What Hame Me Become

Юнги просыпается от того, что кто-то громко разговаривает в коридоре. Генератор гудит ровно, его низкий, утробный звук пронизывает бетонные стены, вибрирует в полу, отдаётся в позвоночнике. Но сквозь этот монотонный гул пробиваются взволнованные голоса — резкие, встревоженные. Он открывает глаза. В комнате темно — керосиновая лампа погашена уже несколько часов, только слабый желтоватый свет пробивается из-под двери, образуя на полу узкую полоску. Воздух спёртый, тяжёлый, пахнет бетонной пылью, потом и машинным маслом от генератора. Где-то в углу, за железной кроватью, течёт вода — ржавая труба, уходящая в стену, капает с мерным, гипнотическим звуком: кап, кап, кап. Спина затекла от жёсткого матраса — тонкого, набитого чем-то тряпичным, каждую ночь рёбра отлеживаешь. Юнги привык, но сегодня тело ноет особенно сильно. Он садится, трёт лицо. Часы — самодельные, из старых наручных, которые всё ещё идут — показывают половину седьмого утра. Он проспал почти три часа — роскошь, которую он редко себе позволяет. Но последние дни вымотали: слежка за Чимином, разговоры с Намджуном, бесконечное ожидание. Юнги встаёт, натягивает куртку — выцветшую, пятнистую, с застиранными пятнами крови, которые уже не отстирать. Проверяет нож: лезвие холодное, рукоять привычно ложится в ладонь. Пистолет за поясом — тяжесть, ставшая почти незаметной. Выходит в коридор. Коридор длинный, с низким потолком, укреплённым ржавыми балками. Стены из необработанного бетона, кое-где обшитые старыми листами металла. Керосиновые лампы висят на крюках через каждые несколько метров — их жёлтое, дрожащее пламя отбрасывает пляшущие тени, делает лица проходящих людей похожими на маски. Пол цементный, с выщербленными участками, кое-где видны старые пятна — чьи-то следы, уже въевшиеся в бетон. Там суета. Чончжон бежит с охапкой бинтов — её косички растрепались, лицо раскраснелось. Минхо тащит ящик с консервами, его обожжённая левая рука в чёрной перчатке напряжена. Хосок разговаривает с Намджуном у карты, разложенной на ящике. Чонгук стоит чуть поодаль, грязный, уставший, но довольный — на его куртке свежие потёки грязи, лицо в саже. — Разведка вернулась, — объясняет Юнги сам себе. Он подходит ближе. — С добычей? — спрашивает он, хотя ответ очевиден. — Есть немного, — Чонгук кивает. — Лекарства, консервы, вода. И кофе нашёл. — Он похлопывает по рюкзаку. — Кофе — это хорошо, — Юнги почти улыбается. Сокджин будет рад — он любил кофе до эпидемии и до сих пор вспоминает его запах. — И ещё кое-что, — Чонгук понижает голос, оглядывается. — Мы нашли парня. Одиночку. Он из лагеря к югу. Говорит, что знает Чимина и Алису. Юнги напрягается. Внутри поднимается холодная волна — настороженность, привычная, как дыхание. Он сжимает челюсть. — Где он? — В общей комнате. Намджун с ним разговаривает. — Чистый? — Минхо проверил тестером. Отрицательно. Никаких признаков. Юнги кивает, но расслабляться не спешит. Он видел слишком много лжецов и предателей за эти пять лет. — Как его зовут? — Тэхён. Юнги молчит секунду, запоминая имя. Оно отдаётся в голове чужим, незнакомым. — Ладно. Я пойду к Чимину. Надо проверить, как он там. — Он уже знает, — Чонгук смотрит на него. — Мы разрешили им встретиться. Пятнадцать минут. Чимин был рад. — Рад? — Юнги поднимает бровь. — После всего, что случилось? — Друзья есть друзья, — Чонгук пожимает плечами. — Ты бы тоже обрадовался, если бы нашёл кого-то из своих. Юнги не отвечает. Он разворачивается и идёт к комнате Чимина. Коридор пуст. Лампы горят тускло, отбрасывая пляшущие тени на бетонные стены. Кое-где на стенах — старые надписи, сделанные чёрным маркером: даты, имена, короткие фразы — «не спать», «вода на исходе», «мы живы». Чьи-то следы пребывания, чьи-то надежды, оставленные здесь много месяцев назад. Генератор гудит, и этот гул кажется единственным живым звуком в подземелье — ровным, никогда не прекращающимся. У двери Чимина никого — сегодня утром его должен был сменить Минхо, но тот ушёл помогать разгружать припасы. Юнги слышит, как за дверью кто-то возится — шорох ткани, тихий вздох. Он открывает задвижку — тяжёлую, металлическую, с ржавым скрипом. Заходит. Комната маленькая — шагов пять в длину и три в ширину. Потолок низкий, бетонный, с трещинами, из которых свисают тонкие нити паутины. На одной из трещин — влажное пятно, от которого по стене разошлись тёмные разводы плесени. Пахнет сыростью, бинтами и чем-то кислым — Чимин уже несколько дней не выходил, воздух застоялся. В углу — железное ведро для воды, пустое. Рядом — ржавая труба, из которой иногда капает: кап, кап, кап. На матрасе в углу сидит Чимин. Он перебирает какие-то тряпки — Сокджин дал ему работу, чтобы не сходил с ума от безделья. Забинтованная рука лежит на колене. При виде Юнги он поднимает голову, и в глазах мелькает что-то тёплое — луч света в этой бетонной тесноте. Но Юнги гасит это холодным взглядом. — Слышал, у вас пополнение, — говорит Чимин первым. Голос хрипловатый, но живой. — Тэхён, — Юнги кивает, садясь на стул у двери. Стул ржавый, шатается, но держит. — Он из твоего лагеря? — Да. — Чимин смотрит на него с осторожной надеждой. — Мы вместе жили. Он хороший человек. — Все так говорят, — Юнги смотрит на него в упор. Свет лампы падает на его лицо, делая тени глубже. — Ты ему веришь? — Верю. — Чимин не отводит глаз. — Он не бросил нас, когда начался ад. И мы не бросили бы его, если бы знали, что он жив. Юнги молчит. Он вспоминает, как сам выживал в первые месяцы. Как терял людей. Как перестал верить кому-либо, кроме Намджуна и Сокджина. В воздухе висит запах сырости и старых бинтов. — Ладно, — говорит он наконец. — Посмотрим. — Ты всегда такой недоверчивый? — спрашивает Чимин. В его голосе нет обиды — скорее любопытство. — В этом мире иначе нельзя, — отвечает Юнги. — Доверие убивает быстрее, чем заражённые. — А Намджуну ты доверяешь? — Намджун — другое. — Юнги отворачивается, смотрит на стену с трещинами. — Он доказал, что на него можно положиться. — И ты тоже, — тихо говорит Чимин. — Ты принёс мне еду, когда я голодал. Ты не убил меня, хотя мог. — Хватит, — перебивает Юнги. — Я делаю то, что нужно. Не романтизируй. Чимин замолкает. В комнате тихо, только генератор гудит и капает вода.     Вечер опускается на лагерь незаметно. Серые сумерки перетекают в черноту, и только керосиновые лампы в коридорах дают слабый, дрожащий свет — жёлтые пятна, которые не рассеивают тьму, а только делают её плотнее. Генератор гудит ровно, но сегодня в этом гуле Юнги чудится что-то тревожное. Он не может усидеть на месте. После разговора с Сокджином он пошёл на вышку — сменить Чонгука, который всё ещё не спал после разведки. Тот спорил, но Юнги настоял. — Иди отдыхай. Я посижу. — Ты же не спал всю ночь, — возразил Чонгук, но в его глазах была благодарность. — Я привык. Чонгук пожал плечами и ушёл, оставив Юнги одного на высоте трёхэтажного дома. Вышка сделана из строительных лесов — ржавых труб и досок, сколоченных наспех. Наверху — небольшая площадка, огороженная сеткой-рабицей. Сверху видна часть мёртвого города — чёрные силуэты высоток на фоне тёмно-синего неба. Звёзд не видно — пепельная дымка закрывает небо уже пять лет. Только иногда, когда ветер разгоняет облака, проглядывает бледный диск луны. Юнги всматривается в темноту. Ветер холодный, пронизывающий до костей — он дует с севера, принося запах гари и прелой листвы, смешанный с чем-то сладковатым, тошнотворным. Запах смерти, который стал привычным, но от которого всё равно тошнит. Юнги кутается в куртку, кладёт нож на колени. Пистолет — за поясом, холодный металл касается голой спины. Первые два часа ничего не происходит. Только ветер гоняет пыль по пустынной улице, шуршит обрывками бумаги, которые застряли в колючей проволоке. Где-то далеко, возможно, в районе Хванхака, слышен хриплый крик — бегунок, или щелкун, или просто игра воображения. А потом он замечает движение. Сначала ему кажется, что показалось — тень, игра света, лунный блик. Но нет. У забора, метрах в тридцати от входа, что-то движется. Не одно. Несколько. Силуэты — человеческие, но согнутые, неестественные. Они передвигаются странно — рывками, замирают, потом снова идут. Их движения похожи на танец марионеток, у которых нити дёргает кто-то невидимый. Юнги напрягается, всматривается. Бегуны? Нет, бегуны бы не замирали. Они бы уже бежали, привлечённые запахом живых, с красными глазами и разинутыми ртами. Эти — медленные, осторожные. Сталкеры. Он насчитывает пять, потом семь, потом десять теней. Они собираются у забора, но не пытаются пролезть. Стоят, смотрят на лагерь. В слабом свете луны, которая иногда проглядывает сквозь пепельную дымку, он различает детали: бледные лица, покрытые белым налётом мицелия, разорванную одежду, руки, которые уже начали покрываться твёрдыми наростами грибка. Некоторые стоят на месте, другие медленно водят головами — прислушиваются. Сталкеры. Они не бегунки, они умнее. Они ждут. Юнги чувствует, как мурашки бегут по спине. Он медленно поднимает рацию — самодельную, на батарейках, которая работает только на коротких расстояниях. — Намджун, — шепчет он. — На вышке. У забора движение. Много. В ответ — тишина, потом скрип, потом голос: — Вижу. Не стреляй, не привлекай внимания. Я подниму людей. Юнги убирает рацию, снова смотрит вниз. Тени не двигаются. Они просто стоят, покачиваясь, как деревья на ветру. Ветер доносит их запах — сладковато-гнилостный, похожий на запах разлагающейся плоти, смешанный с грибным ароматом. Юнги сжимает нож. Он знает, что сталкеры могут ждать часами, сутками. Они изучают жертву, ищут слабые места. Если они пришли к забору — значит, что-то их привлекло. Может, шум пикапа. Может, запах. — Юнги, — голос Намджуна в рации. — Я на месте. Смотрю из щели. Их много. — Десять, может, больше. — Юнги не сводит глаз с теней. — Минхо и Хосок уже у ворот. Чонгук с ними. Если пойдут на прорыв — будем отстреливаться. — Они не пойдут. — Юнги сам не знает, почему так уверен. — Они наблюдают. — Тем хуже, — отвечает Намджун. — Если запомнят, где вход, вернутся с подкреплением. Проходит час. Два. Тени не уходят. Юнги замёрз, ноги затекли, но он не двигается. Он смотрит. Ветер стихает, и в тишине слышно, как где-то внизу, у забора, кто-то хрипит — низко, протяжно. Вдруг одна из теней отделяется от группы, подходит ближе к забору. Юнги видит её лицо — искажённое, с глазами, затянутыми белой плёнкой, с разорванным ртом, из которого свисают нити мицелия. Она поднимает руку и касается сетки-рабицы. Пальцы — неестественно длинные, с твёрдыми наростами на суставах, похожими на маленькие шипы. Она дёргает сетку, проверяет на прочность. Металл звенит — тонко, жалобно. Юнги медленно вынимает пистолет. Не стреляет — выстрел привлечёт других. Но если эта тень попробует пролезть… — Не стреляй, — шепчет Намджун в рацию, будто читает его мысли. — Пусть трогает. Сетка держит. Сталкер дёргает ещё раз, потом отступает. Возвращается к группе. Тени перешёптываются? Юнги слышит хрип, щёлканье, но не слова. Язык, который не предназначен для живых. И вдруг, без всякой команды, они начинают уходить. Медленно, не оборачиваясь. Растворяются в темноте, как туман. Юнги ждёт ещё десять минут. Потом говорит в рацию: — Ушли. — Вижу, — отвечает Намджун. — Спускайся. Завтра будем укреплять забор. Юнги с трудом разминает затёкшие ноги, спускается по лестнице. Внизу его встречает Хосок. Он стоит с пистолетом, лицо бледное в свете лампы. — Видел, — говорит он. — Много. Раньше здесь такого не было. — Ищут новые места, — отвечает Юнги. — Старые гнёзда пустеют, заражённые мигрируют. — Мы не можем вечно прятаться, — замечает Хосок. — Можем, — жёстко говорит Юнги. — Пока есть стены и патроны. Они идут в коридор. Генератор гудит. У двери медблока стоит Сокджин, лицо бледное. — Слышал, — говорит он. — Придётся усилить охрану. — Намджун уже думает над этим, — отвечает Юнги. Он проходит в свою комнату, падает на кровать. Не раздеваясь. Глаза закрываются сами собой. Но сон не идёт — перед глазами всё ещё стоят те тени, их лица, их пальцы, касающиеся забора. Они вернутся, — думает Юнги. — Вопрос только когда. Он засыпает под гул генератора, и ему снится забор, который рушится, и десятки красных глаз в темноте.     Утро следующего дня. Юнги просыпается от стука в дверь. Резко, настойчиво. Он открывает глаза — в комнате серый свет, пробивающийся из-под двери. Генератор гудит ровно, но в этом гуле сегодня слышится что-то тревожное. — Вставай, — голос Намджуна. — Совещание. Юнги садится, трёт лицо. Спина болит, ноги затекли после ночи на вышке. Он натягивает куртку, проверяет нож — привычка, ставшая рефлексом. Выходит в коридор. У карты, разложенной на ящике, уже собрались: Намджун, Хосок, Минхо, Чонгук. Карта старая, выцветшая, с потёртыми краями — на ней отмечены районы, где были заражённые, где находили припасы, где погибали люди. Чончжон приносит кружки с мутной водой — она пахнет железом, но пить можно. Сокджин стоит чуть поодаль, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. — Докладывай, — говорит Намджун, когда Юнги подходит. — Ночью у забора было десять, может, двенадцать сталкеров. Они не пытались пролезть — изучали. Один трогал сетку. Через пару часов ушли. — Юнги говорит сухо, по факту. — Направление — на запад, к торговому центру. — Значит, они там, — хмурится Хосок. — Вчера мы их не видели, но, может, они были в глубине здания. — Теперь знают, где мы, — добавляет Минхо. — И вернутся. — Не факт, — возражает Намджун. — Сталкеры не стайные, они не передают информацию. Но если их там много — значит, в том районе большое гнездо. — И что предлагаешь? — Юнги смотрит на командира. — Укрепить забор. Второй слой сетки. И выставить дополнительные посты ночью. — Намджун обводит взглядом всех. — Чонгук, ты с утра проверь восточную сторону. Минхо — южную. Хосок займётся укреплением. — А я? — спрашивает Юнги. — Ты сегодня на вышке. И присматриваешь за нашими гостями. Юнги кивает. Он не любит сидеть на месте, но понимает: Намджун прав. Чимин и Тэхён — неизвестные переменные. Совещание заканчивается. Все расходятся. Юнги идёт к комнате Чимина, чтобы проверить, как тот после ночи. Но по пути он останавливается. Вспоминает вчерашний вечер — как Чимин смотрел на него, когда они говорили. Как благодарил. Как в его глазах было тепло. Не надо, — думает он. — Не надо к нему сейчас. Он разворачивается и идёт на вышку.     На вышке он сидит несколько часов. Смотрит на серый горизонт, на пустынные улицы, на забор, который ночью трогали сталкеры. Внизу суетятся люди: Хосок и Тэхён таскают рулоны колючей проволоки — металл звенит, проволока цепляется за одежду. Минхо проверяет южную сторону, ходит вдоль стены, всматривается в щели. Чонгук уже вернулся с востока — докладывает Намджуну. Юнги чувствует усталость — тяжёлую, давящую, как бетонная плита. Но он не может уйти. Потому что если он уйдёт, то придётся спуститься в подземелье, пройти мимо комнаты Чимина. А он не хочет. Боится, что зайдёт. Или что не зайдёт — и будет думать о нём. Идиот, — ругает он себя. — Ты нянька, а не влюблённый подросток. Но мысли всё равно возвращаются. Ветер на вышке холодный, гонит пыль и мелкие споры. Юнги кашляет, отворачивается. Смотрит на запад — туда, где ночью были сталкеры. Там пусто. Только серые здания, выбитые окна, чёрные провалы.   На третий день после сталкеров Юнги наконец заходит к Чимину. Он идёт не потому, что хочет — потому что Намджун приказал проверить состояние. И потому что Сокджин сказал, что тест стал лучше. Он открывает дверь. Комната такая же — маленькая, душная, с запахом сырости и бинтов. Керосиновая лампа горит тускло, её пламя дрожит, отбрасывая тени на стены с трещинами. Чимин сидит на матрасе, перебирает бинты. При виде Юнги он поднимает голову, и в глазах мелькает что-то похожее на надежду. Но Юнги гасит её одним взглядом — холодным, жёстким, как лезвие ножа. — Ты пришёл, — Чимин откладывает бинты. — Я думал, ты больше не появишься. — Я здесь, чтобы проверить, как ты, — Юнги не садится. Стоит у двери, скрестив руки на груди. Голос — ледяной, официальный. — Сокджин сказал, тест стал лучше. Ещё немного — и ты будешь чист, — бросает он, не садясь. — А ты будешь рад? — спрашивает Чимин, всматриваясь в его лицо. — Когда я стану чистым, ты перестанешь меня нянчить. — Я и так занимаюсь, — Юнги кривит губы. — Ты — не моё дело. Ты — обуза, которую я вынужден таскать. Чимин замирает. — Обуза? — А ты думал, кто? — Юнги усмехается зло, неестественно. — Ты заражённый, который только и делает, что сидит и ждёт, пока его вылечат. Ты не помогаешь. Ты не пытаешься. Ты просто существуешь и жрёшь наш паёк. Чимин бледнеет. Встаёт, сжимает кулаки. — Я делаю, что могу. Я не просил, чтобы меня запирали. — Ты не просил, чтобы тебя кусали, — соглашается Юнги, и в его голосе появляется сталь. — Но ты мог сказать правду сразу. А ты соврал. И теперь мои люди рискуют жизнями, чтобы хоть как-то ты вылечился. — Я сказал правду, когда понял, что другого выхода нет! — голос Чимина срывается. — Поздно, — отрезает Юнги. — Ты уже всё испортил. Ты не заслуживаешь доверия. И ты не заслуживаешь того, чтобы я тратил на тебя время. Чимин смотрит на него, и в его глазах — не ненависть, а боль. Такая, что Юнги хочется отвернуться. — Так, значит, — Чимин сглатывает, голос чуть дрожит. — Всё, это... просто работа? — А ты что, надеялся на что-то? — Юнги оборачивается, и в его глазах — такая ледяная жесть, что Чимин инстинктивно делает шаг назад. — Ты — заражённый. Я — твой надзиратель. Между нами ни хрена не было и не будет. Я не твой друг, не твой брат, никто. Ты это понял? Чимин молчит. Смотрит на него долго, и в этом взгляде — разочарование. Такое, что Юнги хочется зажмуриться. — Понял, — наконец тихо говорит Чимин. — Ты можешь идти. Работа сделана. — Идиот, — шепчет он сам себе. — Ты конченый идиот. Юнги смотрит на него секунду. На его опущенные плечи, на забинтованную руку, на то, как он сжимает бинты. Потом разворачивается и выходит. Дверь закрывается. Задвижка лязгает — металлический звук, который отдаётся в тишине. Он прислоняется к стене. Дышит тяжело, часто. Воздух в коридоре спёртый, пахнет бетоном и керосином. В груди — пустота и боль. Он знает, что перегнул. Что слова были слишком жестокими. Но иначе нельзя. Если Чимин почувствует слабину — привяжется. А привязываться к заражённому — смерть. Правильно, — убеждает он себя. — Так надо. Для него. Для меня. Он идёт к себе. Не смотрит по сторонам. Не слушает, как там, за дверью, Чимин, наверное, сжимает бинты в кулаках и кусает губы, чтобы не разреветься. Юнги падает на кровать, смотрит в потолок — бетонный, с трещинами, из которых свисает паутина. Генератор гудит. Где-то плачет ребёнок — Уён, наверное, опять приснился кошмар. Он не спит всю ночь.   Утром он просыпается от того, что кто-то стучит в дверь. Открывает — на пороге Тэхён. Парень выглядит спокойным, но глаза цепкие, внимательные. Он уже отмылся, переоделся в чистую куртку — чужую, но тёплую. — Ты что, бегаешь от Чимина? — спрашивает он прямо, без предисловий. Юнги замирает с куском хлеба у рта. Они сидят на кухне — большой комнате с низким потолком, парой газовых баллонов и чугунной печью, которая дымит, но греет. Здесь всегда пахнет варёной пшеницей и дымом. — Ни от кого я не бегаю, — отвечает Юнги, откусывая хлеб. — Врёшь, — Тэхён спокоен, но глаза цепкие. — Он мне сказал. Ты стал холодным. Раньше хотя бы разговаривал. — Раньше я делал свою работу. Сейчас тоже. — Свою работу? — Тэхён усмехается. — Твоя работа — следить за ним. А ты его избегаешь. Это не слежка, это трусость. Юнги откладывает хлеб. Смотрит на Тэхёна в упор. В кухне тихо, только потрескивает огонь в печи. — Ты многого не знаешь, — говорит он ледяным тоном. — Не лезь не в своё дело. — Чимин мой друг, — не отступает Тэхён. — Если ты обидишь его — я с тобой разберусь, даже если ты быстрее и опаснее. — Угрожаешь? — Юнги приподнимает бровь. — Предупреждаю. Они смотрят друг на друга несколько секунд. Потом Тэхён встаёт, забирает свою миску и уходит. Дверь закрывается. Юнги остаётся один. Сжимает кулаки. Он прав, — думает он. — Я трус. Но я не могу иначе.   Через неделю сталкеры возвращаются. Юнги снова на вышке — уже привык, уже не считает часы. Ночь тёмная, безлунная. Ветер холодный, пронизывающий. Где-то внизу, у забора, слышны звуки: хрип, щёлканье, шорох ног по гравию. Он смотрит вниз и видит их: больше, чем в прошлый раз. Двадцать, может, тридцать. Они стоят у забора, покачиваются, щёлкают. Некоторые трогают сетку, другие просто смотрят — их глаза, затянутые белой плёнкой, ничего не видят, но они чувствуют запах живых. Юнги не зовёт Намджуна. Он знает, что тот и сам видит. Он просто сидит и смотрит. Мы не можем вечно прятаться, — вспоминает он слова Хосока. — Можем, — шепчет он в пустоту. — Пока есть стены и патроны. Но сам не верит в это. Тени не уходят до рассвета. Когда солнце — бледное, сквозь пепельную дымку — поднимается над городом, они исчезают. Растворяются, как кошмар. Юнги спускается с вышки. Ноги не слушаются. Он идёт в подземелье, к своей комнате, но останавливается у двери Чимина. Прислушивается. Тишина. Спит. Он касается двери пальцами. Холодный металл, ржавая краска. — Прости, — шепчет он. — Я не могу иначе. Потом уходит. Генератор гудит. Где-то кашляет ребёнок. Юнги падает на кровать и закрывает глаза. Завтра будет новый день, — думает он. — И новые проблемы. Он засыпает, и ему снится вышка, забор и сотни красных глаз в темноте.