниз на фарфоровую куклу перед собой. совершенно детская прихоть – разделить вечность на двоих, не так ли? одному осталось максимум несколько десятков, а другому. . . чуть больше. на хрупком лице время уже точечным и легким касанием оставляло свой явственный след – паутинка морщинок расходилась едва проглядываемыми линиями около глаз и носогубной складки. доктор не верит не в желания, не в архонтов, не в надежду, но зато он верит в панталоне. пагубно доверяет теплоте чужого тела, милости речей, неге бархатистого голоса. у второго предвестника за плечами только выплескивающаяся через край боль, горечь и ярость. ему нечего предложить в ответ – только вечность. но кто же ожидал отказа? у дотторе снова начинает болеть голова. – ты нервничаешь. – внезапно размышления прерываются тихим, жантильным голосом. слова то ли бьют набатом, то ли растекаются сладкой патокой – доктор еще не понял. он тушит окурок прямо о роскошную обивку дивана и выбрасывает в переполненную пепельницу, насмешливо наблюдая за скорчившимся лицом девятого. мужчина наклоняется, хищной птицей нависая над регратором. острый конец маски царапает изнеженную кожу, оставляя кровоточащую линию на скуле. впрочем, он тут же сам ее слизывает. все-то этот блядский банкир видит, ничего не скрыть от его блестящих линз. дотторе никогда не отличался особой выдержкой, а рядом с ним – особенно. когда они были вместе, все вокруг меркло и сужалось в поразительно маленькую область до чужого тела напротив. у второго предвестника вера проходит по тонкой грани одержимости, как реагент, перетекая туда-сюда. из стороны в сторону. из них двух настоящий эгоист – это он, доктор, который, словно безумный пес, откусит руку любому, кто дотронется до обсидианового камня. слишком уж долго он блуждал во тьме, чтобы за просто так отдать источник нежности. это его честно выигранный приз в лотерее, единственный за всю жизнь. даже если сам панталоне сопротивляется, не желает колоть противную сыворотку – он найдет другой выход для них. для самого себя в первую очередь. есть ли наказание страшнее, чем гулять еще миллионы лет по затворкам собственной мглы? регратор аккуратно снимает маску со своего собеседника, отбрасывая ее к упавшей шубе, прямо в ноги. хрустальные пальцы оглаживают чужие шрамы, легонько касаются лазурной серьги, зарываются в голубые вихри растрепанной головы, нежно оттягивают корни волос. дотторе, не разрывая зрительного контакта, мягко отстраняет ладони, стягивая с них роскошные перчатки. тишь комнаты прерывается оглушительным звоном – это перстни сыпятся на пол, укатываясь под стол, диван и бог весть куда еще. доктор целует яростно, больно, будто бы ему недостаточно лишь кусать чужие губы. словно он хочет всего его – от физической оболочки до внутренней. от этого осознания кружит голову, заставляя сильнее прижиматься всем телом. у панталоне в глазах пляшут уже не звезды, а самые настоящие черти. поэтому он расстроенно поджимает рот, когда второй отстраняется. –  у меня есть идея. – дотторе проходится языком по пересохшим губам, и девятый завороженно следит за этим движением, а потом безмозгло кивает, тянясь к лживому божеству. ночь скроет за тяжелой занавеской их пылкость и страсть. сохранит чужие желания, звонкие стоны и нервные признания в лунном свете. а на следующий день все возвратится на круги своя – бесконечная карусель светских раутов, экспериментов, банковских счетов. только вот через несколько месяцев три светоча будут переливаться радужной энергией так же, как и полумесяц в ночь примирения, и неведомо будет грешникам вокруг, что вовсе не богом он стать задумал. в хитрых золотисто-сиреневатых глазах он уже давно вышел за грань божественности. теперь осталось шагнуть в вечность, но прежде он преподнесет ее в подарок чужим изнеженным ласковым ладоням.