Самый темный грех

«Отведи меня в церковь, я исповедуюсь тебе и ты заточишь нож.

Ведь нет слаще невинности, чем наш нежный грех…»

Hozier - Take Me The Church

†

В тот вечер Хонджун сидел в конфессионале, собираясь закончить этот день, когда услышал приближающиеся шаги. Он подумал, что это очередной опоздавший на исповедь. Но вместо привычного шороха за решеткой, дверь в исповедальню открылась с его стороны. Хонджун поднял голову, над ним стоял Сонхва, без пальто, но в черных брюках и черной рубашке, с двумя расстегнутыми пуговицами сверху, его длинноватые черные волосы были аккуратно уложены. Он был слишком красив. «Что вы здесь делаете?» - голос Хонджуна предательски дрогнул. Сонхва ничего не ответил, он просто зашел в будку и закрыл за собой дверь, оставляя их в полумраке.  А потом медленно, будто давая Хонджуну шанс остановить его, опустился к нему на колени и положил руки на плечи, смотря священнику прямо в глаза.  Хонджун застыл на месте, боясь пошевелиться: «Сонхва…» - тихо сказал он.  «Я устал быть правильным, устал уходить, устал смотреть на тебя только через расстояние, которое сам же и создал…» - сказал Сонхва переходя на «ты». Он поднял руку и коснулся ладонью щеки Хонджуна. «Это грех…мы в церкви…» - выдохнул Хонджун, прикрывая глаза, чувствуя теплоту от ладони Сонхва.  «Я знаю…» «Тогда почему…» - спросил Хонджун, его сердце бешено колотилось в груди.  Сонхва наклонился ближе, их дыхание смешалось: «Потому что впервые я хочу не забрать чью-то жизнь…а остаться в чьей-то…» и прильнув к губам Хонджуна, стал целовать его.  Священник был сбит с толку этой фразой, но не выдержал накала чувств и ответил ему на поцелуй.  Мягко, осторожно, растягивая секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы весь мир Хонджуна рухнул в одночасье.  Он хотел оттолкнуть Сонхва, он должен был, правильнее было бы его остановить, но вместо этого пальцы священника сами сжали чужую талию. Хонджун усилил поцелуй притянув Сонхва еще ближе к себе, с отчаянием, с голодом, со всем тем, что так долго прятал за молитвами. Их поцелуй был долгим, тягучим, почти болезненным, как признание в общем грехе, которое они слишком долго не решались произнести. Они впервые по-настоящему пробовали друг друга, как давно желали. Горячие руки скользили по телам, проводили по лицу, мягко сжимали плечи, гладили грудь, слегка оттягивали волосы на затылке. Хонджун оторвался от губ Сонхва и прильнул к его нежной шее, начав выцеловывать ее, слегка проводя зубами. Сонхва откинул голову на бок, растворяясь в объятиях священника и еще теснее прижался крепкими бедрами к его паху, стон сорвался с его раскрасневшихся губ.  Тишина собора стала их единственным свидетелем, святые молча смотрели с икон, свечи тлели в подсвечниках, а запах ладана все еще витал в воздухе. Здесь, между служению Богу и грехом, священник Ким Хонджун окончательно потерял себя. Они долго не могли отпустить друг друга, желая подольше остаться в этом сладко-грешном моменте. Когда Сонхва медленно отстранился от губ Хонджуна, они оба тяжело дышали и смотрели друг на друга.  В глазах Сонхва была одновременно и радость и печаль. Затем он резко поднялся и не сказав ни слова, повернулся, открыв дверь и покинул собор.  Просто ушел, оставив Хонджуна одного в полумраке исповедальни. Священник сначала сидел неподвижно, затем коснулся дрожащими пальцами своих губ, они все еще горели, в штанах стало заметно теснее, сердце билось так громко, будто его мог услышать весь собор. Он согрешил, перед Богом, перед иконами, перед крестом, нарушил свой обет, прямо здесь, в месте, где когда-то поклялся быть чистым до конца жизни.  Хонджун опустил лицо в ладони, и впервые молитва не приходила в его мысли, только стыд, только запретная любовь к незнакомцу, которая теперь разгорелась с новой силой. И страшное понимание того, что теперь дороги назад уже не было.

♱ ♱ ♱

Я знал, что однажды сорвусь, это было лишь вопросом времени, не если, а когда. Слишком долго я стоял на расстоянии, слишком долго просто смотрел на Хонджуна, слишком долго учился довольствоваться чужим голосом только за деревянной решеткой исповедальни, случайным прикосновением пальцев, редкой улыбкой, взглядом, который Хонджун всегда отводил первым. Я убеждал себя, что этого достаточно, что мне хватит просто быть рядом с ним, слышать его, видеть и знать, что он существует в этом мире. И надеялся, что может быть, однажды, мое греховное влечение к этому священнику пройдет, но теперь оно стало еще сильнее.  Любовь никогда не умеет останавливаться на малом, она жадная и она всегда хочет еще. Еще один взгляд, еще одно слово, еще один шаг ближе. И в какой-то момент я понял, что больше не могу быть только тенью у последних скамей собора. Потому что я уже давно погибал от желания быть для Хонджуна чем-то большим. Когда я вошел в конфессионал с его стороны, я увидел, как он испугался, как напряглись его плечи, как дрогнул голос. Он все еще пытался быть правильным, даже когда между нами уже давно не осталось ничего правильного и он прекрасно это понимал. Он произнес мое имя так, будто это была молитва и предупреждение одновременно. «Сонхва…» Боже, если бы он знал, что делает со мной одним только этим. Когда я сел перед ним, коснулся его лица, я почувствовал, как он замер. Ощутил его теплую кожу, живое дыхание. Близость, о которой я столько ночей даже не позволял себе думать. Хонджун в тот миг был для меня настоящим человеком, а не только недосягаемым образом священнослужителя под сводами собора. Был не просто красивым мучением из моих бессмертных мыслей, он был живым, касался меня и был рядом, хотя бы на одно мгновение. Я сказал ему, что устал, и это была самая честная исповедь в моей жизни. Я правда устал быть вечным, устал быть рукой смерти, слишком устал уходить первым, я просто хотел остаться, с ним. Когда я поцеловал его, мир словно остановился, до него я целовал тысячи людей, но это никогда не было похоже на жизнь, это всегда было прощанием, последним, холодным и неизбежным. А с Хонджуном, это было похоже на новое начало. Его губы были теплыми, мягкими, немного дрожащими. С привкусом красного вина после вечерней мессы и спокойствия, которое он так отчаянно пытался сохранить. Сначала он сопротивлялся, я почувствовал это сразу, его правильность, его страх перед неизвестным, страх перед верой, которая требовала его остановиться. И на секунду я почти отстранился, потому что если бы он действительно оттолкнул меня, я бы просто ушел навсегда из его жизни и больше не появлялся.  Я бы не смог остаться после этого, но его руки внезапно нашли и притянули меня ближе в ответ, его крепкие пальцы легли на мою талию.  Его тихий, почти отчаянный вдох, когда он сам ответил на мой поцелуй. Тогда я пропал окончательно, потому что понял, что Хонджун чувствует ко мне тоже самое, что и я к нему. Его тоже влечет ко мне, он тоже желает меня. Хонджун целовался так же, как и жил, сдерживал бурю внутри себя до последнего, а потом отдался ей целиком. В этом поцелуе было столько подавленного желания, столько страха, столько честности, что меня пробила мелкая дрожь.  Теперь я хочу большего, не просто еще один поцелуй от него. Всего его. Утра Хонджуна и бессонные ночи, его руки на моей шее и талии, смех, который он прячет, его привычки, его жизнь. Я хочу быть тем, к кому он приходит домой. Хочу, чтобы он называл мое имя не только шепотом в исповедальне, а сонным голосом среди ночи. Хочу прожить с ним что-то бесконечно простое и потому невозможное, обычную человеческую жизнь. После нашего первого поцелуя я ушел, потому что если бы остался еще хоть на минуту, я бы уже не смог остановиться. Но я слишком хорошо знал цену своим желаниям. Я оставил Хонджуна там, среди свечей, икон и его собственной вины, а сам пошел по ночному Риму и впервые за вечность почувствовал себя не ангелом смерти, а человеком. Несчастным и счастливым одновременно, безнадежно влюбленным в молодого священника.  И страшнее всего было, что теперь, попробовав его один раз, я уже знал - мне никогда не будет достаточно.

♱ ♱ ♱

После того поцелуя Сонхва исчез, он не пришел ни на следующую службу, ни через день, ни через неделю. Сначала Хонджун убеждал себя, что так даже лучше, что это правильно, что расстояние это милость, и что Бог так дает ему шанс все исправить. Но с каждым днем пустое место на дальней скамье становилось для него все заметнее, и это тяготило его душу и сердце. Священник все равно искал Сонхва глазами во время служб, во время вечерних молитв, во время исповеди в конфессионале. И каждый раз его сердце разбивалось, когда среди прихожан он не находил знакомого силуэта в черном. Прошло почти две недели, ночи в Риме уже стали теплее, но не настолько, чтобы снять верхнюю одежду, а Хонджун возвращался поздно после затянувшейся вечерней службы. Он мог бы остаться ночевать в своей специальной отведенной комнате при храме, но сегодня его почему-то тянуло домой.  Священник шел короткой дорогой, через узкие переулки между старыми зданиями, где тускло горели фонари. Пройдя еще немного, он заметил в одном из переулков напротив какое-то движение и остановился, он начал осторожно всматриваться в темноту из-за угла, и тут он увидел его - Сонхва. Тот стоял у стены, прижимая к себе какого-то мужчину, на вид средних лет, но какого-то ослабевшего, словно тот уже едва держался на ногах. Сначала Хонджун подумал о драке или нападении, он уже хотел окликнуть Сонхва, вдруг ему нужна помощь, но замер. Сонхва вдруг осторожно коснулся ладонью щеки мужчины, так бережно, будто прощался, а потом наклонился и поцеловал его в губы. В этот миг между их губами что-то вспыхнуло, маленькое, серебристое сияние, словно свет холодного огонька. Оно дрогнуло и перетекло из губ мужчины к Сонхва, и словно растворилось в нем. Мужчина тихо выдохнул и обмяк, без криков, без боли, будто тихо умер. Сонхва бережно посадил его у стены, поправил ему воротник пиджака, словно хотел помочь сохранить мужчине достоинство даже после смерти, а потом развернулся и ушел прочь, так и не заметив Хонджуна. Священник стоял в полном шоке, не в силах пошевелиться, мир вокруг будто остановился и замолчал. Когда шаги Сонхва растворились в ночи, Хонджун медленно вышел из-за угла и подошел к мужчине. Он коснулся его плеча и почувствовал только холод, проверил его пульс - ничего. Он был мертв. Хонджун резко отшатнулся, словно обжегся, его сердце колотилось так сильно, что становилось больно. Он смотрел на тело, на пустой переулок, на место, где только что стоял Сонхва, человек, которого он любил…но, был ли он человеком на на самом деле?  После увиденного Хонджун уже и не понимал, кого именно он полюбил. В силу профессии он часто становился свидетелем необъяснимых, не поддающихся логике и даже мистических вещей. Несколько раз он присутствовал и помогал на обрядах экзорцизма своим коллегам, отцу Чхве Сану и отцу Чон Уёну, тогда Хонджун понял, что в нашем мире действительно есть вещи, которые выше нашего понимания. Конечно он читал об ангелах, демонах и жнецах. Но сейчас священник не мог быть точно уверенным в том, кого увидел своими глазами.  Домой Хонджун дошел на ватных ногах, и впервые за долгое время не помолился. Только сел у открытого окна, глядя на первые лучи солнца, и пытался понять, где же заканчивается чудо и начинается ужас.

♱ ♱ ♱

Последующие три дня растянулись для Хонджуна почти в вечность. Все три дня он не спал нормально, три дня служил мессы с ощущением, будто стоит перед алтарем не как священник, а как человек, потерявший почву под ногами. Три дня он пытался совместить в своей голове две правды, о Сонхва, на которого он любил смотреть среди свечей и молитв. И Сонхва, который в темном переулке поцеловал человека и тот умер у него на руках. Хонджун не боялся Сонхва и это пугало сильнее всего. Он должен был бояться, отвернуться, назвать его злом. Но вместо этого внутри он чувствовал к нему только мучительную жалость и тоску. Значит, Сонхва тоже был один, очень и очень давно, как и Хонджун. На четвертый день Сонхва пришел на исповедь. Хонджун узнал его шаги еще до того, как дверь конфессионала тихо закрылась. Тишина между ними в этот раз была тяжелее любой исповеди. Хонджун заговорил и как всегда крепче сжал четки в пальцах: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…» «Аминь» - голос Сонхва прозвучал тихо и устало, будто эти три дня были для него не легче. «Я видел тебя» - священник решил не медлить «Ты убил того мужчину?» «Нет» - спокойно ответит Сонхва.  «Тогда кто ты…Сонхва?» - вопрос Хонджуна прозвучал скорее как мольба. «Я тот, кого люди боятся с самого рождения. Я прихожу тогда, когда заканчивается время, не раньше, не позже. Не я решаю, кому жить, а кому умереть, только пожинаю и провожаю души. Я - Ангел Смерти, мрачный жнец. У меня нет крыльев или рогов, как могли описывать меня предания. Я просто сущность, сила, я просто есть и могу находиться в нескольких тысячах мест одновременно» Хонджун внимательно слушал. «Перед уходом души…я целую человека, это последний дар перед неизвестностью. Я также забираю страх, чтобы человек не умирал один. Я видел сотни, тысячи, миллионы лиц и не чувствовал ничего. Это была просто вечность…бесконечная и пустая…а потом я увидел тебя…и впервые захотел не забирать жизнь…а просто жить» За решеткой послышался сдавленный звук, Сонхва заплакал, а у Хонджуна перехватило дыхание.  «Я знал, что ты видел меня в тот день» - сказал Сонхва сквозь слезы. «Тогда почему ты не рассказал мне правду о себе раньше?» - спросил Хонджун.  «Потому что знал, как ты посмотришь на меня после этого» - ответил Сонхва. «И как же по-твоему?» Сонхва горько усмехнулся: «Как на чудовище…» Хонджун возмутился этому заявлению: «Я не смотрю на тебя так, и никогда бы не стал…» «Пока нет…» - сказал Сонхва. За стенами исповедальни кто-то из послушников зажег свечи, и тонкий запах ладана проник даже сюда. «Тот мужчина не страдал, если ты беспокоился» - снова заговорил Сонхва. «Его звали Марко, и его сердце было очень больным, врачи давали ему еще несколько недель, но он почувствовал это раньше них. Он пришел домой, поужинал с женой, поцеловал дочь в лоб, а потом вышел на ночную улицу, потому что не хотел, чтобы они видели его смерть» Хонджун все еще молча слушал. «Он сидел там один и боялся. Не самой смерти, а одиночества в последние секунды. И я просто…был рядом. Я всегда рядом в такие моменты, чтобы забрать с собой страх, а затем и душу, проводив за грань» Хонджун опустил голову, смотря на свои четки: «И ты несешь это бремя один?» «Да, веками» - в этих словах было много тяжести, груза и усталости. «Я не выбираю, кто умрет, я не могу их спасти, не могу оставить. Не могу сказать еще немного, я просто прихожу, когда время заканчивается. Знаешь, что самое страшное?» «Что?» - тихо спросил Хонджун, все еще переваривая происходящее.  «Люди в конце почти всегда благодарят меня. Они боятся меня всю жизнь, молятся, чтобы никогда не встретить, а в последний момент…держат за руку и благодарят за то, что я пришел не как ужас, а как кто-то, образ человека, который не дал им уйти одним»  За решеткой послышался сдавленный вдох: «А потом появился ты…Хонджун» «Впервые мне стало страшно не за чужую смерть, а за чужую жизнь и собственную вечность. Потому что рядом с тобой я впервые захотел не быть бессмертным, не быть концом. Захотел обычную жизнь, быть человеком, который просто может прийти домой» «Это жестоко, Хонджун. После вечности и пустоты, впервые почувствовать любовь и понять, что именно она делает тебя самым одиноким существом на свете» - голос Сонхва почти сломался. Хонджун больше не мог сидеть на месте, его сердце болезненно сжалось. Он встал и приоткрыл дверь исповедальни, убедившись, что в зале никого нет, он вышел из своей части, открыл дверцу и вошел к Сонхва.  Сонхва сидел, опустив голову, красивый и сломленный, с мокрыми от слез ресницами и руками, сжатыми так сильно, будто он пытался удержать самого себя. Хонджун сел перед ним на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, чтобы сейчас не было ни священника, ни ангела смерти, только они. «Посмотри на меня» - попросил Хонджун и взял руки Сонхва в свои. Сонхва поднял на него взгляд, в этих глазах было столько боли, что Хонджуну стало почти физически трудно дышать. «Я верю тебе» - сказал священник.  Сонхва онемел: «Почему?» - этот вопрос прозвучал почти по-детски, беззащитно. «Потому что зло не плачет так, как плачешь ты. Не боится так сильно причинить боль. Не приходит на исповедь снова и снова, надеясь, что его все еще можно любить» Хонджун прикоснулся рукой к щеке Сонхва.  «Потому что я видел, как ты смотришь на людей и на меня, чудовища так не смотрят, Сонхва. Ты смотришь по другому» «А как?» - спросил Сонхва поджимая губы. Хонджун улыбнулся сквозь собственную боль: «Как человек, который слишком долго был один…как и я» И тогда священник просто обнял Сонхва, крепко, без остатка. Прижал к себе так, будто хотел разделить всю эту вечность на двоих. Как человек, который больше не хочет выбирать между верой и состраданием. Сонхва слегка вздрогнул: «Ты…не боишься меня?» «Немного, но настоящее чудо редко выглядит так, как мы его себе представляем» и Хонджун прижал его еще сильнее. Сонхва сначала застыл, а потом будто сдался окончательно, уткнулся лицом в шею Хонджуна, вдыхая его запах сандала, ладана и бергамота. Он вцепился пальцами в ткань его сутаны и за всю бесконечную жизнь, позволил себе сейчас просто побыть слабым. В этих объятиях не было ни страха, ни смерти, только странное, почти священное умиротворение. Как тепло, дом и счастье. То, чего у него никогда не было. «Спасибо…» - прошептал Сонхва, его голос дрожал. «За что?» - спросил Хонджун.  «За твою веру, за прощение и за то, что впервые в моей вечности кто-то из смертных осмелился сам увидеть меня…настоящего и не отвернулся»  У Хонджуна тоже защипало в глазах, он осторожно отстранился, взял бережно лицо Сонхва в ладони, и посмотрел так, будто хотел запомнить каждую его слезу, каждую трещину. А потом Хонджун поцеловал его, мягко и тихо, уже не как искушение, а как данность. После священник губами собрал соленые дорожки слез с его щек, с ресниц, с дрожащих уголков губ. Так нежно, будто целовал саму печаль. Сонхва смотрел на Хонджуна с долей растерянности и впервые не чувствовал себя смертью, только человеком, любимым, почти живым и он улыбнулся. Той светлой, редкой улыбкой, ради которой, наверное, и стоило прожить даже вечность.

♱ ♱ ♱

Ночь была тихой, одна из тех ночей, когда казалось, что сам Рим дышит осторожнее, не тревожа сон своих улиц, старых домов и людей, которым наконец удалось забыть о своих заботах хотя бы до рассвета. В комнате Хонджуна было темно, только лунный свет ложился на пол через окно, его черная сутана висела на спинке стула, на столе лежала раскрытая Библия, на стене висело распятие. Священник спал беспокойно, лежа на кровати в своей ночной пижаме. Эти несколько недель сон приходил к нему с трудом, слишком много мыслей, слишком много молитв, слишком много одного человека, который каким-то образом занял слишком большое место в его душе. Хонджун резко проснулся, но не от какого-либо звука, а от ощущения, того странного и древнего человеческого чувства, будто на тебя кто-то смотрит. Он медленно открыл глаза, еще не до конца вынырнув из сна, и несколько секунд просто смотрел в темноту, а потом понял. На краю его кровати действительно кто-то сидел. Хонджун резко приподнялся на локтях и перекрестился: «Господи Иисусе…» На фоне лунного света сидел Сонхва и смотрел на него: «Это не он…доброй ночи» Будто это было самой естественной вещью в мире, без тени вины или смущения. Хонджун несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь решить, стоит ли ему кричать, молиться или просто смириться. «Что ты здесь делаешь?» - спросил Хонджун. «Смотрю…» «На меня?» «Да…» «И часто ты так делаешь?» - Хонджун сел и потер лицо. «Периодически…с первого дня, как тебя увидел» - Сонхва даже не попытался соврать. «Прости, что?» - Хонджун моргнул. «Ты честно спросил, а я честно ответил» «То есть…ты хочешь сказать, что ангел смерти тайно пробирался в мою комнату и сидел у кровати, пока я спал?» «Если это так звучит, то да» «Это либо очень романтично, либо повод срочно вызвать экзорциста, у меня как раз есть пара знакомых…» - сказал Хонджун с легкой улыбкой. Сонхва искренне и красиво рассмеялся. Хонджун поймал себя на том, что ради одного этого звука, он готов простить даже незаконное проникновение в свое жилище. «И как ты вообще сюда попал, входная дверь ведь заперта?» «У смерти свои привилегии» «Отлично, просто прекрасно. Значит, у меня даже замки бесполезны…» «Против меня да» «Очень утешительно…» Сонхва все еще улыбался, в лунном свете он выглядел почти нереальным, очень красивым, спокойным, и слишком похожим на сон. Хонджун смотрел на него и вдруг понял, что совсем не боится, ему только странно спокойно, как будто так и должно быть, ночь, тишина, и Сонхва у его кровати. Священник откинулся обратно на подушки и тихо спросил: «Ты вообще спишь когда-нибудь?» «Никогда…» - ответил Сонхва «Совсем?» «Совсем» «Почему?» «Такова моя природа, я не ем, не пью, не устаю, не засыпаю, не теряюсь во снах. Для таких, как я, ночь это не время отдыха, это просто еще одна часть вечности» - ответил Сонхва, глядя в окно, туда, где луна висела над крышами старого Рима. В его голосе не было жалобы, но Хонджун все равно услышал в нем одиночество и от этого внутри снова что-то болезненно сжалось. Сонхва поднялся: «Спи дальше, я уже и так потревожил тебя, я уйду…» он действительно собирался уйти. Но Хонджун вдруг потянулся и взял его за руку, а Сонхва замер. «Не уходи…если хочешь, можешь лечь рядом…» - спросил Хонджун почти шепотом. Сонхва смотрел на него, будто не был уверен, что правильно услышал: «Хонджун…» «Даже если ты не спишь, просто…побудь рядом…пожалуйста» Несколько секунд Сонхва молчал, а потом согласно кивнул. Он снял пальто, аккуратно положил его на стул и лег рядом с Хонджуном, поверх одеяла, сначала напряженно, будто все еще не верил, что ему действительно позволили остаться. Между ними было всего несколько сантиметров, и Хонджун сам сократил это расстояние, он придвинулся ближе и обнял Сонхва. Сонхва устроился у него под рукой и осторожно обнял в ответ, не отстранился, а наоборот, словно наконец нашел место, где можно перестать быть сильным. «Вот так лучше» - сонно пробормотал Хонджун. «Для священника ты очень плохо борешься с искушениями» - сказал Сонхва. «Для ангела смерти ты слишком много разговариваешь» - ответил Хонджун. Сонхва тихо усмехнулся, прошло немного времени и Хонджун уже почти засыпал. Теплое дыхание рядом, рука на его талии, спокойствие, которого так давно не было и он уснул быстро, прямо в объятиях Сонхва. А ангел смерти не спал, конечно же, он лежал неподвижно, бережно прижимая к себе человека, ради которого впервые захотел отказаться от вечности, слушая его дыхание, вдыхая его аромат геля для душа, с запахом грейпфрута, слушая размеренный стук его сердца, тихий, живой, самый прекрасный звук во вселенной. Иногда Сонхва осторожно убирал со лба Хонджуна его упавшие черные пряди и просто смотрел, будто боялся, что даже это счастье может оказаться временным. За окном начало медленно светлеть, первые лучи рассвета коснулись старых крыш Рима и прежде чем солнце окончательно вошло в комнату, Сонхва осторожно поцеловал Хонджуна в висок, нежно, трепетно, словно молитву и ушел. Оставив после себя только тепло на простынях и ощущение, что этой ночью Хонджун спал не один, впервые за долгое время, а значит, мир уже стал немного лучше.

♱ ♱ ♱

В вечернее время собор святого Петра всегда казался другим. Днем он принадлежал людям, священнослужителям, паломникам, туристам, пожилым прихожанам с четками в руках, детям, шепотом задающим вопросы о святых. Но ночью собор принадлежал тишине веков, своды тонули в полумраке, свечи догорали у икон, и только редкий свет ламп освещал мрамор. Воздух пах ладаном, старым камнем и чем-то вечным. Хонджун остался в храме после службы один, почти один. Он стоял у алтаря, собирая молитвенники, когда услышал знакомые шаги и не оборачиваясь, тихо сказал: «Ты снова пришел слишком поздно для исповеди, главные двери уже закрыты» Сонхва остановился совсем рядом: «А если я пришел сегодня не за отпущением грехов?» Хонджун задержал дыхание, в этом и была их беда, Сонхва всегда говорил с ним спокойно, без нажима или излишней драмы, но каждое его слово почему-то звучало для Хонджуна опаснее любого признания. Священник повернулся, Сонхва стоял совсем близко к нему, в черном пальто, с усталым взглядом и той невозможной красотой, к которой невозможно было привыкнуть. Иногда Хонджуну казалось, что Бог специально послал ему именно такое испытание, самое красивое и мучительное в его жизни.  «Тогда за чем?» - тихо спросил он. «За тобой» - сказал Сонхва слишком прямо.  Хонджун опустил взгляд на распятие позади него, будто оно могло сейчас его спасти: «Не говори так…» «Почему?» «Потому что ты знаешь, что это делает со мной» - ответил священник.  Сонхва подошел совсем близко и теперь между ними почти не осталось расстояния. «Тогда скажи мне сам» - тихо сказал Сонхва. «Что именно? Ты хочешь правду от меня?» - спросил Хонджун. «Только ее» «Я думаю о тебе во время молитвы и ненавижу себя за это» - честно, но шепотом сказал Хонджун. Сонхва стоял так близко, что можно было почувствовать его дыхание: «А я думаю о тебе, когда забираю чужие души» «Это еще хуже» - сказал священник. Сонхва улыбнулся: «Кажется, нам обоим есть что исповедовать…» Хонджуна нервно усмехнулся: «Это самая неподходящая романтическая сцена в истории человечества…» «Мы сейчас оба стоим в соборе святого Петра перед алтарем. У нас изначально были странные предпочтения…» - ответил Сонхва.  Хонджун окончательно понял, что он пропал в своем грехе и желании, потому что даже сейчас, среди икон, свечей и собственного чувства вины, он хотел только одного, коснуться Сонхва, не просто подержать за руку и поцеловать, а исследовать все его тело, покрыть своими губами и языком каждый его сантиметр, сжать в объятиях притянув к себе, попробовать на вкус, взять его целиком и полностью, прямо на ступенях у священного алтаря.  Пальцы священника сами потянулись к чужой руке, касание было легким, но от него по телам обоих прошел почти болезненный жар. Сонхва опустил взгляд на их руки: «Если ты сейчас попросишь меня уйти, я уйду» Хонджун молчал, потому что все еще должен был, он должен был помнить, где находится, должен отступить и остановиться, спасти их обоих. Но вместо этого он произнес шепотом: «Не проси меня быть сильнее, чем я есть…» Взгляд Сонхва совсем потемнел, он поднял руку и коснулся щеки Хонджуна, плотно прижав священника к стоящему позади него столу своими бедрами. Сонхва опустил вторую руку и стал потирать через сутану уже твердый член Хонджуна, прислонив свой лоб к его. Хонджун прикрыл глаза, и вцепился одной рукой в плечо Сонхва, это прикосновение было хуже любого греха и лучше любой молитвы. Не выдержав, священник поднял вторую руку и запустил под разрез пальто Сонхва, начав тоже медленно ласкать его выпуклость.  Священник наклонился первым и прильнул к горячим губам Сонхва, начал посасывать и облизывать его нижнюю губу. Весь мир сузился до этого момента, до этого выбора, до этого человека, до этой красной линии.  Сонхва судорожно выдохнул, пытаясь не закричать: «Хонджун…» и в этом имени было все, взаимное желание, страх грехопадения и любовь.  Хонджун открыл глаза, посмотрел на алтарь за спиной Сонхва, на мерцающие свечи, на распятие и резко отступил, будто вынырнул из воды, наконец придя в себя от морока наваждения и похоти.  Они оба тяжело дышали, несколько секунд никто не говорил, но тут Хонджун провел рукой по лицу Сонхва и сказал с горькой улыбкой: «Если мы продолжим здесь, мне придется исповедоваться самому себе…» Сонхва рассмеялся, хотя в его глазах все еще горело то же пламя желания, что и у священника напротив.  Хонджун посмотрел на него: «Ты можешь прийти сегодня ко мне домой…если…хочешь…» - предложил священник, прекрасно зная, что за этим последует.  «Уходи, пока я еще могу отпустить тебя и с трудом держать себя в руках» - закончил он. Сонхва заглянул ему в глаза и кивнул, но перед тем как уйти, он наклонился к уху Хонджуна и шепотом сказал: «Ты уже не можешь…так же как и я» он прикусил мочку Хонджуна, от чего у священника пошли мурашки по всему телу, а в паху сладко заныло.  Затем Сонхва ушел, а отец Хонджун остался стоять один посреди собора, его сердце бешено колотилось, и он честно признался самому себе, что действительно - больше не может.