What Hame Me Become

Сознание возвращается толчками — как будто кто-то переключает тумблер: темнота, свет, темнота, свет. Голова раскалывается. В ушах звон, и сквозь него пробивается низкий, ровный гул — генератор. Где-то далеко, за бетонными стенами. Чимин открывает глаза. Потолок — бетонный, низкий, с трещинами, из которых свисают тонкие нити паутины. На одной из трещин — влажное пятно, от которого по стене разошлись тёмные разводы плесени. Свет — тусклый, жёлтый, откуда-то сбоку. Керосиновая лампа. Её пламя чуть дрожит, отбрасывая пляшущие тени на стены. Стены — необработанный бетон, кое-где обшитый старыми листами металла. На них видны выцветшие надписи, сделанные чёрным маркером: даты, имена, короткие фразы на корейском — «не спать», «вода на исходе», «мы живы». Чьи-то следы пребывания. Пол холодный, цементный, с выщербленными участками. В углу — ведро для воды, пустое. Рядом — ржавая труба, уходящая в стену, из неё иногда капает. Капли падают на бетон с мерным, гипнотическим звуком. Он сидит, прислонившись спиной к стене. Руки свободны. Ноги тоже. Но комната маленькая — шагов пять в длину и три в ширину. Ни окон. Одна дверь — железная, тяжёлая, с массивной задвижкой снаружи. Краска на двери облупилась, кое-где видны следы ржавчины. Под дверью — щель, шириной в палец, оттуда пробивается слабый свет из коридора. Где он? Чимин пытается вдохнуть глубже, но горло пересохло, и воздух пахнет сыростью, плесенью и чем-то металлическим — возможно, генераторным маслом. Ещё присутствует слабый запах перекиси водорода и старой крови — знакомый запах, который он научился узнавать за годы выживания. Медицинский. Воспоминания возвращаются обрывками: подвал больницы, заражённые, бег. Двое мужчин — один с ножом, другой с медицинской сумкой. Потом — удар по голове. Темнота. Он дёргается, инстинктивно трогает затылок. Пальцы нащупывают шишку размером с грецкий орех, но крови нет. Его аккуратно перевязали? Чимин не помнит. — Алиса? — шепчет он, но голос звучит хрипло, как у чужого. Никто не отвечает. Алисы нет рядом. Он один. И тут он замечает, что в комнате не один. В углу, на ржавом стуле, сидит человек. Мужчина. Чимин не слышал, как он вошёл — может, он был здесь всё время. Он сидит неподвижно, положив руки на колени. На нём тёмная куртка, выцветшая, но чистая. На коленях — какой-то самодельный нож в ножнах, лежит наготове. Лицо — спокойное, почти безразличное, но глаза… глаза смотрят прямо на Чимина. Не моргая. Наблюдают. Стул скрипнул, когда Чимин пошевелился. Человек даже не дрогнул. Чимин замирает. Сердце колотится где-то в горле. — Где я? — спрашивает он. Голос дрожит. Человек молчит. Несколько секунд — вечность. Потом он медленно наклоняет голову набок, будто рассматривает Чимина как диковинную вещь. Свет лампы падает на его лицо — широкие скулы, узкие глаза, на губах — тень улыбки. — В безопасном месте, — наконец отвечает он. Голос низкий, спокойный, без угрозы. — Относительно. — Где Алиса? Моя сестра. Девушка, она была со мной. — С ней всё в порядке. Она в другой комнате. — Он кивает куда-то в сторону. — Такая же, как эта. Только без плесени. Чимин выдыхает, но страх не уходит. Он оглядывает комнату — нет ничего, чем можно защититься. Ни стула, ни стола. Только бетон, лампа и этот человек. И его нож. — Кто ты? — Меня зовут Хосок, — он чуть улыбается — недружелюбно, скорее вежливо. — Я здесь… скажем так, присматриваю за тобой. — Ты меня охраняешь? — Чимин чувствует горечь во рту. — Или сторожишь? — Скорее второе, а пока просто сижу, — Хосок пожимает плечами. — Жду, когда придут те, кто задаёт вопросы. — А ты вопросы не задаёшь? — Я не начальник. — Хосок откидывается на спинку стула, и тот противно скрипит. — Моя работа — смотреть. А говорить будут другие. Чимин замолкает. Он пытается прочитать что-то на лице Хосока, но тот непроницаем. Просто сидит и смотрит. Ни враждебности, ни сочувствия. Только спокойное терпение человека, который привык ждать. Сколько они так сидят — Чимин не знает. Десять минут? Полчаса? Гул генератора навевает дремоту, но он боится закрыть глаза. Время от времени из-за стены доносятся приглушённые голоса, шаги, лязг металла. Где-то кашляет ребёнок. Значит, здесь не только они. Наконец за дверью раздаются шаги. Двое. Тяжёлые, уверенные. Хосок встаёт, подходит к двери, стучит — один раз, коротко. Задвижка лязгает. Дверь открывается. Входят двое. Первый — тот, с ножом. Юнги. Чимин узнаёт его сразу — холодные глаза, хищная лёгкость движений. Он напряжён, как сжатая пружина. В руках он держит небольшой прибор — что-то вроде портативного тестера, с экраном и мигающим красным индикатором. За ним — другой, выше ростом, с усталыми, но внимательными глазами. На нём пятнистая куртка, на поясе пистолет. Он не похож на обычного выжившего — в нём чувствуется командирская выправка. Хосок кивает им и выходит, закрывая за собой дверь. Они остаются втроём. — Я Намджун, — говорит высокий. Садится на стул, который только что освободил Хосок. Юнги остаётся стоять у стены, скрестив руки на груди. — Ты в моём лагере. Твоя сестра в безопасности. Ответишь на вопросы — уйдёте живыми. Чимин сглатывает. Смотрит на Юнги — тот не отводит взгляда. Но Юнги не ждёт ответа. Он подходит вплотную к Чимину, нависает. Тот инстинктивно отодвигается к стене, но деваться некуда. — Смотри, — Юнги подносит прибор к лицу Чимина. На экране — крупная надпись красным: ПОЛОЖИТЕЛЬНО. ЗАРАЖЕНИЕ КОРДИЦЕПСОМ. И цифра: 94%. — Это твой анализ крови, — голос Юнги холодный, как лезвие. — Мы взяли его, пока ты был без сознания. Тело чистое, но грибок уже в крови. Ты умрёшь. Или превратишься. Вопрос времени. Чимин бледнеет. Смотрит на экран, потом на Юнги. — Этого… не может быть. — Может, — Юнги убирает прибор, но не отходит. — Так что последний раз спрашиваю: нахрена вы были в больнице Соннам? И не смей врать. Намджун подаётся вперёд, скрещивает руки. — Говори. Только правду. У нас нет времени на легенды. Чимин закрывает глаза. Дышит тяжело. Потом открывает и смотрит прямо на Намджуна. Взгляд — усталый, смирившийся. — Хорошо. Я скажу. Но ты обещал, что Алиса будет в безопасности. — Если ты не угроза — да, — отвечает Намджун. Чимин сглатывает. Начинает: — Две недели назад мы — я, мой друг Санхён и ещё один парень Джихо — поехали на разведку в больницу Йонсе. Наш лагерь маленький, человек двенадцать. Нам нужно было оружие, лекарства. Слухи ходили, что лаборатория не разграблена. Юнги хмурится, но не перебивает. — Мы проникли через подземный паркинг. Внутри было тихо. Слишком тихо. Прошли в лабораторный корпус. И там… — Чимин замолкает, трёт лицо. — Там мы наткнулись на толпу. Щелкуны. Сталкеры. Десятка два может. Они вышли из туннелей, отрезали путь назад. — Мы заперлись в одной из лабораторий. Задвинули стеллажи, столы. Думали, отсидимся. Но они выбивали дверь. Часа через два баррикада окончательно рухнула. В суматохе я уронил колбу с кислотой — она стояла на столе. Жидкость попала на руку, — он поднимает забинтованную конечность. — А в тот же момент один из щелкунов вцепился мне в руку. Прямо в ожог. Юнги переглядывается с Намджуном. — Мы отбились. Санхёна тоже укусили — в плечо. Джихо отделался царапинами. Выбрались из лаборатории, забаррикадировались в соседней комнате. — Чимин сжимает кулаки. — Мы знали, что укушенные обречены. Решили ждать. Если умрём — умрём вместе. Если превратимся… условились, что остальные убьют. Тишина. Только генератор гудит. В щель под дверью пробивается слабый свет. — На следующий день у Джихо началась лихорадка. Санхён уже не говорил — только хрипел и пытался меня укусить. Я связал его. А сам… — Чимин поднимает глаза. — А я остался в сознании. Ни температуры, ни бреда. Только рука болит. — И ты сбежал, — жёстко говорит Юнги. — Я ждал ещё сутки. Джихо умер утром. Санхён превратился окончательно. Я не мог их убить — они были моими друзьями. Я просто… ушёл блять. Когда я выбегал из той комнаты, часть этажа обрушилась — пол провалился. Раздался грохот, похожий на хлопок, и мелькнула вспышка — искры от оборванных проводов. Я едва успел отскочить. Я закрыл дверь и побежал. Чимин замолкает. Глаза влажные, но он не плачет. В комнате пахнет сыростью и его собственным потом. Юнги смотрит на него несколько секунд. Потом задаёт вопрос, который Чимин не ожидал: — Зачем вы снова поехали в больницу? Ты, твоя сестра и ещё кто-то? Вы же были там две недели назад. Зачем вернулись? Чимин вздрагивает. Смотрит в пол. Потом тихо отвечает: — Алиса не знает. — Чего не знает? — Намджун подаётся вперёд. — Она не знает, что Санхён умер. — Чимин поднимает глаза. В них — боль. — Санхён был её парнем. Они встречались ещё до апокалипсиса. Когда я вернулся в лагерь — один, с забинтованной рукой, без Санхёна и Джихо — я сказал ей, что они пропали. Что мы разминулись. Что я не знаю, где они. Я не мог сказать правду. Она любила его. — А хлопок и свет, которые видели твои люди? — спрашивает Намджун. — Это был тот самый обвал? — Да. Через пару дней после того, как я сбежал, наши разведчики заметили свежие разрушения в Йонсе. Увидели свет в окнах — видимо, от искр или пожара. И слышали звук, похожий на хлопок. Это всё от того обвала. Алиса решила, что Санхён может быть там. Живой. Она умоляла меня пойти с ней. Я… не мог отказать. Я надеялся, что мы не найдём ту комнату. Или что обвал всё уничтожил. — Он трогает повязку на руке. — Я не хотел, чтобы она узнала, что я бросил его там. Что он превратился. Тишина становится плотной, почти осязаемой. Капли воды падают с трубы. — Она не знает, что тебя укусили? — спрашивает Юнги. — Нет. Я сказал, что обжёгся кислотой. — Чимин кривит губы. — Она поверила. Она всегда мне верит. Намджун медленно кивает. — Завтра мы поедем в Йонсе. Ты покажешь нам ту комнату. Если скажешь правду — я отпущу вас обоих. — А если нет? — Чимин смотрит ему в глаза. — Не проверяй, — отвечает Намджун. Он встаёт, стучит в дверь. Задвижка лязгает. Дверь открывается, и Хосок провожает Намджуна и Юнги взглядом. Они выходят. Чимин остаётся один. Он не знает, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Гул генератора не меняется, свет лампы не меркнет. Он уже начал проваливаться в дремоту, когда за дверью снова шаги — на этот раз другие, легче. Дверь открывается. Входит Хосок — без подноса, без ножа. Просто садится на стул и смотрит. Чимин не спрашивает, зачем он пришёл. Они сидят в тишине. Иногда Хосок пересаживается, скрещивает ноги. Чимин закрывает глаза, но не спит. Под утро Хосок встаёт, выходит. Задвижка лязгает. Чимин остаётся в темноте. Свет лампы кажется ярче — или просто глаза привыкли. Чимин открывает глаза. Спина затекла от бетонной стены, голова всё ещё болит, но уже не так сильно. Генератор гудит ровно, как всегда. Дверь открывается. Входит Хосок. В руках у него поднос из фанеры. На подносе — миска с кашей, железная кружка с водой, кусок хлеба и ложка. — Доброе утро, — говорит он буднично. Ставит поднос на пол рядом с Чимином. — Ешь. Чимин не смотрит на еду. Он смотрит на Хосока. — Как Алиса? Хосок садится на свой стул, скрещивает руки. Лицо серьёзное. — Её тошнит со вчерашнего вечера. Чимин замирает. — Что? Она заражена? — Нет. Сокджин проверил — отрицательно. Признаков кордицепса нет. — Хосок чуть наклоняет голову. — Но температура есть. Её будут осматривать. Возможно, просто заболела. Инфекция или отравление. Чимин сжимает кулаки. Паника поднимается в груди. — Я хочу её увидеть. — Нельзя. Правила. — Хосок не повышает голоса. — Сокджин — хороший врач. Она в надёжных руках. Чимин тяжело дышит, пытается успокоиться. — Если с ней что-то случится… — Не случится. — Хосок встаёт. — Ешь, пока каша не остыла. Я передам, что ты спрашивал. Он выходит. Дверь закрывается. Задвижка лязгает. Чимин смотрит на поднос. Берёт ложку. Ест без вкуса. Вода тёплая, пахнет железом. Только не Алиса, — шепчет он про себя. — Пожалуйста, только не она. Он доедает кашу. Она безвкусная, но тепло расходится по телу, и это единственное, что он чувствует, кроме тревоги за сестру. Он уже собрался отодвинуть пустую миску, когда за дверью снова слышатся шаги. На этот раз — двое. Тяжёлые, уверенные. Задвижка лязгает. Дверь открывается. Входят Намджун и Юнги. Намджун в той же пятнистой куртке, на поясе пистолет. Юнги — в чёрной толстовке с закатанными рукавами, на поясе нож. Оба выглядят собранными, готовыми к выходу. — Вставай, — говорит Юнги без приветствия. — Пойдёшь с нами. Чимин не двигается. Смотрит на них снизу вверх. — Куда? — В Йонсе, — отвечает Намджун. — Покажешь ту самую лабораторию. Где всё случилось. Чимин чувствует, как холодеет внутри. Он не хочет туда возвращаться. Но понимает, что выбора нет. — Алиса… — начинает он. — С ней всё будет хорошо, — перебивает Намджун. — Сокджин остаётся в лагере. Он осмотрит её, даст лекарства. Она не заражена, просто заболела. — Он делает паузу. — Твоя задача сейчас — помочь нам. Потом поможем мы. — И если я откажусь? — Чимин смотрит на Юнги. Тот усмехается — без жестокости, скорее устало. — Не откажешься. Ты хочешь, чтобы твоя сестра выжила. А для этого нам нужно понять, что произошло в той лаборатории. Может быть, там есть что-то, что поможет и тебе. Чимин трогает забинтованную руку. Тест показал заражение, но он до сих пор в сознании. Может, кислота спасла его. Может, есть шанс. — Хорошо, — он поднимается. Ноги затекли, но держат. — Я покажу. Но Алиса не должна узнать. — Не узнает, — обещает Намджун. — Скажем, что ты помогаешь с разведкой. Они выходят в коридор. Впервые Чимин видит лагерь при свете — тусклые керосиновые лампы на стенах, бетонные стены, кабели на полу. Где-то вдали слышны голоса. Из одной комнаты доносится детский плач. Из другой — кашель. Их выводят через гермодверь наружу. Чимин щурится — даже серый, затянутый пеплом свет кажется ярким после подземелья. Воздух холодный, пахнет гарью и прелой листвой. Перед входом стоит старенький пикап — ржавый, с обмотанными изолентой фарами, но на ходу. В кузове — пара канистр и свёрнутый брезент. — Залезай в кузов, — командует Юнги, кивая на борт. — Чимин, ты сзади. Без глупостей. Чимин не спорит. Хватается за холодный металл, переваливается через борт, садится на брезент. Намджун садится за руль, Юнги — рядом. Двигатель чихает, кашляет, потом оживает. Пикап трогается, выезжая на разбитую дорогу. Чимин смотрит по сторонам. Мёртвый Сеул проплывает мимо: обгоревшие высотки, разбитые витрины, остовы машин. Кое-где на стенах — белый налёт мицелия, который слабо фосфоресцирует даже днём. Воздух прорезает тишину только гул мотора и редкий скрип металла. В кабине, за тонкой перегородкой, Юнги и Намджун разговаривают. Чимин не сразу понимает, о чём, — ветер заглушает слова. Но потом голоса становятся громче, и он разбирает отдельные фразы. — …я ему говорил, чтобы не спускал глаз, — это Юнги. Голос раздражённый, но без настоящей злости. — А этот… он же как угорелый. Носится по коридорам, Уёна за собой таскает. Намджун смеётся — тихо, но тепло. — Ну они же дети, Юнги. Чонгуку девятнадцать, Уёну шесть. Им надо как-то разряжаться. — Разряжаться? — Юнги повышает голос, но Чимин слышит в нём не злость, а скорее усталое возмущение. — Они вчера притащили в медблок дохлую крысу. Сказали, что это «подарок для Хван-имонним». Она чуть инфаркт не получила. — А Уён сказал, что это была «охотничья трофея», — Намджун давит смешок. — Он так гордился. — Им не игрушки. А Чонгук должен быть серьёзнее. Он разведчик, чёрт возьми. — Он и серьёзный, когда надо. — В голосе Намджуна появляется мягкость. — Ты сам видел, как он работает. А дома… дома он может быть ребёнком. Мы все можем. Чимин слушает и не верит своим ушам. В лагере, где каждый день — борьба за выживание, где заражённые поджидают за каждым углом, есть место детским шалостям? Доска к крысе? Он вспоминает свой лагерь — там никто не смеялся уже давно. Только шёпот, только страх. — А что Уён? — продолжает Намджун. — Он сегодня утром опять рисовал на стене. Сказал, что нарисует Юнги-хёна с большим ножом, чтобы «все боялись». — Очень смешно, — бурчит Юнги. Но в его голосе Чимин улавливает что-то тёплое. Гордость? Нежность? Он не может разобрать. Пикап подпрыгивает на выбоине. Чимин хватается за борт. — А с лампой? — спрашивает Намджун. — Я слышал, они вчера чуть не устроили пожар. — Это было позавчера. — Юнги вздыхает. — Чонгук решил показать Уёну, как разжечь керосиновую лампу без спичек. Использовал аккумулятор и проволоку. Вспышка была — искры летели. Хван-имонним пришлось тушить полотенцем. — Но лампа зажглась, — замечает Намджун. — Зажглась. И половину стены закоптила. Чимин невольно усмехается. Потом ловит себя на этом — и усмешка гаснет. Как можно смеяться в таком мире? Но смех всё равно где-то внутри теплится. Он вспоминает, как сам когда-то дурачился с Санхёном. До того, как всё случилось. — Они сейчас в лагере? — спрашивает Юнги. — Чонгук на вышке. Уён с матерью, у неё температура. — Намджун замолкает на секунду. — Кстати, насчёт температуры… Сокджин сказал, что Алиса, возможно, просто простудилась. Вода была холодная, а она вчера пила из-под крана. Чимин напрягается, ловит каждое слово. — Но антибиотики нужны, — добавляет Намджун. — Если в клинике ничего нет, придётся искать в другом месте. — Найдём, — коротко отвечает Юнги. Пикап сворачивает на разбитое шоссе. Вдалеке уже видны силуэты высоток Йонсе. Чимин узнаёт район. Сердце начинает биться быстрее. — Мы почти приехали, — говорит Намджун через перегородку. — Чимин, ты готов? Чимин сжимает кулаки. — Нет, — отвечает он честно. — Но покажу. Они входят через разбитую дверь запасного входа. Чимин идёт первым — по требованию Юнги: «Показывай дорогу, мы сзади». Намджун замыкает, пистолет в руке. Внутри — полумрак. Стены лабораторного корпуса когда-то были белыми, теперь они в чёрных разводах плесени и бурых пятнах. Кое-где плитка обвалилась, обнажая бетон. Воздух спёртый, пахнет хлоркой, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилостным. В некоторых местах мицелий пророс сквозь стены — бледные, пульсирующие нити, которые слабо фосфоресцируют в темноте. Чимин дышит часто, неглубоко. Сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг отдаётся в висках. Он знает эту дорогу — наизусть, по памяти, которая въелась в кожу. — Налево, — шепчет он. Голос срывается. — Там коридор, потом лестница на второй этаж. Они идут. Коридор длинный, с выбитыми дверями. На полу — осколки стекла, рассыпанные бумаги, чьи-то старые следы. Чимин узнаёт следы своих ботинок — они вели тогда в другую сторону, к выходу. Сейчас он идёт обратно. Внутрь. Зачем я согласился? — проносится в голове. — Зачем я здесь? Но он знает зачем. Алиса. Её тошнота, её температура. Если в этой лаборатории есть лекарства, антибиотики, что угодно — он найдёт. Даже если придётся пройти через ту самую комнату. — Тише, — Юнги хватает его за плечо. Чимин замирает. Впереди, из-за поворота, доносится звук. Сухой, быстрый треск — щелкун. Чимин узнаёт его мгновенно. Тело деревенеет, но паника уже не та, что раньше. Она притупилась, превратилась в тягучую, вязкую тоску. — Сталкеры могут быть рядом, — шепчет Намджун. — Чимин, сколько их было тогда? — Много. Два десятка. Но они ушли после обвала. — Чимин сглатывает. — Я не знаю, сколько осталось. Они ждут. Звук удаляется. Щелкун уходит в другую сторону. — Идём, — командует Юнги. Они поднимаются по лестнице. Ступени бетонные, местами сколоты. Перила проржавели, на некоторых пролётах их нет вообще. Со второго этажа доносится сквозняк — запах свежего обвала, бетонной пыли и ещё чего-то сладкого, тошнотворного. Чимин знает этот запах. Там, в той комнате, пахло так же. — Вот, — он останавливается перед дверью с табличкой «Лаборатория №4». Дверь выбита — не с петель, а просто сломана, как будто кто-то вышиб её плечом. Чимин помнит, как они с Санхёном задвигали стеллажи, как Джихо кричал: «Держите!». А потом баррикада рухнула. Он толкает дверь. Внутри — темнота. Чимин включает фонарик, который дал ему Намджун. Луч выхватывает разгром: перевёрнутые столы, разбитые колбы, лужи засохшей химии. На стенах — следы от зубов, глубокие борозды. И запах. Тот самый сладковатый запах разложения, который Чимин запомнил навсегда. — Здесь мы заперлись, — говорит он. Голос дрожит. — За тем столом. — Он показывает на опрокинутый лабораторный стол, за которым они прятались. — А потом… потом они проломили дверь. Он показывает на стену, где раньше было окно. Теперь там зияет дыра — обвалилась часть этажа, видна арматура, торчащая из бетона. — Когда я выбегал, пол рухнул. — Чимин подходит ближе, смотрит вниз. Там, на нижнем этаже, груда обломков. — Вспышка, искры. Я едва успел. Юнги подходит к краю обвала, осматривается. — А где твои друзья? — спрашивает он жёстко, но в голосе нет жестокости. — Где Санхён и Джихо? Чимин замирает. Внутри всё обрывается. — Там, — он кивает в сторону соседней двери. — В соседней комнате. Мы забаррикадировались там после того, как отбились. Я запер дверь снаружи, когда уходил. Он идёт к той двери. Ноги ватные, сердце колотится так, что кажется — рёбра треснут. Рука тянется к ручке, но он не может её коснуться. — Открой, — говорит Намджун. Чимин смотрит на дверь. За ней — то, чего он боялся больше всего. Санхён, который был его другом. Джихо, который всегда шутил. Оба — уже не люди. — Не могу, — шепчет он. — Пожалуйста… я... Юнги отодвигает его в сторону, сам открывает дверь. Та со скрипом поддаётся. Внутри — темнота. Чимин поднимает фонарик. Луч скользит по стенам, по полу. Пусто. Комната пуста. Никого. Ни Санхёна, ни Джихо. Только старые пятна крови на полу, сорванные обои и следы волочения к вентиляционной шахте. Чимин смотрит и не верит. — Их здесь нет, — тихо говорит Намджун. Чимин опускается на колени. Голова кружится. Паника смешивается с облегчением и новым ужасом: куда они делись? — Они… они ушли через вентиляцию, — бормочет он. — Или их кто-то забрал. Или… — Или они сами ушли, — заканчивает Юнги. — Как щелкуны. Как сталкеры. Чимин закрывает лицо руками. Плечи дрожат. Он не плачет — слёз нет, только сухие, рваные всхлипы. — Я бросил их, — шепчет он. — Я их бросил. Юнги молчит. Намджун кладёт руку ему на плечо — на секунду, не больше. — Ты выжил, — говорит командир. — Это не предательство. Чимин поднимает голову. В глазах — пустота и боль. — Пойдём, — тихо говорит Юнги. — Нам нужно найти лекарства. Чимин кивает. Встаёт, шатаясь. Оглядывает комнату в последний раз. *Прощайте, — мысленно шепчет он. — Простите меня. Обыскали три лаборатории и маленькую аптеку в конце коридора. Чимин шёл механически, показывал, где что лежало, но почти не смотрел по сторонам. Внутри — пустота. Только иногда прорывалась боль, когда взгляд падал на пятна крови или разбитые колбы. Намджун и Юнги собирали всё, что могло пригодиться: антибиотики, бинты, шприцы, даже несколько ампул с чем-то, что Сокджин назвал бы «экспериментальным». Чимин помогал — молча, без вопросов. Руки дрожали, но он заставлял себя работать. — Кажется, всё, — сказал Намджун, застёгивая рюкзак. — Возвращаемся. Они пошли обратно. Коридоры казались длиннее, чем по пути сюда. Тишина давила на уши. Иногда из глубины доносились далёкие звуки — то ли щелкуны, то ли ветер гудел в трубах. Чимин шёл последним, прикрывая спину. Фонарик выхватывал из темноты облупившиеся стены, груды мусора, чьи-то сгнившие вещи. Они почти дошли до выхода — до разбитой двери, за которой виднелся серый свет улицы. Юнги уже шагнул в проём, когда из-за угла, из груды обломков, выскочила фигура. Бегун. Чимин узнал его не по лицу — лицо было покрыто белым налётом мицелия, глаза затянуты плёнкой, изо рта свисали нити грибницы. Он узнал его по куртке. По выцветшей зелёной куртке с оторванным рукавом, которую Санхён носил три года. По походке — лёгкой, пружинистой, даже сейчас, в этом кошмаре. — Санхён… — прошептал Чимин. Голос сел. Бегунок замер, повернул голову на звук. Из его горла вырвался хрип — нечеловеческий, мокрый. Но в том, как он чуть наклонил голову, Чимину почудилось узнавание. — Санхён! — уже громче, почти крик. Намджун и Юнги развернулись. Юнги выхватил нож, Намджун — пистолет. — Чимин, отойди! — резко приказал Юнги. Но Чимин не двигался. Он смотрел на бегуна, который раньше был его другом. — Это он, — сказал Чимин, не веря своим глазам. — Это Санхён. Он… он жив. — Он не жив, — жёстко ответил Юнги. — Он заражённый. Сука отойди! Бегун сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Из его рта вырвался сдавленный стон — может, слово, может, просто звук. — Санхён, — Чимин протянул руку. — Это я. Чимин. Ты помнишь меня? — Чимин, назад! — Намджун вскинул пистолет. Бегун рванулся. Быстро, как настоящий бегунок — не как те неуклюжие щелкуны или сталкеры. Он бросился на Чимина, разинув рот. Чимин не успел ни увернуться, ни закрыться. Он просто замер, глядя в лицо друга, которое стало маской смерти. Выстрел. Один. Сухой, громкий, он разорвал тишину коридора, ударил по ушам, отразился от стен. Бегун рухнул в полуметре от Чимина. Пуля вошла в висок, и теперь из раны текла чёрная, густая кровь, смешанная со спорами. Тело дёрнулось пару раз и затихло. Чимин смотрел на него. На куртку. На лицо, которое он знал так хорошо. На руки, которые когда-то обнимали Алису. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты… Он же мог… — Он бы тебя убил, — ровно сказал Намджун, опуская пистолет. — Или заразил окончательно. Ты это знаешь. Чимин опустился на колени рядом с телом. Пальцы дрожали, когда он коснулся куртки — грязной, рваной, в пятнах крови и мицелия. — Прости меня, — сказал он. — Я не должен был уходить. Я не должен был бросать тебя. Юнги подошёл, положил руку на плечо Чимина. — Ты не виноват, — сказал он. — Здесь никто не виноват. Чимин поднял голову. Глаза сухие, но красные. — Алиса не узнает, — сказал он. — Никогда. — Не узнает, — пообещал Намджун. — Идём. Нам нужно убираться отсюда. Выстрел привлечёт остальных. Чимин встал. В последний раз посмотрел на Санхёна. Потом повернулся и пошёл к выходу. Они вышли на улицу. Серый свет ударил в глаза. Воздух показался чистым после спёртого воздуха лабораторий. Пикап стоял на том же месте. Чимин забрался в кузов, сел на брезент. Напротив него, на свёрнутом брезенте, устроился Юнги. Нож на поясе, руки скрещены на груди. Он не спит — глаза открыты, но смотрит куда-то в сторону, на проплывающие руины. Рюкзак с лекарствами зажат между ними. Чимин сжимает в руке бинт, которым перемотана его рука. Боль притупилась, но не ушла. Он смотрит на Юнги. На его спокойное, непроницаемое лицо. На узкие глаза, которые ничего не выражают. На нож, который легко выхватить за секунду. Чимин думает: А что, если он сейчас выкинет меня из кузова? Оставит здесь, посреди дороги, среди заражённых? Или просто пристрелит — как того бегунка, который был Санхёном? В голове крутятся обрывки: тест на заражение, положительный результат, холодный голос Юнги: «Ты умрёшь. Или превратишься.» Зачем я им нужен живым? — думает Чимин. — Я обуза. Свидетель. Они могут меня бросить в любой момент. Он смотрит на Юнги пристальнее, и в его взгляде — страх, усталость, недоверие. Он не просит пощады. Он просто ждёт удара. Юнги медленно поворачивает голову. Их взгляды встречаются. Чимин вздрагивает, но не отводит глаз. Юнги смотрит на него несколько секунд. Без злости. Без жалости. Без интереса. Просто смотрит — как на предмет, который надо изучить. Лицо как маска. Глаза как стёкла. Потом он отворачивается. Снова смотрит на дорогу, на проплывающие мимо развалины. Ни слова. Ни жеста. Чимин выдыхает — медленно, чтобы Юнги не услышал. Сердце колотится, но страх не уходит. Он не знает, что означает этот взгляд. Может, ничего. А может, приговор. Пикап подпрыгивает на выбоине. Чимин хватается за борт, чтобы не упасть. Юнги даже не шелохнулся — сидит как влитой, привык к тряске. Ветер свистит в ушах. Вдалеке уже видны очертания лагеря — гермодверь, вышки, стены из контейнеров. Чимин закрывает глаза. Внутри — пустота и тяжёлый, липкий страх. *Он не бросил меня сегодня. Но завтра? Послезавтра? Он не знает ответа. И понимает, что никогда не узнает, пока не случится. Пикап заезжает на площадку перед гермодверью. Двигатель глохнет. Тишина кажется оглушающей после долгой тряски. Чимин спрыгивает на землю — ноги затекли, спина болит. Юнги вылезает следом, молча забирает рюкзак с лекарствами. Из двери выходит охранник — тот самый молодой парень, Чонгук. Он кивает Намджуну, бросает короткий взгляд на Чимина, но ничего не спрашивает. — Заводи его в ту же комнату, — говорит Намджун Юнги. — И присмотри за ним. Пока я не разберусь с остальным. Юнги хмурится и кивает. Берёт Чимина за локоть — не больно, но крепко. — Идём. Они уже почти вошли в коридор, когда сзади раздаётся топот. Чимин оборачивается — из темноты выбегает Сокджин. Медик запыхан, лицо бледное, в глазах — что-то между тревогой и растерянностью. — Намджун! — зовёт он. — Ты нужен. Срочно. Насчёт Алисы. Чимин замирает. Сердце пропускает удар. — Что с ней? — вырывается у него. Сокджин бросает на него быстрый взгляд, потом смотрит на Намджуна. — Идите за мной. Они идут по коридору. Чимин чувствует, как пальцы Юнги сжимают его локоть сильнее, но он не сопротивляется. Мысли путаются: Алиса, тошнота, температура… Что могло случиться? Они сворачивают в боковой проход, останавливаются у двери с табличкой «Медблок». Сокджин толкает дверь, пропускает их внутрь. В медблоке пахнет перекисью и травяными настоями. На койке сидит Алиса — бледная, рыжие волосы потрёпаны и с тёмными кругами под глазами. Рядом с ней стоит Хван Мисон — пожилая медсестра с седыми волосами. В руках у неё какой-то листок. — Что происходит? — голос Чимина срывается. Алиса поднимает глаза. В них — страх и растерянность. Она смотрит на Чимина, потом на Хван Мисон. — Скажите ему, — шепчет она. Хван Мисон переводит взгляд на Намджуна, потом на Сокджина. Те кивают. — У неё не инфекция, — говорит медсестра. — Мы провели тест на заражение и я её осмотрела. Чимин не понимает. — Что значит — положительный? Она заражена? — Нет, — Хван Мисон качает головой. — Она беременна. Предпологаю на четвёртой неделе. Тишина. Гул генератора вдруг становится оглушительным. Чимин смотрит на Алису. Та закрывает лицо руками. — Как… — Чимин не может выговорить. — От кого? Но он знает. Он знает с самого начала. Санхён. Только Санхён. Они были вместе три года. — Санхён… — шепчет Чимин. — Это ребёнок Санхёна. Алиса всхлипывает, но не плачет. Она уже выплакала всё, когда Чимин сказал, что Санхён пропал. Сокджин подходит, берёт у Хван Мисон листок, просматривает после поднимает глаза на Намджуна. —Физически она здорова, если не считать обезвоживания и лёгкой анемии. Намджун молчит. Потом смотрит на Чимина. — Ты знал? — спрашивает он. Чимин качает головой. Голос садится. — Она не говорила. Я не знал. — Он поворачивается к Алисе. — Почему ты не сказала? Алиса убирает руки от лица. Глаза красные. — Я сама не знала. Думала, что просто тошнит от воды. А когда ты сказал, что Санхён пропал… — её голос ломается. — Я не хотела тебя нагружать. Чимин подходит к ней, садится рядом, обнимает. Она дрожит. — Всё будет хорошо, — говорит он, хотя сам не верит. Юнги стоит у двери, скрестив руки. Лицо непроницаемо. Намджун трёт переносицу. — Ладно, — говорит он. — С этим разберёмся. Сейчас главное — чтобы она отдохнула и пила воду. Чимин, ты остаёшься в своей комнате. Юнги, проследи. Они выходят. Дверь за ними закрывается. Чимин сидит рядом с Алисой, держит её за руку. В голове — каша. Санхён мёртв. Алиса беременна его ребёнком. А он сам заражён и неизвестно, сколько ему осталось. Он сжимает её ладонь и шепчет: — Я никому не дам тебя тронуть. Обещаю.