Цена человечности

Три дня. Сукуна провёл их в темноте сознания Юджи, пока Годжои его ручная целительница возились с ритуалом. Он не мог видеть, что происходит снаружи, но чувствовал - его сила, заключённая в четырёх пальцах, медленно перетекала в новую оболочку. Это было похоже на то, как если бы от него отрывали куски плоти. Не больно - боль он не чувствовал, - но неприятно. Словно его снова делили на части. Он ждал. Ждал, как ждал тысячу лет. Без нетерпения, без тревоги. Просто ждал. На третий день всё закончилось. Сукуна почувствовал, как связь с пальцами обрывается, и одновременно - как открывается новый канал. Тело. Живое, тёплое, ждущее. Он рванулся в него без колебаний, как хищник в добычу. И открыл глаза. Первое ощущение - ограничения. Две руки. Одно лицо. Проклятая энергия, сжатая до жалких четырёх пальцев. Он был тенью себя прежнего. Жалкой, урезанной версией. Но это было его тело. Только его. Никакого мальчишки внутри, никакой борьбы за контроль. Он сел на алтаре, разминая плечи. Мышцы слушались - новые, непривычные, но послушные. Он поднял руки - две руки, обычные человеческие руки с длинными пальцами - и осмотрел их. Сжал кулаки. Разжал. Провёл ладонями по лицу, ощупывая скулы, челюсть, нос. По груди, чувствуя биение сердца - настоящего, живого сердца. — Две руки, — произнёс он. Голос был его собственным - низким, властным, но звучал иначе, чем в теле Юджи. Глубже. Тяжелее. — Жалкое зрелище. — Привыкай, — бросил Годжо, стоявший поодаль с неизменной улыбкой. — Ты сам выбрал это. Сукуна спустил ноги с алтаря и встал. Движения были немного неуклюжими - тело ещё не привыкло к нему. Но он быстро адаптировался. Он всегда быстро адаптировался. — Одежда. Годзё бросил ему свёрток. Чёрная футболка, тёмные джинсы, кожаная куртка. Сукуна оделся, чувствуя себя нелепо. Тысячу лет назад он носил шёлковые кимоно, расшитые золотом. Теперь - это. Но выбирать не приходилось. — Документы, — Годзё протянул папку. — Итадори Рёма. Дальний родственник Юдзи из Осаки. Частный консультант по безопасности. Банковская карта внутри. Первый гонорар уже начислен - за то, что не убил нас всех во время ритуала. Связующий Обет активирован. Нарушишь - умрёшь. Сукуна взял папку, не взглянув. Сунул во внутренний карман куртки. — Где она? Годжо усмехнулся. — Парк Мияги. Каждый вечер, на одной и той же скамье, под старым клёном. Читает книги. Светлые волосы, фиалковые глаза. Не ошибёшься. Сукуна развернулся и пошёл к выходу. — Эй, — окликнул его Годжо. — Она не помнит тебя. Кем бы она ни была в прошлой жизни, сейчас она обычный человек. Ты для неё - незнакомец. Помни об этом. Сукуна остановился на мгновение. Не обернулся. — Знаю. И вышел. _________________________________ Солнце клонилось к закату, окрашивая листву старого клёна в золотисто-розовые тона. Вивиан сидела на скамье с книгой на коленях, но не читала - смотрела на небо, щурясь от мягкого вечернего света. В голове было пусто и спокойно, как всегда в этот час. Она помнила всё. Но это знание пришло не сразу. В детстве ей просто снились странные сны. Не страшные - скорее, непонятные. Лес, запах трав, чьи-то руки в шрамах. Красные глаза, горящие в темноте. Она просыпалась с ощущением, что забыла что-то важное, но не могла вспомнить, что именно. Родителям не рассказывала - маленькие дети часто видят странные сны, что тут такого. Сны приходили всё чаще. Они становились ярче, детальнее. Она видела женщину со светлыми волосами и фиалковыми глазами - очень похожую на неё саму. Женщина жила в маленьком домике в лесу, сушила травы, лечила раненых. А ещё там был мужчина - огромный, с четырьмя руками и розовыми волосами. Он был грубым, пугающим, но иногда смотрел на неё так, что внутри всё переворачивалось. К десяти годам Вивиан поняла: эти сны - не просто фантазия. Они слишком детальные, слишком связные. Они повторялись в одной и той же последовательности, как будто кто-то показывал ей главы из чужой жизни. Или из её собственной. В пятнадцать лет она проснулась среди ночи с мокрым от слёз лицом. Ей приснилось, как она умирает - на руках у того самого мужчины, истекая кровью от раны в животе. Она чувствовала его дрожащие руки, слышала его голос: «Ты была единственной, кого я не хотел терять». И она знала его имя. Сукуна. С этого момента всё встало на свои места. Она не сошла с ума. Она просто помнила. Помнила свою первую жизнь - в эпоху Хэйан, когда была целительницей. Помнила, как нашла в лесу раненого Короля Проклятий, как лечила его, как он похитил её и назвал своей. Помнила их единственную ночь перед его уходом на битву с братом. Помнила, как ждала его в пустом поместье. Помнила клинок в животе и его лицо над собой - искажённое яростью и чем-то ещё, чему она так и не узнала названия. И помнила, как умерла. После этого открытия её жизнь не изменилась кардинально. Она не знала, жив ли он, существует ли вообще где-то в этом мире. Она просто продолжала жить. Училась, работала, гуляла в парке, читала книги. Но в тихие минуты - перед сном, на рассвете, глядя на закат - она позволяла себе вспоминать. И скучать. Она скучала по его голосу. Низкому, хриплому, властному. По тому, как он смотрел на неё - будто она была единственным, что имело значение в этом мире. По его редкой, неуловимой улыбке, которая появлялась так редко, что каждый раз казалась чудом. По теплу его огромного тела рядом. По его грубым пальцам, которые неожиданно нежно касались её волос. Она скучала так сильно, что иногда это становилось физической болью - тупой, ноющей, поселившейся где-то под сердцем. Память о нём осталась с ней навсегда. И она носила её, как старую, потёртую драгоценность - не напоказ, а близко к сердцу. Сегодня был обычный вечер. Она пришла в парк после работы, села на свою скамью, открыла книгу. Солнце грело лицо, ветер шевелил волосы. Мысли текли вяло, ни о чём конкретном. Она уже собиралась углубиться в чтение, когда что-то заставило её поднять голову. В двадцати шагах от неё стоял мужчина. Две руки. Одно лицо. Тёмно-розовые волосы, кожаная куртка. Незнакомец. Но глаза... Карие, с красными искрами в глубине. Глаза, которые она видела в своих снах всю эту жизнь. Глаза, в которые она смотрела, умирая. Этого не может быть. Книга выпала из её рук. Она встала - медленно, не в силах отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло. Он смотрел на неё. И в его взгляде она увидела то же, что чувствовала сама. Узнавание. Потрясение. И что-то ещё - древнее, глубокое, чему не было названия. — Вивиан, — произнёс он. Её имя. То самое, которое она не слышала тысячу лет. И она побежала. Не пошла - побежала, спотыкаясь, ничего не видя перед собой. Врезалась в него, обхватила руками, прижалась всем телом и разрыдалась - громко, навзрыд, как не плакала никогда в этой жизни. — Ты жив, — повторяла она сквозь слёзы, уткнувшись лицом в его плечо. — Ты жив. Я думала... я не знала... я просто помнила. Всё это время помнила. И скучала. Очень сильно скучала. Он стоял неподвижно. Его руки — две, а не четыре - висели вдоль тела. Он не умел утешать. Но через несколько долгих секунд он поднял их и осторожно, неумело, обнял её в ответ. — Вивиан, — произнёс он хрипло. — Хватит реветь. Я здесь. Она подняла к нему заплаканное лицо. Её фиалковые глаза сияли. — Ты помнишь? — спросил он. — Всё, — прошептала она. — Каждое мгновение. Каждое слово. Каждое прикосновение. Я помню тебя. Всегда помнила. Он смотрел на неё. На её лицо, залитое слезами. На её губы, которые всё ещё дрожали. На её глаза - те самые, которые не мог забыть тысячу лет. — Я не знал, — сказал он. — Что ты помнишь. Что ты... скучала. — А я не знала, что ты жив, — ответила она. — Но я помнила. Это всё, что у меня было. Он молчал. Смотрел на неё. И впервые за тысячу лет в его груди что-то шевельнулось - не ярость, не пустота. Что-то, чему он не знал названия. Но это было... тепло. — Я здесь, — сказал он наконец. — И я не уйду. Она всхлипнула и прижалась к нему снова. — Обещаешь? — Обещаю. Закат догорел. Над парком зажглись первые звёзды - те же, что светили им тысячу лет назад. Те же, на которые она смотрела, вспоминая его и тоскуя. Теперь они смотрели на них вместе. Впервые за тысячу лет.