Самый темный грех

«Ты моя греховная исповедь.

Я одержим тобой…»

Falling In Reverse – God Is A Weapon

†

Утро в Риме всегда начиналось со звона колоколов. С первыми ударами над площадью и собором Святого Петра всходило солнце, храм наполнялся эхом древних молитв, шорохом шагов прихожан, паломников со всего мира и тем особенным благоговением, которое невозможно объяснить словами. Отец Ким Хонджун просыпался раньше солнца. Ему было 32 года, возраст, который для священника казался почти юностью. Потеряв всю семью при пожаре, в возрасте 20-ти лет, его душа металась в агонии и отчаянии, пока не нашла покой в храме, одним воскресным утром. С тех пор это место стало для него вторым домом. Многие в соборе святого Петра относились к нему с мягкой улыбкой. Он был слишком молод, слишком красив, с слишком живым взглядом для человека, посвятившего себя Богу. Но сам Хонджун никогда не сомневался в своем пути, он любил церковь и свою веру.  Хонджун любил запах ладана, въевшийся в стены векового собора. Любил холод мраморных полов, латинские песнопения, поднимающиеся под купол Микеланджело, будто сами ангелы подпевали хору. Любил свет свечей перед иконами, мерцающий золотом на ликах святых. Он не чувствовал себя одиноким в целом мире, когда находился здесь среди большого количества людей. И особенно он любил моменты перед службой. Сегодня он стоял перед высоким зеркалом в своей небольшой комнате при соборе, застегивая черную сутану. Ткань мягко ложилась по фигуре, подчеркивая его стройность. Поверх он надел белый римский воротничок. В этой одежде была строгая, простая, но все же своя определенная красота. Священник аккуратно поправил манжеты, провел пальцами по серебряному кресту на груди. Его черные волосы были тщательно уложены назад, открывая высокий лоб и тонкие черты лица. В отражении зеркала он выглядел почти слишком красивым для священника, и сам порой считал это своим испытанием. «Domine, dirige me/Господи, направь меня» - тихо произнес он на латыни перед выходом. За окнами уже наступал рассвет, когда Хонджун вошел в главный неф собора, огромные колонны встретили его привычной тишиной, солнечные лучи пробивались сквозь витражи, окрашивая мрамор. Под сводами висела почти священная тишина, уже собравшиеся на скамьях люди, ожидали начала мессы и именно тогда Хонджун впервые заметил его. Молодой мужчина стоял у самых последних скамей. Высокий, черноволосый, на вид чуть младше него, одетый в черное строгое пальто. Он стоял будто тень среди света, его лицо было почти нечеловечески красивым, острые скулы, пухлые губы, карие глаза, в которых почему-то отражалась, словно бесконечная печаль и усталость.  Но привлекло Хонджуна не это, а то, как этот человек смотрел, не на алтарь, крест или лики святых, а на самого Хонджуна. Этот взгляд был очень внимательным и сосредоточенным, будто человек пытался запомнить каждую его черту. Священник впервые видел этого прихожанина в их храме за все время своей работы.  Хонджун отвел глаза первым, но во время службы он несколько раз снова ловил на себе взгляд этого мужчины.  А после окончания мессы, когда остальные прихожане уже расходились, незнакомец тоже исчез. Но спустя неделю он появился снова, потом еще и еще. Через месяц, Хонджун уже невольно искал его среди прихожан. Тот всегда сидел на одном и том же месте, всегда в черной одежде, всегда с этим цепким взглядом, который Хонджуну даже начинал нравиться, но он старался гнать эти порочные мысли.  Этот мужчина не подходил к нему, не заговаривал с ним, только присутствовал, и почему-то этого присутствия становилось слишком много.

♱ ♱ ♱

Я помню тот день, когда впервые увидел его, священника Ким Хонджуна. Люди для меня всегда были одинаковыми. Они рождались, жили, боялись, любили, грешили, молились, умирали и все это повторялось бесконечно, как смена времен года. За века я перестал различать их лица. Было слишком много прощаний, последних вздохов, чужих глаз, полных ужаса перед тем, что ждет их за последней дверью. Я прихожу к ним не как спасение, не как божья кара, я собираю души назначенных, чье время подошло к концу, я - Ангел Смерти, мрачный жнец. Я дарю им последний поцелуй, которым пожинаю и забираю душу, я их последнее прикосновение и последний человек, которого они видят перед тем, как перестают быть людьми. Хотя я лишь имею облик человека, молодого мужчины, но не являюсь им на самом деле.  Иногда люди плакали, просили еще немного времени, цеплялись за меня так, будто я мог передумать, но я никогда не передумывал. Не потому что был жестоким, а потому что смерть не умеет быть жестокой, она просто есть и я ее посланник. Тот, кто собирает и провожает души, но не убивает людей напрямую. В разных религиях меня веками называли мрачным жнецом, ангелом смерти, Азраилом, но спустя время я решил дать себе еще одно имя - Сонхва, когда появляюсь среди живых людей. Я существовал так долго, что перестал считать годы, столетия. Империи рушились у меня на глазах, города сгорали и возрождались вновь, люди меняли языки, одежду, богов, но их страх перед концом всегда оставался одинаковым, даже спустя тысячи лет.  И среди всей этой бесконечности, самым страшным для меня было не только одиночество, но и пустота, я ничего не чувствовал. Ни радости, ни сожаления, ни любови, только мой бесконечный, вечный долг. Иногда мне казалось, что если разрезать мне грудь, внутри окажется не сердце, а холодный белый свет, и меня это устраивало, так действительно было проще существовать.  Пока однажды я не зашел в собор святого Петра в Риме. Вообще-то я пришел не к Хонджуну.  Но у смерти всегда есть причина прийти. Это была пожилая женщина Ванесса, тихая, благочестивая христианка, с натруженными от многолетней работы руками и четками для молитвы, которые она перебирала даже во сне. Ее время на земле подходило к концу. В тот день она сидела на одной из последних скамей и слушала утреннюю мессу, а я пришел за ее душой. Моя обычная работа, обычный день, в обычной вечности. А потом к алтарю вышел он - отец Ким Хонджун. Молодой священник в черной сутане с белым воротничком, с осанкой человека, который слишком рано научился нести чужую боль спокойно. Свет из витражей падал на его лицо, этот священник был красив. Но не красотой, которая цепляет взгляд, а красотой, которая будоражит. В нем было что-то неправильное для человека церкви, слишком живые глаза. Священники часто смотрят так, будто уже наполовину принадлежат небу. А Хонджун смотрел так, будто все еще очень принадлежал земле. В первый день, когда я увидел его, он говорил о прощении. О том, что Бог не требует совершенства, а просит только искренности, о том, что грех это не падение, а отказ подниматься, о том, что даже в самые темные минуты человек не остается один. Я помню, когда собор святого Петра только начинали строить, я слышал тысячи проповедей от других священников, на сотнях языков из уст людей куда старше, мудрее и святее, но почему-то именно слова Хонджуна заставили меня остановиться. Может быть потому, что он сам в них верил, по-настоящему и простому. Без какой-то показной святости, высокомерия или страха. Хонджун говорил о Боге так, будто знал, что тот умеет любить даже сломанных…даже таких, как я. Для меня это звучало воодушевляюще…но это было опасно. Я поймал себя на том, что смотрю не на умирающую женщину, за душой которой пришел, не на алтарь или распятие, а на него. На то, как он держит ладони, как опускает взгляд во время молитвы, мягко улыбается пожилым прихожанам, устало выдыхает, думая, что никто не видит. На человека, который посвятил себя Богу, молитвам, чужим грехам, страстям и страданиям, но сам был удивительно живым. Когда месса закончилась, Ванесса дойдя до дома, спокойно ушла со мной. Она не боялась, перед уходом она лишь улыбнулась мне и сказала: «Мне нравилось ходить в собор святого Петра, я рада, что успела побывать там сегодня в последний раз. У нашего молодого отца Кима доброе сердце…береги его, если это в твоих силах». Я тогда даже не смог ничего ответить, а лишь слегка кивнул, потому что впервые за долгую жизнь мне захотелось сделать именно это - сберечь, а не забирать. Поэтому я начал приходить в этот храм снова и снова. Сначала убеждал себя, что просто наблюдаю, чистый интерес и любопытство…слабость. Но очень быстро понял, что лгу сам себе. Я приходил ради Хонджуна, ради его голоса, ради его проповедей и напутственных слов, ради того, как он поправляет рукава перед началом службы, ради его тихого «Dominus vobiscum/Господь с Вами», ради того, как красиво он выглядит в черной сутане на фоне отливающим золотом алтаря. Я стоял в конце зала и думал, что, возможно, именно так люди и начинают верить в любовь и чудеса. Когда вдруг неожиданно встречают одного-единственного человека, рядом с которым им впервые хочется остаться. Это напугало меня, потому что я не человек. Я не должен был любить, не должен был чувствовать, не должен был желать, не должен был завидовать смертным их короткой, несовершенной жизни. Но я завидовал, каждый раз, когда видел, как кто-то может коснуться руки Хонджуна, когда слышал, как прихожане называют его по имени. Когда понимал, что для всех остальных он часть их мира, а для меня он должен оставаться навсегда запретной границей. Я рука смерти, я несу конец, мои губы созданы для прощаний, а не для любви. И все же…каждый раз, когда Хонджун смотрел в мою сторону, мне казалось, что впервые за вечность у меня появилось настоящее сердце. Это было одновременно и самым ужасным, и самым прекрасным событием. Наверное, именно тогда я понял страшную истину, что я не просто влюбился в священника, а впервые в жизни - я захотел жить.

♱ ♱ ♱

День исповеди в соборе святого Петра всегда был особенным, исповедь принимали в конфессионале, деревянной исповедальне, разделенной решеткой, где грехи звучали тише самого шепота, но иногда тяжелее камня. Хонджун сидел внутри, в полумраке, перебирая пальцами четки. Снаружи тихо потрескивали свечи, один человек сменял другого. Их грехи были похожими: ложь, зависть, измены, страх, злость, уныние, слабость. Люди практически всегда боялись одного и того же. Когда очередной человек вошел в будку, отец Хонджун по привычке произнес: «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti/Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа» «Amen. Benedic mihi, Pater, quia peccavi/Аминь. Благослови меня, Отче, ибо я согрешил» - сказал бархатный, низкий голос. Хонджун слегка повернул голову и через решетку увидел знакомое лицо, он замер на секунду. «Это вы…я стал часто замечать вас на службах, как нового прихожанина» - сказал Хонджун в удивлении.  «Полагаю, теперь мне уже стоит представиться…меня зовут Сонхва» - мягко сказал мужчина. Даже его имя прозвучало красиво и Хонджун невольно крепче сжал четки. «Что привело вас на исповедь, Сонхва?» - спокойно спросил Хонджун. За деревянной решеткой повисла тишина, а потом Сонхва тихо усмехнулся, но без радости. «А если мои грехи нельзя отпустить?» - сказал он.  «Нет греха, который Господь не смог бы простить, его милосердие велико» - ответил Хонджун. «Даже если ты несешь людям смерть?» - сказал Сонхва. Хонджун слегка нахмурился: «Все мы так или иначе причастны к смерти, через поступки, через равнодушие, через слова. Но Господь смотрит не только на грех человека, он смотрит и на его сердце». «А если сердце впервые за очень долгое время захотело невозможного?» - голос Сонхва чуть охрип «Если человек полюбил то, что не должен любить?» «Любовь сама по себе не грех, грехом становится то, что мы делаем с ней» - Хонджун сглотнул. «А если сама любовь уже разрушение?» - спросил Сонхва.  «Тогда, возможно, это не разрушение, а правда, которой мы боимся» - тихо ответил Хонджун.  За решеткой послышался вдох: «Вы опасный человек, отец Ким» «Почему?» «Потому что заставляете хотеть остаться» - ответил Сонхва.  И прежде чем отец Хонджун успел что-то сказать, Сонхва поднялся и ушел, а у Хонджуна впервые за долгие годы дрожали руки после исповеди. С тех пор Сонхва приходил часто, даже слишком. Иногда только на службу, слушая проповеди Хонджуна и слушая песнопения церковного хора, эхом отдающимися от стен векового собора. Иногда только на исповедь или просто сидел в тишине на последней скамье, пока свечи догорали у алтаря.

♱ ♱ ♱

Вечерняя месса закончилась поздно, собор святого Петра постепенно пустел, шаги прихожан растворялись под сводами. Хонджун задержался у бокового нефа, поправляя книги на аналое, когда услышал знакомые шаги. Он уже начал узнавать их, это было опасно. «Вы всегда уходите последним?» - негромко спросил Сонхва. Хонджун обернулся, на Сонхва было новое черное пальто, спокойный взгляд, руки в карманах, как всегда. И почему-то от этого привычного образа внутри снова что-то дрогнуло. «А вы всегда появляетесь тогда, когда я остаюсь один?» - вопросом на вопрос ответил Хонджун.  Сонхва чуть улыбнулся: «Возможно, мне нравится честность в атмосфере пустых храмов» «Или вам просто нравится ставить священников в неловкое положение» - Хонджун закрыл молитвенник.  «И это тоже…» - сказал Сонхва, а потом спросил: «Скажите, отец…почему люди так боятся смерти?» Хонджун задумался: «Потому что смерть это неизвестность, а человек боится не самой боли, а того, чего не может понять» «Но ведь вера должна избавлять от этого страха?» - сказал Сонхва.  «Должна…» - ответил Хонджун.  «И избавляет?» Хонджун взглянул на распятие: «Иногда вера не убирает страх, она просто учит идти вперед вместе с ним» «Значит, даже священники ее боятся?» - Сонхва опустил взгляд. «Священники особенно…» - произнес Хонджун.  «Это неожиданно утешает» - усмехнулся Сонхва.  «Почему?» Сонхва посмотрел прямо на него: «Потому что для этого места, вы слишком похожи на живого человека, а не бесстрашного святого» Почему-то это прозвучало для Хонджуна, почти как комплимент.

♱ ♱ ♱

Исповедь в тот день закончилась раньше обычного. Хонджун уже собирался уходить, когда увидел Сонхва, сидящего на последней скамье. Мужчина не молился, просто смотрел на алтарь так, будто ждал ответа на вопрос, который не решался задать вслух. Хонджун подошел к нему сам: «Вы сегодня необычно тихий» - заметил священник.  Сонхва поднял голову: «А обычно я, значит, веду себя как проблема?» «Обычно вы…как испытание» - ответил Хонджун.  Сонхва широко улыбнулся: «Для вашей веры?» «Для моего терпения» «И кто побеждает?» - спросил Сонхва.  Хонджун хотел ответить сразу, но почему-то замялся: «Пока не уверен…» Сонхва промолчал и продолжил смотреть на алтарь.  «О чем вы думаете?» - спросил Хонджун, нарушив молчание.  Сонхва перевел взгляд на свечи: «О том, что люди всегда просят у Бога больше времени» «Это естественно…» «А если времени достаточно, но человек все равно не успевает сказать самое важное?» «Тогда, возможно, проблема не во времени, а в страхе сказать заветные слова» - ответил Хонджун.  «А если страх сильнее?» «Тогда все равно нужно говорить, чтобы потом не пожалеть об упущенной возможности» - сказал священник.  «Даже если после этого все изменится?» «Да…»  Сонхва медленно повернулся к нему и заглянул в глаза: «Вы снова даете очень опасные советы, отец Ким…» В его взгляде было что-то такое, от чего у Хонджуна внезапно пересохло в горле.

♱ ♱ ♱

Дождь в Риме всегда делал собор тише, в тот вечер капли мягко били по высоким окнам, а внутри пахло мокрым камнем и ладаном. Хонджун все еще сидел в исповедальне, хотя прихожан уже не осталось. Он знал, что ждет только одного определенно прихожанина, и ненавидел себя за это. Когда дверь открылась, он даже не удивился. «Благослови меня, Отче, ибо я согрешил» - голос Сонхва был низким и спокойным. «Ваши грехи становятся подозрительно регулярными, Сонхва» - сказал Хонджун.  «Боюсь, некоторые из них имеют привычку возвращаться» - ответил Сонхва.  «И что это за грех сегодня?» «Желание…» Пальцы Хонджуна замерли на четках: «Желание чего?» «Человека…» - честно ответил Сонхва.  Хонджун смотрел в деревянную решетку между ними: «Желание само по себе не всегда грех…» «Даже если оно неправильно?» - сказал Сонхва.  «Что делает его неправильным?» - спросил Хонджун.  «То, что оно посвящено тому, кто не должен принадлежать никому…а я хочу, чтобы он принадлежал только мне…» - откровенно признался Сонхва в собственном желании.  Сердце Хонджуна забилось сильнее, но он заставил себя говорить: «Люди не принадлежат друг другу…» «Тогда почему некоторые из них похожи на судьбу?» - сказал Сонхва.  «Вы задаете слишком много вопросов…» - сказал Хонджун и прикрыл глаза.  «А вы слишком редко отвечаете честно…» - ответил Сонхва.  «Потому что некоторые ответы опаснее самих грехов…Сонхва» - сказал священник.  «Но иногда именно они и есть единственная правда…» - подытожил Сонхва. 

♱ ♱ ♱

В один из дней они случайно столкнулись в саду при храме, уже после службы. Вечер был теплым, здесь пахло кипарисами и розами, а над Римом медленно заходило солнце. Сонхва сидел на старой каменной скамье, и Хонджун почему-то не прошел мимо, хотя определенно должен был. «Вы снова здесь, Сонхва» - сказал он, подойдя. «А вы снова звучите так, будто рады меня видеть» - сказал Сонхва.  Хонджун сел рядом, оставляя между ними безопасное расстояние, но внутри он все же хотел бы сесть еще ближе.  «Вы когда-нибудь отдыхаете от своих загадочных реплик?» - сказал Хонджун.  «Только по большим церковным праздникам» - ответил Сонхва.  Хонджун рассмеялся и сам удивился тому, как легко это получилось рядом с этим человеком. Кажется, он давно не смеялся с кем-либо по-настоящему. Сонхва внимательно посмотрел на священника: «Знаете, что мне в вас нравится больше всего?» «Я не уверен, что хочу это слышать» - сказал Хонджун.  «Вы все время пытаетесь быть правильным, даже когда сами уже давно хотите быть честным со своими желаниями» - все равно сказал Сонхва.  «Это называется самоконтроль» - Хонджун отвел взгляд. «Нет, это называется страх» - слова Сонхва прозвучали без упрека, просто голая правда. «А чего боитесь вы, Сонхва?» - спросил его Хонджун. «Того, что впервые за всю жизнь мне стало страшно потерять одного человека…» Хонджун снова поднял голову и посмотрел на Сонхва. В глубине души, священник уже сам знал ответ, кто был этим человеком. И именно поэтому его сердце сейчас билось так громко, потому что он тоже боялся. Боялся разговоров с Сонхва, его взгляда, его бархатного голоса, того, как легко рядом с ним забыть, кто он такой и о своем долге перед верой.  Хонджун боялся того, что уже слишком поздно, граница, которую он так старательно охранял между ними, постепенно стерлась. Они взаимно начали испытывать неправильные для их положения чувства друг к другу, это было очевидно. Сонхва вдруг медленно протянул руку лежащую на скамье и нашел рядом руку Хонджуна, он осторожно переплел их пальцы, не глядя на него, а священник на мгновение застыл, но не отдернул руку и не стал возражать. Хотя по всем правилам должен был. Рука Сонхва была теплой, мягкой, нежной…это…было приятно. Они просидели в комфортном молчании еще какое-то время и когда они прощались в тот вечер, Сонхва ушел первым. А Хонджун остался в саду один, среди тишины, запаха цветов и собственных мыслей. Он долго смотрел вслед Сонхва, слишком долго для человека, который должен был быть равнодушен к своему прихожанину, но впервые за долгое время, священник позволил себе честность.

♱ ♱ ♱

Теперь Хонджун в тайне ждал каждого прихода Сонхва, и это было для него самым страшным. Он, человек, посвятивший себя Богу, начал искать одного-единственного прихожанина глазами среди сотен лиц. Хонджун не знал о Сонхва ровным счетом ничего, кроме имени. Но знал, где Сонхва обычно сидит, уже мог отличить звук его шагов от остальных, знал, как тот опускает голову во время молитвы и как свет свечей касается его красивого лица. Эти знания становились грехом, поэтому Хонджун ночью молился дольше обычного. Просил избавить его от искушения, просил очистить его мысли, просил перестать вспоминать чужие губы, которых никогда не касался. Но именно это и мучило сильнее всего - он хотел этого. Священнику нравились их глубокие разговоры во время исповеди, нравилось слушать мысли Сонхва, нравилось ловить его взгляды на себе.  Хонджун желал услышать голос Сонхва еще ближе, прикоснуться к нему, узнать, каково это, если перестанет смотреть на Сонхва только издалека. Хотел узнать о нем больше, почувствовать его. Священник ругал себя за это, мысли об этом сводили его совесть с ума, и он отчаянно шептал перед распятием на стене, крестясь, стоя на коленях: «Господи, прости меня…» Но даже в молитве он видел темные глаза, загадочного прихожанина. 

♱ ♱ ♱

Тихий полумрак конфессионала всегда делал голос честнее. Снаружи мерцали свечи, где-то под сводами собора звучали далекие шаги, а между деревянными стенками исповедальни оставались только дыхание, шепот и грехи. Хонджун привычно перебирал четки в пальцах: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа» «Аминь» - ответили ему.  Хонджун узнал этот голос сразу, он принадлежал Сонхва, теперь слишком хорошо знакомый. Священник опустил взгляд, хотя тот все равно не мог его видеть: «Что тревожит вашу душу сегодня?» «Вы…» - Сонхва издал легкий смешок.  Пальцы Хонджуна на четках замерли: «Это не совсем каноничный ответ для исповеди» «А если он честный?» - спросил Сонхва. «Иногда честность и есть самая страшная форма покаяния» - ответил Хонджун.  «Тогда, отец Ким, скажите, грех ли любить человека так сильно, что начинаешь завидовать даже Богу?» - голос Сонхва стал глубже.  Хонджун прикрыл глаза: «Зависть это грех, а вот любовь нет» «А если одно рождается из другого?» - спросил Сонхва.  «Тогда человек должен спросить себя, чего он хочет на самом деле» - ответил Хонджун.  «И если ответ остаться рядом?» «Тогда это уже не исповедь, это признание» - сказал Хонджун.  «Возможно, именно за этим я и прихожу» - ответил Сонхва. 

♱ ♱ ♱

Вечерняя исповедь всегда была самой тяжелой. Люди уже приходили уставшими, с накопившейся виной, с тем, что легче доверить темноте, чем дневному свету. Когда в исповедальню вошел Сонхва, Хонджун почувствовал это еще до звука его голоса. «Вы снова здесь…Сонхва» - сказал Хонджун.  «Отец Ким, вы говорите так, будто надеялись, что я перестану приходить» - подметил Сонхва.  «Я этого не говорил»  «Но подумали» Хонджун невольно улыбнулся: «Исповедь не место для таких опасных наблюдений…» «Напротив, именно здесь люди говорят правду» - сказал Сонхва.  Священник опустил голову. «Хорошо, тогда скажите мне правду, отец» «Какую именно?»  «Вы когда-нибудь сомневались в Боге?» Вопрос прозвучал неожиданно и Хонджун задумался. «Да…» - ответил он через пару мгновений.  Сонхва замолчал, потому что ожидал совсем другого ответа: «Когда?» «Когда видел слишком много боли, когда хоронил детей, слушал исповеди людей, которых жизнь ломала сильнее, чем они заслуживали, когда молился и не слышал ответа….» - ответил священник.  «И что потом?» - спросил Сонхва после молчания.  «Потом я понял, что вера это не отсутствие сомнений, это решение остаться даже тогда, когда сомневаешься» «Звучит красиво…» - тихо сказал Сонхва. «Это не красиво, это трудно» - поправил Хонджун.  «Мне кажется, любовь очень похожа на веру» - сказал Сонхва.  Хонджун снова сжал четки сильнее, чем нужно: «Почему?» «Потому что она тоже требует остаться, даже когда страшно» Теперь замолчал уже Хонджун, но после сказал: «Вы всегда приходите на исповедь только для того, чтобы ставить меня в тупик?» «Вовсе нет»  «А для чего тогда?» «Чтобы услышать, как вы произносите мое имя» - сразу ответил Сонхва. 

♱ ♱ ♱

Сонхва не появлялся уже несколько дней и Хонджун невольно ждал его. Священник понимал, что это совершенно неправильно, но ничего не мог поделать с этим искушением, его тянуло к Сонхва, он знал, что это называется влюбленностью, но эта мысль все еще пугала его.  Священник сидел в исповедальне дольше обычного, хотя прихожан уже почти не осталось, и злился сам на себя за то, что вслушивается в каждый шаг. Когда дверь наконец открылась, сердце предательски дрогнуло. «Благослови меня, Отче, ибо я согрешил» - Сонхва звучал спокойно. «Давно не исповедовались?» - спросил Хонджун.  «Мне кажется, целую вечность» - ответил Сонхва. «Это серьезный срок» - заметил Хонджун.  «У меня вообще сложные отношения со временем» - сказал Сонхва.  «И в чем же ваш грех сегодня?» Сонхва задумался, а после ответил: «Я хочу украсть» «Это уже звучит тревожно, что конкретно?» - спросил Хонджун. «Чужую жизнь» - ответил Сонхва.  «Поясните?» «Я хочу утро, день и ночь с ним. Хочу помогать снимать его усталость после долгого дня, хочу право ждать его дома. Хочу стареть рядом с ним, хочу все те глупые, земные вещи, которые делают люди и даже не замечают…разве это не воровство?» - выпалил Сонхва.  «Нет…» - голос священника задрожал.  «Почему?» «Потому что…это не воровство, это любовь…она не крадет жизнь, она делает ее настоящей» - ответил Хонджун.  «Иногда мне кажется, что вы понимаете меня лучше меня самого, и прекрасно знаете, что именно делаете со мной…отец Ким» - сказал Сонхва.  «Поверьте, Сонхва…это пугает меня не меньше» - согласился Хонджун.  «Скажите, отец, Бог действительно прощает все?» - спросил Сонхва.  «Если раскаяние искреннее, то да» - ответил Хонджун.  «Даже если человек снова и снова совершает один и тот же грех?» «Особенно тогда…» «А что, если…мой самый темный грех - это вы?» Хонджун резко поднял голову и посмотрел на Сонхва через решетку.  Сонхва продолжил: «Если я прихожу сюда не ради отпущения грехов, а потому что знаю, что вы будете сидеть здесь и ждать меня? Если каждый раз обещаю себе держаться подальше…и все равно снова иду к вам?» Хонджун долго молчал: «Тогда, возможно, это исповедь для нас обоих…потому что я тоже жду каждого вашего прихода и ищу ваше лицо в толпе прихожан…» - наконец признался священник.  «И что нам делать?» - спросил Сонхва шепотом. Хонджун закрыл глаза: «Молиться…» «Чтобы наши чувства друг к другу исчезли?» - сказал Сонхва. «Нет, чтобы нам хватило сил пережить их» - тихо ответил Хонджун.