What Hame Me Become

Мин Юнги просыпается от тишины. Это плохой знак. В лагере всегда есть звуки: кашель, скрип генератора, шаги патрульных. Но сейчас — ничего. Он хватает нож и уже через секунду стоит у выхода из своей комнаты, вслушиваясь. Потом слышит голос Намджуна — спокойный, командный. Голос доносится из центрального зала: — …ворота закрыть. Смена караула через час. Я проверю восточный периметр. Юнги выдыхает. Не нападение. Просто утро, просто Намджун уже на ногах, хотя солнце только начало пробиваться сквозь пепельную дымку. Война старит, но Намджуна она сделала тем, кем он и должен был стать — лидером. Юнги знает его уже пять лет. Почти с самого начала. *** Ноябрь 2013. Первая встреча. Тогда Юнги был никем. Студент, который бросил музыкальную студию за месяц до вспышки, потому что понял — его треки никому не нужны. Он снимал крошечную комнату в районе Хонгде, жил на дошираке и мечтал о славе, которая так и не пришла. Когда начался ад, он оказался совершенно один. Первые дни он прятался в подвале своего дома, слушая, как над головой бегают заражённые. Их крики были похожи на помехи старого радио. На пятый день кончилась вода. На седьмой — еда. На девятый он решил, что умрёт, выйдя наружу, но лучше умереть стоя, чем сидя в темноте. Он выбрался через чёрный ход и побрёл к центру, где, по слухам, ещё работала военная комендатура. Слухи врали. Юнги нашёл только разбитые машины, трупы и белый налёт мицелия на стенах. А потом услышал стрельбу. Он побежал на звук, сам не зная зачем. Может, надеялся, что военные заберут его. Может, хотел, чтобы его пристрелили — так было бы быстрее. Вместо этого он увидел парня в грязной куртке, который стрелял из пистолета в трёх заражённых одновременно. Стрелял метко, спокойно, как будто всю жизнь только этим и занимался. Рядом с ним стоял другой — высокий, с медицинской сумкой через плечо, и отбивался монтировкой от того, кто подполз слишком близко. — Сзади! — зачем-то крикнул Юнги. Высокий обернулся, удивлённо моргнул, а потом одним движением размозжил заражённому голову. Стрелявший тем временем уложил оставшихся. Трое заражённых. Пятнадцать секунд. Стрелявший повернулся к Юнги. У него было умное, немного нелепое лицо с ямочками на щеках, но глаза — старые, уставшие, как будто ему уже за тридцать, хотя он явно был ровесником Юнги. — Ты один? — спросил он. Юнги кивнул. Он не мог говорить — горло пересохло. — Быстро бежишь? — спросил стрелявший. Юнги снова кивнул. — Идёшь с нами, — это был не вопрос, а приказ. — Я Намджун. Это Сокджин. Мы идём на военный склад. Если выживешь — считай, повезло. Юнги выжил. Оказалось, Намджун был сыном военного. Его отец погиб в первый месяц, защищая мост Ханган. Сын успел вынести из дома три пистолета, два ножа и карту убежищ. Сокджин был студентом-медиком, который бросил интернатуру, когда понял, что в больницах заражаются быстрее, чем лечатся. Они шли на север, потому что на юге, по слухам, было ещё хуже. Шли через кварталы, где воздух пах смертью, и останавливались в подвалах, где можно было поспать хотя бы пару часов. Первую ночь Намджун не спал вообще. Он сидел у входа в убежище — заброшенной стройки — и вслушивался в темноту. Юнги заметил, что он то и дело смотрит на Сокджина. Тот спал, свернувшись калачиком на бетонном полу, и даже во сне сжимал медицинскую сумку. В слабом свете фонарика его лицо казалось мраморным — красивым, но неживым. У него были идеальные черты, которые в старом мире сделали бы его моделью, а в новом — мишенью. Намджун смотрел на него так, будто Сокджин был единственным светом в этом аду. Юнги тогда ничего не сказал. Но он понял всё. Декабрь 2013. Сокджин и его призрак. Они нашли убежище на третьей неделе — старый бункер под авторемонтной мастерской. Здесь было сухо, и пахло маслом, а не смертью. Здесь они впервые за долгое время могли говорить не шёпотом. Сокджин разбирал аптечку — его священнодействие. Намджун чистил оружие, время от времени бросая взгляды на медика. Юнги сидел в углу и просто слушал. — Расскажи о себе, — вдруг спросил Намджун у Сокджина. Тот не поднял головы: — Медик. Закончил три курса. Умею зашивать раны и ставить капельницы. — Я не про это. Сокджин замер на секунду. Потом отложил бинты, сел ровно и посмотрел на Намджуна. В его глазах была такая пустота, что Юнги стало не по себе. — До всего этого, — медленно сказал Сокджин, — у меня была девушка. Её звали Джиа. Он замолчал, словно имя обожгло губы. — Мы встречались четыре года. Я думал, что сделаю ей предложение, когда закончу универ. У нас уже были планы — квартира в Каннаме, может, собака. Глупости. Нормальные человеческие глупости. Юнги смотрел на него и видел, как меняется лицо Сокджина. Маска спокойствия трескалась, и под ней оказывалась просто незажившая рана. — Она заразилась в октябре, — продолжил Сокджин. — Мы были в торговом центре, когда началась давка. Кто-то упал рядом с ней и взорвался спорами. Я вытащил её, промыл лицо, дал антибиотики. Думал, успею. Но грибок уже пророс. Через три дня она перестала меня узнавать. А на четвёртый… — его голос дрогнул. — На четвёртый я сам держал её, когда она пыталась меня укусить. И сам… сам сделал укол. Калий. Быстро. Без боли. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Намджун застыл с тряпкой в руке. Его лицо ничего не выражало — только ямочки на щеках стали глубже. Но Юнги видел, как сжались его пальцы на стволе пистолета. — Ты не виноват, — тихо сказал Намджун. — Знаю, — ответил Сокджин. И солгал. Они все это знали. Больше он никогда не говорил о Джиа. Но Юнги замечал, как иногда, по ночам, Сокджин достаёт из нагрудного кармана маленькую фотографию — потрёпанную, выцветшую — и смотрит на неё, пока не уснёт. А на утро прячет обратно. Он любил её до сих пор. И, кажется, собирался любить до конца своих дней. А Намджун любил его. И ничего не мог с этим сделать. Февраль 2014. Безответно. Однажды ночью, когда Сокджин уже спал, Юнги сел рядом с Намджуном. Тот, по обыкновению, не спал — караулил. — Ты на него смотришь, — сказал Юнги без предисловий. — Постоянно. Намджун не притворялся, что не понимает. — Знаю. — Он не ответит. — Знаю. — Тогда зачем? Намджун долго молчал. В свете масляной лампы его лицо казалось вырезанным из дерева — твёрдым и грустным. — Потому что он хороший, — наконец сказал Намджун. — Потому что он каждый день спасает чьи-то жизни, хотя сам уже давно мёртв внутри. Потому что если я перестану на него смотреть, то, может быть, он исчезнет. А я не хочу жить в мире, где его нет. Юнги не нашёлся, что ответить. Он был музыкантом, а не поэтом. Но он понял тогда одну вещь, которую пронёс через все годы. В этом мире нет места для любви. Но люди всё равно любят. Потому что без этого они перестают быть людьми. *** 2018. Настоящее. Утро в лагере «Тэнын». Лагерь «Тэнын» расположился под бывшей военной академией. Когда-то здесь были подземные командные бункеры, склады боеприпасов и казармы для личного состава. Теперь это подземный городок — единственное безопасное место в радиусе тридцати километров. Вход в убежище — массивная гермодверь, замаскированная обломками бетонных плит. За ней — длинный коридор с низким потолком, укреплённый ржавыми балками. Стены из необработанного бетона, кое-где обшитые старыми листами металла. Вдоль стен — кабели, которые тянутся к самодельному генератору в дальней комнате. По обе стороны коридора — маленькие комнаты, вырубленные в грунте. Когда-то здесь хранили снаряды, теперь здесь живут люди. В каждой комнате — железные кровати, сбитые из арматуры и старых досок, ящики вместо столов, керосиновые лампы на стенах. Воздух тяжёлый, пахнет сыростью, потом и варёной пшеницей. Генератор гудит где-то в глубине — низкий, утробный звук, который никогда не прекращается. Юнги выходит из своей комнаты — самой дальней, рядом с запасным выходом. Он идёт по коридору, и жители, уже проснувшиеся, провожают его взглядами. Из одной комнаты выходит Хван Мисон — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Бывшая медсестра, она помогает Сокджину. Увидев Юнги, она кланяется. — Юнги-ши, вы опять идёте наружу? Будьте осторожны. — Не волнуйтесь, Госпожа Хван, — отвечает Юнги. Он проходит мимо самодельной кухни — большой комнаты с парой газовых баллонов и чугунной печью. Там уже хлопочет Чон Чончжон, молодая девушка с косичками. Она протягивает ему горячую лепёшку. — Возьмите с собой, Юнги-хён. — Спасибо. Дальше, у комнаты для раненых, сидит на ящике Пак Чинён — мужчина с ампутированной ногой, бывший преподаватель. Он кивает: — Слышал, идёте в Хванхак. Держите ухо востро. — Всегда держу, — отвечает Юнги. Последние метры до медблока он проходит мимо детей. Самый маленький, мальчик лет шести по имени Уён, сидит на полу и рисует углём на стене. Увидев Юнги, он вскакивает: — Юнги-хён! Ты принесёшь мне конфету? — Конфет больше нет, — Юнги присаживается на корточки. — Но я принесу лекарства для твоей мамы. Она поправится. — Правда? — Правда. А ты слушайся Госпожу Хван и не бегай к выходу. Уён обхватывает его за шею, быстро чмокает в щёку и убегает. Юнги заходит в медблок — бывший капонир для бронетехники, просторную бетонную комнату с низким потолком. Внутри пахнет перекисью, старой кровью и травяными корнями. Ким Сокджин, в застиранном фартуке поверх свитера, раскладывает бинты по жестяным банкам. — Если ты за обезболивающим, то нет, — говорит он, не поднимая головы. — Если за мной — то да, Намджун уже предупредил. — Откуда ты знаешь? — Потому что я медик, — Сокджин наконец смотрит на него. Под глазами тени веки припухшие. Он не спал всю ночь. — Ты готов? — Я всегда готов. А вот ты — нет. Ты плохо спал. Твоя реакция упадёт на десять процентов. Они выходят в коридор. У выхода их уже ждёт Намджун — стоит у гермодвери, на поясе пистолет и нож. — Возвращайтесь до заката, — говорит Намджун. — И приведи его живым, — он кивает на Сокджина. — Обязательно, — отвечает Юнги. Дверь открывается. Они выходят в серый, выжженный мир. За их спинами лагерь затихает. Люди смотрят им вслед — с надеждой и страхом. Они идут молча. За стенами лагеря начинается мёртвый Сеул. Улицы покрыты трещинами, из которых пробиваются бледные растения, выросшие из спор. Тротуары завалены битым стеклом и бумагой. Рекламные щиты обгорели, вывески висят на одном винте. Кое-где на стенах сохранились военные предупреждения красной краской: «Осторожно, споры», «Не пить воду». Воздух пахнет гарью, прелой листвой и сладковатым запахом разложения. Юнги идёт первым, Сокджин — в трёх шагах позади, чуть правее. — Ты слышал, что вчера рассказывал Чонгук? — негромко спрашивает Сокджин. — Про больницу Соннам? — Юнги не оборачивается, но замедляет шаг. — Да. Он вернулся с юго-восточного сектора и был взбудоражен. Рассказывает, что нашёл следы у запасного входа в лабораторный корпус. Этой информации уже недели полторы-две. Отпечатки ботинок — три пары, все мужские. Одна — военные берцы, сорок третий размер. Вторая — обычные кроссовки, сорок второй. Третья — тоже мужские, сорок первый, с характерным протектором. И ещё следы волочения, будто что-то тянули по земле. Юнги останавливается, оборачивается. — Трое мужчин? — Трое, — кивает Сокджин. — И машина. Следы шин от шоссе к корпусу — обычная легковушка. А вот обратно… — он делает паузу. — Обратно уехала только одна машина. Те же колёса. Но следов двух человек от машины уже нет. Ни туда, ни обратно. Как будто они остались внутри. — А хлопок? — Это самое странное, — Сокджин понижает голос. — Чонгук говорит, что он был не один. Трое его людей подтверждают — они были в двух кварталах, когда услышали звук. Не взрыв, а именно хлопок. Глухой, низкий будто что-то упало. А потом — тишина. И с тех пор, говорит Чонгук, из больницы не вылез ни один заражённый. Ни одного сталкера на улицах вокруг. Словно они все ушли внутрь или замерли. — Или погибли, — замечает Юнги. — Или погибли, — кивает Сокджин. — Но самое главное — следы. Трое мужчин вошли. Двое не вышли. И машина уехала — один человек, который был за рулём. Чонгук проверил: отпечатки ботинок у машины — только водительские. Остальные двое даже не дошли до неё. Они остались в корпусе. Юнги смотрит на серое небо, переваривает информацию. — Трое мужчин проникли в лабораторию полторы-две недели назад. Что-то там сделали. Прогремел хлопок. После этого двое исчезли или погибли, а третий уехал один. И вокруг — ни одного заражённого. Это не совпадение. — Я тоже так думаю. — Сокджин поправляет лямку рюкзака. — Поэтому Намджун и велел нам быть особенно осторожными. Если тот, кто уехал, ещё где-то рядом… мы можем нарваться не на заражённых, а на живого. А живые сейчас опаснее мёртвых. Аптека на третьей улице оказывается пустой. Не просто разграбленной — выпотрошенной, будто здесь прошёлся ураган. Юнги заходит первым, нож наготове. Сокджин — за ним, прикрывая спину. Внутри царит полумрак — единственное окно забито фанерой, свет просачивается только через щели. Пахнет плесенью, разлитыми лекарствами и чем-то сладковато-химическим — просроченные сиропы, антибиотики, которые никто не забрал. Стены аптеки когда-то были белыми, теперь они в чёрных пятнах плесени и бурых разводах. Стеклянные витрины разбиты — кто-то выбивал их не ломом, а чем-то тяжёлым, возможно, телом. На полу осколки, рассыпанные таблетки, пустые блистеры. Полки содраны со стен, металлические стеллажи повалены. Сокджин опускается на корточки, рассматривает упаковку, оставленную под стойкой. Берёт её двумя пальцами — блистер с амоксициллином, но таблетки выдавлены, осталась только картонка. — Пусто, — констатирует он. — И давно. Недели две, может, больше. — Откуда знаешь? — спрашивает Юнги, обходя стойку регистратуры. — Пыль. Видишь? — Сокджин проводит пальцем по краю ящика, где когда-то лежали рецепты. — Слой тонкий, но ровный. Значит, сюда не заходили как минимум дней десять-двенадцать. А вот эти осколки — сверху присыпаны пылью, но по краям пыли меньше — их разбили позже, чем остальное. Кто-то был здесь дважды. Первый раз — разграбили систематически, сняли всё, что можно. Второй раз — уже искали что-то конкретное, шарили в углах, переворачивали ящики. Он поднимает глаза на Юнги. — Второй раз — это те же сроки, что и хлопок. Недели полторы-две назад. Юнги подходит к подсобке за стойкой. Дверь сломана, внутри — ещё один склад. Но здесь не просто пусто — здесь будто кто-то срывал с полок всё подряд, не разбирая. Банки с мазями раздавлены, содержимое вытекло на пол и засохло. Шприцы рассыпаны. В углу — окурок, причём не сигареты, а самокрутки. Табачный пепел смешан с какими-то чёрными хлопьями. — Они торопились, — тихо говорит Юнги. — Или боялись. Или знали, что времени мало. Сокджин заглядывает ему через плечо. — Или на них кто-то напал. Смотри, — он указывает на стену. На бетоне — несколько глубоких царапин, идущих сверху вниз, как будто кто-то скрёб стену когтями. Не ножом — слишком широкие борозды. И на высоте человеческого роста. Юнги молча сжимает нож. Оба знают, что это значит. Заражённые. Сталкеры или щелкуны — неважно. Кто-то был здесь, искал что-то, а потом пришли заражённые. Или наоборот. — Идём, — говорит он. — Частная клиника. Через больницу. Они заходят в больницу Соннам через боковой вход. Железная дверь с надписью «Запасной вход» приоткрыта. За ней — бетонная лестница вниз, ступени завалены тряпьём и сухими листьями. Пахнет плесенью, мочой и сладковатым запахом разложения. Внизу — длинный коридор. Стены покрыты белым налётом мицелия, который слабо фосфоресцирует в темноте. На полу хлюпает вода. И вдруг из темноты доносится мокрый хрип, перемежающийся со щелчками. Щелкун. И не один. Юнги узнаёт этот звук — быстрый, сухой треск, словно кто-то ломает палочки для еды. Щелкуны слепы, но их эхолокация пронизывает коридор, ощупывает стены, трубы. — Бежим! — командует Юнги. Они влетают за угол и почти сталкиваются с парнем и девушкой. Парень держится впереди, правая рука замотана бинтами. Девушка — за ним, вцепившись в лямку его рюкзака. В слабом свете мицелия видно: парень кореец, девушка — с глазами некорейскими, светлыми. — Вы кто? — шепчет парень, хватаясь за нож здоровой рукой. — Тихо! Сзади заражённые. Парень хватает девушку за руку и тащит за собой. Все четверо бросаются в узкий проход между трубами. За спиной — топот, хрипы, щелчки. Они влетают в маленькую насосную. Сокджин задвигает щеколду. За дверью шаркают заражённые, проходят мимо. — Ушли, — выдыхает Сокджин. Юнги поворачивается к парню. Смотрит на забинтованную руку. — Что с рукой? Парень замирает, переглядывается с девушкой. — Ожог. Обжёгся недели две назад. — Покажи. Сокджин аккуратно разматывает бинты. Под ними — красная воспалённая кожа, волдыри, тёмный налёт. Химический ожог. Но поверх — две маленькие ранки, расположенные близко друг к другу, с рваными краями. Как будто в руку вцепились зубами. — А это что? — спрашивает Сокджин. — Не знаю. Может, колба ударила. Сокджин смотрит на Юнги. Ожог настоящий, но поверх — укус. — Действительно ожог. Химический почти третьей степени. Признаков заражения нет, —говорит Сокджин. — Но антибиотики нужны. Как тебя зовут? — Чимин. Это Алиса. Моя сводная сестра. Она из США, была на стажировке, когда всё началось. Алиса поднимает взгляд. Корейский с акцентом: — Спасибо, что не бросили. — Сами не брошены, — бурчит Юнги. — Дальше пойдём вместе. Ты идёшь впереди, Чимин. Алиса за тобой. Мы прикроем. Они выбираются через вентиляцию на улицу. Выходят в подземный паркинг, затем наверх. Серый воздух, запах гари. Ноги дрожат. Но расслабляться рано. Юнги жестом велит всем замереть. Он вслушивается. Паркинг пуст, но впереди, у выезда на поверхность, — тень. Шевелится. Сталкер. Один. Стоит к ним спиной, вполоборота. Не бегунок — те бы уже бросились с криком. Этот замер, чуть покачивается, водит головой. Самый коварный тип: не издаёт ни звука, но слышит малейший шорох. Он уже знает, что кто-то рядом, но пока не понял, откуда. Юнги смотрит на Сокджина, кивает на Чимина и Алису — держите их тихо. Потом вынимает нож — запасной, из голенища. Короткое, матовое лезвие. Не блестит. Он крадётся вдоль бетонной колонны, ступая беззвучно — переносит вес с пятки на носок, каждый шаг выверен. Сталкер не двигается, но его голова медленно поворачивается в сторону Юнги. Он почуял. Три метра. Два. Один. Прыжок. Левая рука обхватывает голову заражённого снизу, резко задирает вверх, открывая горло. Правая — ножом — короткое, точное движение: лезвие входит под челюсть, пробивает глотку, входит в мозг. Ни хруста, ни крика. Только мягкий, влажный вздох. Тело обмякает. Юнги держит его, не давая упасть, и медленно опускает на бетонный пол. Кровь растекается тёмной лужей. Грибница на лице дёргается несколько секунд, потом замирает. Он вытирает лезвие о куртку мёртвого, прячет нож. Возвращается к остальным. — Идём, — шепчет он. Они выходят наверх, в серый свет. Впереди — полуразрушенная кофейня. Юнги кивает на неё: — Привал. —скомандовал Юнги Внутри — мраморные стойки, кожаные диваны, всё в пыли и паутине. Сокджин проверяет рюкзак. Алиса садится на пол, закрывает глаза. Чимин стоит у входа. Юнги садится напротив Алисы, достаёт флягу с водой, делает глоток. Потом смотрит на Чимина. — Рассказывай, — говорит он тихо, но так, чтобы все слышали. Чимин подходит ближе, садится на корточки напротив Юнги. — Мы искали информацию про лабораторию Йонсе, — Чимин говорит ровно, но быстро. — Про то, что там произошло несколько недель назад. Наша разведчица заметила свет в окнах, потом хлопок. Я решил сходить, взял Алису. В корпусе лаборатории было пусто — кто-то всё перерыл. Я наступил в лужу химиката, поскользнулся, обжёг руку. Потом подумал: может, документы остались в архиве больницы Соннам. Вот и решили проверить. — И что нашли? — Юнги подаётся вперёд. — Ничего. Только гнездо заражённых и вас. Юнги смотрит на него долго, пристально. Чимин говорит слишком гладко. Ни разу не посмотрел на Алису. Зрачки расширены от напряжения, не от страха. Ложь. От начала до конца. — Недавний случай в больнице, — небрежно роняет Юнги. — Ты про него говоришь? Чимин замирает на мгновение. — Да. — Странный ожог у тебя. Поверх химии — следы, похожие на укус. Алиса резко выпрямляется: — Это не укус! Он ударился об острый край стеллажа. Две ранки от двух винтов. — Алиса, — предостерегает Чимин. Юнги усмехается про себя. Защитная реакция. — Ладно, — он поднимается. Он поворачивается к Сокджину: — Нам в надо клинику. Они выходят из кофейни. Серый свет начинает золотиться — скоро закат. У развилки Юнги останавливается. — Нам туда, — кивает в сторону частной клиники. — Вы идёте своей дорогой. Чимин кивает, берёт Алису за руку. В его глазах — облегчение. Они расходятся. Юнги отходит с Сокджином метров тридцать, сворачивает за угол полуразрушенного здания. — Жди здесь, — говорит он Сокджину. — Юнги… — Я сказал — жди. Он бесшумно скользит обратно вдоль стены. Чимин и Алиса отошли метров на сто. Юнги догоняет, выхватывает нож и одним движением бьёт рукояткой в основание черепа Чимина. Тот обмякает — Юнги подхватывает его, не давая упасть. Алиса оборачивается. Глаза расширяются, рот открывается — но Юнги уже перед ней. Левой рукой зажимает рот, правой приставляет нож к горлу. — Ни звука. Если крикнешь — перережу быстрее, чем вдохнёшь. Потом добью братца. Поняла? Алиса дрожит, но кивает. По щеке скатывается слеза. — Сейчас мы спокойно идём к моим людям. Ты не дёргаешься. Твой брат без сознания, но живой. Договорились? Снова кивок. Юнги подхватывает Чимина на плечо, берёт Алису за запястье. Возвращается к Сокджину. Тот бледен, но не удивлён. — Помоги. Они идут к лагерю. Быстро, молча. Солнце садится, тени становятся длиннее. У гермодвери их встречает Чонгук. Увидев Юнги, он открывает дверь и кричит в глубь коридора: — Живые! Юнги-хён и Сокджин-хён вернулись! Из комнат выходят жители. Первой появляется Хван Мисон, за ней — Пак Чинён, потом другие. Увидев бесчувственного Чимина и заплаканную Алису, они не задают лишних вопросов. Один из мужчин, крепкий и молчаливый, забирает Чимина у Сокджина. — Отведи их в подсобку, — говорит Юнги. — В комнату без окон. И поставь кого-нибудь у двери. Мужчина кивает. Алису он берёт за руку, мягко, но твёрдо. — Идём. Не бойся. Юнги идёт к командному бункеру — самой большой комнате в подземелье, с картами на стенах и неработающей рацией. Намджун ждёт у входа. — Докладывай. — Аптека пуста. В больнице наткнулись на гнездо сталкеров и щелкунов, и на двоих. Парень и девушка. Он назвался Чимином, она — Алиса, сводная сестра, американка. И он врёт. У него на руке ожог, похожий на укус. Намджун хмурится. — Думаешь, заражён? — Нет. Сокджин проверил — чисто. Но я хочу допросить их по отдельности. — Я сам допрошу, — говорит Намджун. — Ты нужен в другом месте. Завтра с утра проверишь южный сектор. — Хорошо. Но я хочу присутствовать. Намджун смотрит на него секунду, потом кивает. — Ладно. Иди, поешь. Завтра будет долгий день. Юнги кивает и идёт ГЛАВА 1. Мин Юнги просыпается от тишины. Это плохой знак. В лагере всегда есть звуки: кашель, скрип генератора, шаги патрульных. Но сейчас — ничего. Он хватает нож и уже через секунду стоит у выхода из своей комнаты, вслушиваясь. Потом слышит голос Намджуна — спокойный, командный. Голос доносится из центрального зала: — …ворота закрыть. Смена караула через час. Я проверю восточный периметр. Юнги выдыхает. Не нападение. Просто утро, просто Намджун уже на ногах, хотя солнце только начало пробиваться сквозь пепельную дымку. Война старит, но Намджуна она сделала тем, кем он и должен был стать — лидером. Юнги знает его уже пять лет. Почти с самого начала. *** Ноябрь 2013. Первая встреча. Тогда Юнги был никем. Студент, который бросил музыкальную студию за месяц до вспышки, потому что понял — его треки никому не нужны. Он снимал крошечную комнату в районе Хонгде, жил на дошираке и мечтал о славе, которая так и не пришла. Когда начался ад, он оказался совершенно один. Первые дни он прятался в подвале своего дома, слушая, как над головой бегают заражённые. Их крики были похожи на помехи старого радио. На пятый день кончилась вода. На седьмой — еда. На девятый он решил, что умрёт, выйдя наружу, но лучше умереть стоя, чем сидя в темноте. Он выбрался через чёрный ход и побрёл к центру, где, по слухам, ещё работала военная комендатура. Слухи врали. Юнги нашёл только разбитые машины, трупы и белый налёт мицелия на стенах. А потом услышал стрельбу. Он побежал на звук, сам не зная зачем. Может, надеялся, что военные заберут его. Может, хотел, чтобы его пристрелили — так было бы быстрее. Вместо этого он увидел парня в грязной куртке, который стрелял из пистолета в трёх заражённых одновременно. Стрелял метко, спокойно, как будто всю жизнь только этим и занимался. Рядом с ним стоял другой — высокий, с медицинской сумкой через плечо, и отбивался монтировкой от того, кто подполз слишком близко. — Сзади! — зачем-то крикнул Юнги. Высокий обернулся, удивлённо моргнул, а потом одним движением размозжил заражённому голову. Стрелявший тем временем уложил оставшихся. Трое заражённых. Пятнадцать секунд. Стрелявший повернулся к Юнги. У него было умное, немного нелепое лицо с ямочками на щеках, но глаза — старые, уставшие, как будто ему уже за тридцать, хотя он явно был ровесником Юнги. — Ты один? — спросил он. Юнги кивнул. Он не мог говорить — горло пересохло. — Быстро бежишь? — спросил стрелявший. Юнги снова кивнул. — Идёшь с нами, — это был не вопрос, а приказ. — Я Намджун. Это Сокджин. Мы идём на военный склад. Если выживешь — считай, повезло. Юнги выжил. Оказалось, Намджун был сыном военного. Его отец погиб в первый месяц, защищая мост Ханган. Сын успел вынести из дома три пистолета, два ножа и карту убежищ. Сокджин был студентом-медиком, который бросил интернатуру, когда понял, что в больницах заражаются быстрее, чем лечатся. Они шли на север, потому что на юге, по слухам, было ещё хуже. Шли через кварталы, где воздух пах смертью, и останавливались в подвалах, где можно было поспать хотя бы пару часов. Первую ночь Намджун не спал вообще. Он сидел у входа в убежище — заброшенной стройки — и вслушивался в темноту. Юнги заметил, что он то и дело смотрит на Сокджина. Тот спал, свернувшись калачиком на бетонном полу, и даже во сне сжимал медицинскую сумку. В слабом свете фонарика его лицо казалось мраморным — красивым, но неживым. У него были идеальные черты, которые в старом мире сделали бы его моделью, а в новом — мишенью. Намджун смотрел на него так, будто Сокджин был единственным светом в этом аду. Юнги тогда ничего не сказал. Но он понял всё. Декабрь 2013. Сокджин и его призрак. Они нашли убежище на третьей неделе — старый бункер под авторемонтной мастерской. Здесь было сухо, и пахло маслом, а не смертью. Здесь они впервые за долгое время могли говорить не шёпотом. Сокджин разбирал аптечку — его священнодействие. Намджун чистил оружие, время от времени бросая взгляды на медика. Юнги сидел в углу и просто слушал. — Расскажи о себе, — вдруг спросил Намджун у Сокджина. Тот не поднял головы: — Медик. Закончил три курса. Умею зашивать раны и ставить капельницы. — Я не про это. Сокджин замер на секунду. Потом отложил бинты, сел ровно и посмотрел на Намджуна. В его глазах была такая пустота, что Юнги стало не по себе. — До всего этого, — медленно сказал Сокджин, — у меня была девушка. Её звали Джиа. Он замолчал, словно имя обожгло губы. — Мы встречались четыре года. Я думал, что сделаю ей предложение, когда закончу универ. У нас уже были планы — квартира в Каннаме, может, собака. Глупости. Нормальные человеческие глупости. Юнги смотрел на него и видел, как меняется лицо Сокджина. Маска спокойствия трескалась, и под ней оказывалась просто незажившая рана. — Она заразилась в октябре, — продолжил Сокджин. — Мы были в торговом центре, когда началась давка. Кто-то упал рядом с ней и взорвался спорами. Я вытащил её, промыл лицо, дал антибиотики. Думал, успею. Но грибок уже пророс. Через три дня она перестала меня узнавать. А на четвёртый… — его голос дрогнул. — На четвёртый я сам держал её, когда она пыталась меня укусить. И сам… сам сделал укол. Калий. Быстро. Без боли. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Намджун застыл с тряпкой в руке. Его лицо ничего не выражало — только ямочки на щеках стали глубже. Но Юнги видел, как сжались его пальцы на стволе пистолета. — Ты не виноват, — тихо сказал Намджун. — Знаю, — ответил Сокджин. И солгал. Они все это знали. Больше он никогда не говорил о Джиа. Но Юнги замечал, как иногда, по ночам, Сокджин достаёт из нагрудного кармана маленькую фотографию — потрёпанную, выцветшую — и смотрит на неё, пока не уснёт. А на утро прячет обратно. Он любил её до сих пор. И, кажется, собирался любить до конца своих дней. А Намджун любил его. И ничего не мог с этим сделать. Февраль 2014. Безответно. Однажды ночью, когда Сокджин уже спал, Юнги сел рядом с Намджуном. Тот, по обыкновению, не спал — караулил. — Ты на него смотришь, — сказал Юнги без предисловий. — Постоянно. Намджун не притворялся, что не понимает. — Знаю. — Он не ответит. — Знаю. — Тогда зачем? Намджун долго молчал. В свете масляной лампы его лицо казалось вырезанным из дерева — твёрдым и грустным. — Потому что он хороший, — наконец сказал Намджун. — Потому что он каждый день спасает чьи-то жизни, хотя сам уже давно мёртв внутри. Потому что если я перестану на него смотреть, то, может быть, он исчезнет. А я не хочу жить в мире, где его нет. Юнги не нашёлся, что ответить. Он был музыкантом, а не поэтом. Но он понял тогда одну вещь, которую пронёс через все годы. В этом мире нет места для любви. Но люди всё равно любят. Потому что без этого они перестают быть людьми. *** 2018. Настоящее. Утро в лагере «Тэнын». Лагерь «Тэнын» расположился под бывшей военной академией. Когда-то здесь были подземные командные бункеры, склады боеприпасов и казармы для личного состава. Теперь это подземный городок — единственное безопасное место в радиусе тридцати километров. Вход в убежище — массивная гермодверь, замаскированная обломками бетонных плит. За ней — длинный коридор с низким потолком, укреплённый ржавыми балками. Стены из необработанного бетона, кое-где обшитые старыми листами металла. Вдоль стен — кабели, которые тянутся к самодельному генератору в дальней комнате. По обе стороны коридора — маленькие комнаты, вырубленные в грунте. Когда-то здесь хранили снаряды, теперь здесь живут люди. В каждой комнате — железные кровати, сбитые из арматуры и старых досок, ящики вместо столов, керосиновые лампы на стенах. Воздух тяжёлый, пахнет сыростью, потом и варёной пшеницей. Генератор гудит где-то в глубине — низкий, утробный звук, который никогда не прекращается. Юнги выходит из своей комнаты — самой дальней, рядом с запасным выходом. Он идёт по коридору, и жители, уже проснувшиеся, провожают его взглядами. Из одной комнаты выходит Хван Мисон — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Бывшая медсестра, она помогает Сокджину. Увидев Юнги, она кланяется. — Юнги-ши, вы опять идёте наружу? Будьте осторожны. — Не волнуйтесь, Госпожа Хван, — отвечает Юнги. Он проходит мимо самодельной кухни — большой комнаты с парой газовых баллонов и чугунной печью. Там уже хлопочет Чон Чончжон, молодая девушка с косичками. Она протягивает ему горячую лепёшку. — Возьмите с собой, Юнги-хён. — Спасибо. Дальше, у комнаты для раненых, сидит на ящике Пак Чинён — мужчина с ампутированной ногой, бывший преподаватель. Он кивает: — Слышал, идёте в Хванхак. Держите ухо востро. — Всегда держу, — отвечает Юнги. Последние метры до медблока он проходит мимо детей. Самый маленький, мальчик лет шести по имени Уён, сидит на полу и рисует углём на стене. Увидев Юнги, он вскакивает: — Юнги-хён! Ты принесёшь мне конфету? — Конфет больше нет, — Юнги присаживается на корточки. — Но я принесу лекарства для твоей мамы. Она поправится. — Правда? — Правда. А ты слушайся Госпожу Хван и не бегай к выходу. Уён обхватывает его за шею, быстро чмокает в щёку и убегает. Юнги заходит в медблок — бывший капонир для бронетехники, просторную бетонную комнату с низким потолком. Внутри пахнет перекисью, старой кровью и травяными корнями. Ким Сокджин, в застиранном фартуке поверх свитера, раскладывает бинты по жестяным банкам. — Если ты за обезболивающим, то нет, — говорит он, не поднимая головы. — Если за мной — то да, Намджун уже предупредил. — Откуда ты знаешь? — Потому что я медик, — Сокджин наконец смотрит на него. Под глазами тени веки припухшие. Он не спал всю ночь. — Ты готов? — Я всегда готов. А вот ты — нет. Ты плохо спал. Твоя реакция упадёт на десять процентов. Они выходят в коридор. У выхода их уже ждёт Намджун — стоит у гермодвери, на поясе пистолет и нож. — Возвращайтесь до заката, — говорит Намджун. — И приведи его живым, — он кивает на Сокджина. — Обязательно, — отвечает Юнги. Дверь открывается. Они выходят в серый, выжженный мир. За их спинами лагерь затихает. Люди смотрят им вслед — с надеждой и страхом. Они идут молча. За стенами лагеря начинается мёртвый Сеул. Улицы покрыты трещинами, из которых пробиваются бледные растения, выросшие из спор. Тротуары завалены битым стеклом и бумагой. Рекламные щиты обгорели, вывески висят на одном винте. Кое-где на стенах сохранились военные предупреждения красной краской: «Осторожно, споры», «Не пить воду». Воздух пахнет гарью, прелой листвой и сладковатым запахом разложения. Юнги идёт первым, Сокджин — в трёх шагах позади, чуть правее. — Ты слышал, что вчера рассказывал Чонгук? — негромко спрашивает Сокджин. — Про больницу Соннам? — Юнги не оборачивается, но замедляет шаг. — Да. Он вернулся с юго-восточного сектора и был взбудоражен. Рассказывает, что нашёл следы у запасного входа в лабораторный корпус. Этой информации уже недели полторы-две. Отпечатки ботинок — три пары, все мужские. Одна — военные берцы, сорок третий размер. Вторая — обычные кроссовки, сорок второй. Третья — тоже мужские, сорок первый, с характерным протектором. И ещё следы волочения, будто что-то тянули по земле. Юнги останавливается, оборачивается. — Трое мужчин? — Трое, — кивает Сокджин. — И машина. Следы шин от шоссе к корпусу — обычная легковушка. А вот обратно… — он делает паузу. — Обратно уехала только одна машина. Те же колёса. Но следов двух человек от машины уже нет. Ни туда, ни обратно. Как будто они остались внутри. — А хлопок? — Это самое странное, — Сокджин понижает голос. — Чонгук говорит, что он был не один. Трое его людей подтверждают — они были в двух кварталах, когда услышали звук. Не взрыв, а именно хлопок. Глухой, низкий будто что-то упало. А потом — тишина. И с тех пор, говорит Чонгук, из больницы не вылез ни один заражённый. Ни одного сталкера на улицах вокруг. Словно они все ушли внутрь или замерли. — Или погибли, — замечает Юнги. — Или погибли, — кивает Сокджин. — Но самое главное — следы. Трое мужчин вошли. Двое не вышли. И машина уехала — один человек, который был за рулём. Чонгук проверил: отпечатки ботинок у машины — только водительские. Остальные двое даже не дошли до неё. Они остались в корпусе. Юнги смотрит на серое небо, переваривает информацию. — Трое мужчин проникли в лабораторию полторы-две недели назад. Что-то там сделали. Прогремел хлопок. После этого двое исчезли или погибли, а третий уехал один. И вокруг — ни одного заражённого. Это не совпадение. — Я тоже так думаю. — Сокджин поправляет лямку рюкзака. — Поэтому Намджун и велел нам быть особенно осторожными. Если тот, кто уехал, ещё где-то рядом… мы можем нарваться не на заражённых, а на живого. А живые сейчас опаснее мёртвых. Аптека на третьей улице оказывается пустой. Не просто разграбленной — выпотрошенной, будто здесь прошёлся ураган. Юнги заходит первым, нож наготове. Сокджин — за ним, прикрывая спину. Внутри царит полумрак — единственное окно забито фанерой, свет просачивается только через щели. Пахнет плесенью, разлитыми лекарствами и чем-то сладковато-химическим — просроченные сиропы, антибиотики, которые никто не забрал. Стены аптеки когда-то были белыми, теперь они в чёрных пятнах плесени и бурых разводах. Стеклянные витрины разбиты — кто-то выбивал их не ломом, а чем-то тяжёлым, возможно, телом. На полу осколки, рассыпанные таблетки, пустые блистеры. Полки содраны со стен, металлические стеллажи повалены. Сокджин опускается на корточки, рассматривает упаковку, оставленную под стойкой. Берёт её двумя пальцами — блистер с амоксициллином, но таблетки выдавлены, осталась только картонка. — Пусто, — констатирует он. — И давно. Недели две, может, больше. — Откуда знаешь? — спрашивает Юнги, обходя стойку регистратуры. — Пыль. Видишь? — Сокджин проводит пальцем по краю ящика, где когда-то лежали рецепты. — Слой тонкий, но ровный. Значит, сюда не заходили как минимум дней десять-двенадцать. А вот эти осколки — сверху присыпаны пылью, но по краям пыли меньше — их разбили позже, чем остальное. Кто-то был здесь дважды. Первый раз — разграбили систематически, сняли всё, что можно. Второй раз — уже искали что-то конкретное, шарили в углах, переворачивали ящики. Он поднимает глаза на Юнги. — Второй раз — это те же сроки, что и хлопок. Недели полторы-две назад. Юнги подходит к подсобке за стойкой. Дверь сломана, внутри — ещё один склад. Но здесь не просто пусто — здесь будто кто-то срывал с полок всё подряд, не разбирая. Банки с мазями раздавлены, содержимое вытекло на пол и засохло. Шприцы рассыпаны. В углу — окурок, причём не сигареты, а самокрутки. Табачный пепел смешан с какими-то чёрными хлопьями. — Они торопились, — тихо говорит Юнги. — Или боялись. Или знали, что времени мало. Сокджин заглядывает ему через плечо. — Или на них кто-то напал. Смотри, — он указывает на стену. На бетоне — несколько глубоких царапин, идущих сверху вниз, как будто кто-то скрёб стену когтями. Не ножом — слишком широкие борозды. И на высоте человеческого роста. Юнги молча сжимает нож. Оба знают, что это значит. Заражённые. Сталкеры или щелкуны — неважно. Кто-то был здесь, искал что-то, а потом пришли заражённые. Или наоборот. — Идём, — говорит он. — Частная клиника. Через больницу. Они заходят в больницу Соннам через боковой вход. Железная дверь с надписью «Запасной вход» приоткрыта. За ней — бетонная лестница вниз, ступени завалены тряпьём и сухими листьями. Пахнет плесенью, мочой и сладковатым запахом разложения. Внизу — длинный коридор. Стены покрыты белым налётом мицелия, который слабо фосфоресцирует в темноте. На полу хлюпает вода. И вдруг из темноты доносится мокрый хрип, перемежающийся со щелчками. Щелкун. И не один. Юнги узнаёт этот звук — быстрый, сухой треск, словно кто-то ломает палочки для еды. Щелкуны слепы, но их эхолокация пронизывает коридор, ощупывает стены, трубы. — Бежим! — командует Юнги. Они влетают за угол и почти сталкиваются с парнем и девушкой. Парень держится впереди, правая рука замотана бинтами. Девушка — за ним, вцепившись в лямку его рюкзака. В слабом свете мицелия видно: парень кореец, девушка — с глазами некорейскими, светлыми. — Вы кто? — шепчет парень, хватаясь за нож здоровой рукой. — Тихо! Сзади заражённые. Парень хватает девушку за руку и тащит за собой. Все четверо бросаются в узкий проход между трубами. За спиной — топот, хрипы, щелчки. Они влетают в маленькую насосную. Сокджин задвигает щеколду. За дверью шаркают заражённые, проходят мимо. — Ушли, — выдыхает Сокджин. Юнги поворачивается к парню. Смотрит на забинтованную руку. — Что с рукой? Парень замирает, переглядывается с девушкой. — Ожог. Обжёгся недели две назад. — Покажи. Сокджин аккуратно разматывает бинты. Под ними — красная воспалённая кожа, волдыри, тёмный налёт. Химический ожог. Но поверх — две маленькие ранки, расположенные близко друг к другу, с рваными краями. Как будто в руку вцепились зубами. — А это что? — спрашивает Сокджин. — Не знаю. Может, колба ударила. Сокджин смотрит на Юнги. Ожог настоящий, но поверх — укус. — Действительно ожог. Химический почти третьей степени. Признаков заражения нет, —говорит Сокджин. — Но антибиотики нужны. Как тебя зовут? — Чимин. Это Алиса. Моя сводная сестра. Она из США, была на стажировке, когда всё началось. Алиса поднимает взгляд. Корейский с акцентом: — Спасибо, что не бросили. — Сами не брошены, — бурчит Юнги. — Дальше пойдём вместе. Ты идёшь впереди, Чимин. Алиса за тобой. Мы прикроем. Они выбираются через вентиляцию на улицу. Выходят в подземный паркинг, затем наверх. Серый воздух, запах гари. Ноги дрожат. Но расслабляться рано. Юнги жестом велит всем замереть. Он вслушивается. Паркинг пуст, но впереди, у выезда на поверхность, — тень. Шевелится. Сталкер. Один. Стоит к ним спиной, вполоборота. Не бегунок — те бы уже бросились с криком. Этот замер, чуть покачивается, водит головой. Самый коварный тип: не издаёт ни звука, но слышит малейший шорох. Он уже знает, что кто-то рядом, но пока не понял, откуда. Юнги смотрит на Сокджина, кивает на Чимина и Алису — держите их тихо. Потом вынимает нож — запасной, из голенища. Короткое, матовое лезвие. Не блестит. Он крадётся вдоль бетонной колонны, ступая беззвучно — переносит вес с пятки на носок, каждый шаг выверен. Сталкер не двигается, но его голова медленно поворачивается в сторону Юнги. Он почуял. Три метра. Два. Один. Прыжок. Левая рука обхватывает голову заражённого снизу, резко задирает вверх, открывая горло. Правая — ножом — короткое, точное движение: лезвие входит под челюсть, пробивает глотку, входит в мозг. Ни хруста, ни крика. Только мягкий, влажный вздох. Тело обмякает. Юнги держит его, не давая упасть, и медленно опускает на бетонный пол. Кровь растекается тёмной лужей. Грибница на лице дёргается несколько секунд, потом замирает. Он вытирает лезвие о куртку мёртвого, прячет нож. Возвращается к остальным. — Идём, — шепчет он. Они выходят наверх, в серый свет. Впереди — полуразрушенная кофейня. Юнги кивает на неё: — Привал. —скомандовал Юнги Внутри — мраморные стойки, кожаные диваны, всё в пыли и паутине. Сокджин проверяет рюкзак. Алиса садится на пол, закрывает глаза. Чимин стоит у входа. Юнги садится напротив Алисы, достаёт флягу с водой, делает глоток. Потом смотрит на Чимина. — Рассказывай, — говорит он тихо, но так, чтобы все слышали. Чимин подходит ближе, садится на корточки напротив Юнги. — Мы искали информацию про лабораторию Йонсе, — Чимин говорит ровно, но быстро. — Про то, что там произошло несколько недель назад. Наша разведчица заметила свет в окнах, потом хлопок. Я решил сходить, взял Алису. В корпусе лаборатории было пусто — кто-то всё перерыл. Я наступил в лужу химиката, поскользнулся, обжёг руку. Потом подумал: может, документы остались в архиве больницы Соннам. Вот и решили проверить. — И что нашли? — Юнги подаётся вперёд. — Ничего. Только гнездо заражённых и вас. Юнги смотрит на него долго, пристально. Чимин говорит слишком гладко. Ни разу не посмотрел на Алису. Зрачки расширены от напряжения, не от страха. Ложь. От начала до конца. — Недавний случай в больнице, — небрежно роняет Юнги. — Ты про него говоришь? Чимин замирает на мгновение. — Да. — Странный ожог у тебя. Поверх химии — следы, похожие на укус. Алиса резко выпрямляется: — Это не укус! Он ударился об острый край стеллажа. Две ранки от двух винтов. — Алиса, — предостерегает Чимин. Юнги усмехается про себя. Защитная реакция. — Ладно, — он поднимается. Он поворачивается к Сокджину: — Нам надо в клинику. Они выходят из кофейни. Серый свет начинает золотиться — скоро закат. У развилки Юнги останавливается. — Нам туда, — кивает в сторону частной клиники. — Вы идёте своей дорогой. Чимин кивает, берёт Алису за руку. В его глазах — облегчение. Они расходятся. Юнги отходит с Сокджином метров тридцать, сворачивает за угол полуразрушенного здания. — Жди здесь, — говорит он Сокджину. — Юнги… — Я сказал — жди. Он бесшумно скользит обратно вдоль стены. Чимин и Алиса отошли метров на сто. Юнги догоняет, выхватывает нож и одним движением бьёт рукояткой в основание черепа Чимина. Тот обмякает — Юнги подхватывает его, не давая упасть. Алиса оборачивается. Глаза расширяются, рот открывается — но Юнги уже перед ней. Левой рукой зажимает рот, правой приставляет нож к горлу. — Ни звука. Если крикнешь — перережу быстрее, чем вдохнёшь. Потом добью братца. Поняла? Алиса дрожит, но кивает. По щеке скатывается слеза. — Сейчас мы спокойно идём к моим людям. Ты не дёргаешься. Твой брат без сознания, но живой. Договорились? Снова кивок. Юнги подхватывает Чимина на плечо, берёт Алису за запястье. Возвращается к Сокджину. Тот бледен, но не удивлён. — Помоги. Они идут к лагерю. Быстро, молча. Солнце садится, тени становятся длиннее. У гермодвери их встречает Чонгук. Увидев Юнги, он открывает дверь и кричит в глубь коридора: — Живые! Юнги-хён и Сокджин-хён вернулись! Из комнат выходят жители. Первой появляется Хван Мисон, за ней — Пак Чинён, потом другие. Увидев бесчувственного Чимина и заплаканную Алису, они не задают лишних вопросов. Один из мужчин, крепкий и молчаливый, забирает Чимина у Сокджина. — Отведи их в подсобку, — говорит Юнги. — В комнату без окон. И поставь кого-нибудь у двери. Мужчина кивает. Алису он берёт за руку, мягко, но твёрдо. — Идём. Не бойся. Юнги идёт к командному бункеру — самой большой комнате в подземелье, с картами на стенах и неработающей рацией. Намджун ждёт у входа. — Докладывай. — Аптека пуста. В больнице наткнулись на гнездо сталкеров и щелкунов, и на двоих. Парень и девушка. Он назвался Чимином, она — Алиса, сводная сестра, американка. И он врёт. У него на руке ожог, похожий на укус. Намджун хмурится. — Думаешь, заражён? — Нет. Сокджин проверил — чисто. Но я хочу допросить их по отдельности. — Я сам допрошу, — говорит Намджун. — Ты нужен в другом месте. Завтра с утра проверишь южный сектор. — Хорошо. Но я хочу присутствовать. Намджун смотрит на него секунду, потом кивает. — Ладно. Иди, поешь. Завтра будет долгий день. Юнги кивает и идёт к своей комнате. Жители в коридоре расступаются, давая ему дорогу. Он заходит, садится на железную кровать, прислоняется спиной к холодной бетонной стене. Снаружи слышны приглушённые голоса — люди перешёптываются, обсуждают пленников. Он сжимает нож в руке, смотрит на тусклое пламя керосиновой лампы. Завтра будут ответы. А пока — тишина. Та самая тишина, с которой началось это утро...