Последний протокол

«Иногда связь возникает раньше, чем мы успеваем её понять —

и раньше, чем успеваем её остановить.»

Сначала исчезли звуки, не сразу, постепенно, прекращая звук сирен, которые раньше выли круглосуточно, предупреждая о заражённых районах. Потом исчезли машины, шаги, голоса за стенами. Город будто сжимался, теряя слой за слоем всё, что делало его живым. Осталась только тишина. Не спокойная, а удушающая, опасная, рвущая душу. Чонгук помнил день, когда она стала окончательной. Он стоял у окна, прижимая к лицу маску, хотя уже знал — это бессмысленно. Внизу, на улице, лежало тело. Уже не человек, но ещё и не то, во что они превращались потом. Рядом никого не было — никаких криков, шагов, попыток помочь. И только одна мысль билась в голове набатом: «Мы проиграли». Вирус не просто убивал. Он ломал, и не только тела. Вначале это было похоже на обычную инфекцию: жар, слабость, потеря координации, затем начиналось другое. Инстинкты. Они искажались, грубели, становились чистыми, словно возвращая всё население к истокам, к звериной природе. Альфы сходили с ума первыми. Их тела становились сильнее, быстрее, выносливее, но разум исчезал. Оставалось лишь одно: искать, преследовать, рвать. Омеги, кто-то умирал сразу, не выдерживая вируса. Те, кто был посильнее, выживали, но мгновенно становились объектами преследования. Мишенью для тех, кто выходил на охоту. Запах становился невыносимо ярким, притягательным, насыщенным, смертельным для самого обладателя. Мир разделился. На охотников и жертву. Он стал жёстче, опаснее, почти без шансов на выживание для омег, потому что, попадая в руки альф, их не щадили, разрывая плоть. Чонгук выжил не потому, что был сильнее. Он выжил, потому что был умнее. Дом, некогда служивший ему местом отдыха, стал крепостью. Местом, где можно было использовать свои знания, как врача-вирусолога. Он переделал первый этаж под маленькую лабораторию, собрал всё, что смог вынести с прежнего места работы: препараты, записи, оборудование. И начал работать. Сначала, чтобы понять, потом, чтобы выжить. И лишь затем, чтобы найти решение. Он перестал считать дни, время потеряло смысл. Остались лишь циклы: сон — если позволял себе, работа — всегда, тишина — неизменно. Иногда включал радио. Треск, шум и снова пустота. И тишина вновь обволакивала, будто мир сам отвергал попытку связи. Он шептал себе, что этого достаточно. Что одиночество — плата за безопасность, что он справится. Но бывали моменты — короткие, редкие, — когда он ловил себя на том, что слушал тишину слишком долго, словно надеясь уловить в ней нечто большее. Шаги, голос, любой звук, и тогда становилось очевидно: он не привык. Он просто выживал. Чонгук опустил взгляд на свои руки, чистые, слишком чистые для этого мира. На запястье — следы уколов. Где-то более старые, где-то совсем свежие. Долбанные подавители, но это единственное, что держало его на грани, давало шанс на выживание. Он знал, что это временное решение, всегда это знал, но оттягивал неизбежное сколько мог, сколько получалось. Пока… Он резко вдохнул. Запах, едва уловимый, но не чужой, он исходил изнутри, сладковатый, приправленный мятой. Чонгук замер. Нет. Слишком рано. Он сжал кулаки, пытаясь отнести это к усталости, но тело уже не сопротивлялось. Где-то глубоко внутри что-то сдвинулось, медленно, неумолимо приближая к неизбежности, словно трещина, уже проявившаяся — просто ещё не слышно, как она росла. Он закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе честную мысль: если это началось — он уже не успеет. Тишина вокруг не изменилась, но стала другой. Сейчас терялась защита, ставилась приговором, и где-то за пределами этого укреплённого дома, в опустевшем, умирающем городе — что-то, впервые за долгое время, тоже изменило своё направление.

***

В кромешной тьме, среди обломков покореженной улицы, овчарка внезапно замерла. Ещё секунду назад она шла вместе со своим напарником — привычно, уверенно, как всегда: нос к земле, тело — тонкая пружина, готовая к любой опасности. Но сейчас… Она остановилась так резко, что человек, идущий рядом, едва не споткнулся, по инерции шагнув вперёд. — Сэм? — Голос был низким, спокойным, командным, но овчарка не отреагировала, даже не шелохнувшись, она стояла. Уши — вперёд, чутко ловя неведомые звуки. Глаза — прикованы к темноте города, туда, где не было ни движения, ни света, только воздух. Она медленно вдохнула, ещё один глубокий вздох, и впервые за всё время миссии её верная логика дала сбой. Это не был заражённый, тут не было прямой угрозы, но и не было пустотой, к которой они привыкли. Сэм тихо зарычала, в этом жесте не было опасности, скорее предупреждение, будто что-то в воздухе изменилось настолько неуловимо, что человек бы никогда такого не заметил. Она всматривалась в темноту города, принюхивалась снова и снова, чувствовала что-то, чьё-то незримое присутствие. Она просто стояла и смотрела туда, где в непроглядной тьме, за десятками улиц, стен и мёртвых зданий — один человек, впервые за очень долгое время, перестал быть просто выжившим.