Молодежка: Два павлина

Она открыла глаза и сразу пожалела об этом. Белый потолок. Белые стены. Резкий запах антисептика, перебивающий всё, что когда-то пахло домом. Лера моргнула — один раз, второй, третий, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова гудела так, будто внутри поселилась целая хоккейная команда и устроила усиленную тренировку. — Очнулась? — голос спокойный, женский, с профессиональной ноткой заботы. Лера повернула голову — медленно, потому что шея болела и что-то мешало двигаться. Рядом с кроватью стояла женщина в белом халате, лет сорока, с усталыми глазами и аккуратно собранными волосами. Врач. — Где я? — голос прозвучал хрипло, чужеродно. — Городская больница. Вас привезли ночью, — врач взяла её за запястье, проверяя пульс. — Вы попали в аварию. Что помните? Лера зажмурилась. Воспоминания возвращались осколками — удар сзади, свет фар, кривое зеркало, телефон, выпавший из рук. И темнота. Много темноты. — За мной ехали, — прошептала она. — Я видела. Чёрная машина. Врач не прокомментировала. Только кивнула сама себе, отпустила запястье и взялась за историю болезни, которую держала под мышкой. — Слушайте меня внимательно, Валерия. У вас два сломанных ребра — правое и левое, третье и четвёртое. Лёгкая трещина в малоберцовой кости на левой ноге — гипс не нужен, но две недели минимум без нагрузок. Множественные порезы от стекла: руки, лицо — царапины, неглубокие, шрамов не останется. Один осколок застрял в шее — вот здесь, — она показала пальцем на повязку на левой стороне шеи. — Повезло, что не задел сонную артерию. Семь швов. Лера подняла руку — руки были в бинтах, сквозь которые проступала розоватая сукровица. — Я похожа на мумию, — выдохнула она. — Вы похожи на человека, который должен быть благодарен, что жив, — жёстко ответила врач, но без злости. — Вас ели достали из машины. Если бы не ремень и подушки безопасности — разговор был бы другим. Лежите. Не двигайтесь. Боль будет, но мы её купируем. Если что — зовите медсестру. Она уже развернулась, чтобы уйти, когда дверь палаты открылась. Сначала вошёл мужчина в форме — участковый, лет пятидесяти, с усами и лицом человека, который видел слишком много аварий. За ним — Лиза. Бледная, заплаканная, в той самой молочном пиджаке, который ещё утром казался символом новой жизни. — Лера! — блондинка рванулась к койке, но врач подняла руку. — Без резких движений. У неё рёбра. Лиза замерла на месте, закусила губу, и слёзы покатились сами собой, без всхлипов, просто молча, как вода из переполненной чаши. — Я так испугалась, — прошептала она. — Ты не брала трубку, Кирилл звонил мне, я не знала, куда бежать, а потом участковый… — Девушка, — участковый кашлянул, привлекая внимание. — Разрешите? Лера кивнула — насколько позволяла шея. Он подошёл ближе, достал блокнот, но смотреть в него не стал. Смотрел на Леру. Внимательно, как на свидетельницу, от которой зависит, раскроют дело или закроют. — Что помните о моменте столкновения? — Чёрный седан, — голос всё ещё хрипел, но Лера пересиливала. — Тонированный. Он ехал за мной минут десять. Я несколько раз поворачивала, он не отставал. Потом… удар сзади. Резкий. Меня бросило вперёд. Дальше — темнота. — Номер запомнили? Хоть часть? — Нет. Темно было. Он держался далеко, а когда ударил — я отключилась. Участковый кивнул, записал что-то в блокнот. — Машина ваша — в смятку, — сказал он без эмпатии, просто факт. — Восстановлению не подлежит. Телефон — тоже. Он упал под педали и разбился вдребезги. Наши изъяли остатки, но данных с него мы не получим. Контакты узнали через пробивки личности. Лера закрыла глаза. В груди — не только от сломанных рёбер — что-то сжалось. Белый мерседес. Подарок Полины. Её свобода, её убежище, её первая большая вещь, которую она заработала не деньгами, а доверием сестры. — Кому нужна была моя машина? — спросила она тихо. Участковый развёл руками. — Пока не знаем. Но отрабатываем все версии. Ваш круг общения, недавние конфликты, возможно, угон. Скажите, у вас были враги? Лера хотела ответить «нет», но слово застряло в горле. Соня. Елена. Тот странный разговор в белой машине. Кто-то, кто следил за ней от самого университета? Или нанятый человек? — Не уверена, — сказала она наконец. — Сейчас у многих есть причины. Лиза шмыгнула носом. — Соня, — выпалила она. — Она говорила сегодня в универе, что "Лере не помешало бы научиться держаться подальше от чужого". Я не придала значения, а теперь… — Заявление можете написать, — сказал участковый, — но без доказательств — это только версия. Лера открыла глаза. Посмотрела на Лизу, на врача, на полицейского. — Кто приехал со мной? Кто вызвал скорую? — Прохожие, — ответил участковый. — Увидели аварию на перекрёстке, вызвали помощь. Водитель седана скрылся. Мы ищем. — Кирилл? — спросила Лера, глядя на Лизу. — Он знает? — Он… он ждёт в коридоре, — голос Лизы дрогнул. — Его не пускают, потому что не родственник. Но он не уходит. С восьми утра здесь. Мы вдвоём здесь. Лера прикрыла глаза. С восьми утра. Значит, уже вечер? Или день? Она потеряла счёт времени. — Передайте ему, что я в порядке, — прошептала она. — Скажите, чтобы шёл домой. Я позвоню, как смогу. — Телефона нет, — напомнила Лиза. Лера хотела заплакать. Не от боли. От бессилия. От того, что всё, что она строила последние месяцы — спокойствие, любовь, чувство безопасности — в один миг разбилось вдребезги, как её белый мерседес. Но она не заплакала. Романова не плачут при чужих. — Скажите ему, что я жива, — повторила она твёрже. — И что я его люблю. Передадите? Лиза кивнула и вышла, утирая слёзы. Участковый задал ещё несколько вопросов — про знакомых, про недавние звонки, про Елену Егорову. Лера отвечала односложно, устало, не вдаваясь в подробности. Когда он ушёл, в палате стало тихо. Врач поправила капельницу. — Отдыхайте, — сказала она. — У вас был долгий день. — Который час? — Восемь вечера. Восемь вечера. Значит, она без сознания почти сутки. Почти двадцать четыре часа, за которые мир мог перевернуться ещё раз. Лера легла на подушку, стараясь не потревожить шею, и уставилась в белый потолок. — Я не сдамся, — сказала она тихо, для себя, для стен, для кого-то, кто, возможно, сейчас слушал её через чьи-то жучки. Но жучков не было. Только боль. Только тишина. И где-то за дверью — Кирилл, который ждал, который не уходил, который, наверное, уже сам готов был сдаться от страха. "Только держись, Егоров, — подумала она. — Я здесь. Я не ушла. И никуда не уйду". Она закрыла глаза, и в темноте, за веками, ей показалось — или это просто бред? — что дверь палаты открылась и чья-то тёплая рука сжала её холодные пальцы. — Я здесь, — сказал голос. Кирилл. Сам. Вопреки всем запретам. — Тебя не пускают, — прошептала она, не открывая глаз. — А я не спрашивал. Она улыбнулась — первый раз за этот долгий, чёрный день. — Ты идиот. — Твоя правда. Он не отпускал её руку. И она не хотела, чтобы отпускал. — Не уходи, — сказала она тихо. — Никуда не уйду, — ответил он. И она поверила. Утром она проснулась от тишины. Не той больничной, привычной — с капельницами, писком приборов и далекими шагами в коридоре. А другой — глубокой, почти домашней. В палате пахло не только антисептиком, но и чем-то знакомым. Дорогими духами. Теми самыми, что преследовали Леру всё детство. Она открыла глаза. Полина сидела на стуле, придвинутом вплотную к койке, и держала её за руку. Обеими ладонями. Так держат самое ценное, что боятся разбить. Старшая сестра выглядела так, будто не спала сутки: под глазами залегла тень, волосы собраны в небрежный пучок, на плечах — дорогой, но помятый после перелета пиджак. Она смотрела на Леру не мигая, и в этом взгляде было столько всего, что слова казались лишними. — Поль? — голос сел ещё сильнее. Лера кашлянула, поморщилась от боли в рёбрах. — Ты… как ты здесь? — Первым рейсом, — ответила Полина спокойно, но в спокойствии этом чувствовалась натянутая струна. — Как узнала — сразу в аэропорт. Руслан остался с командой, сказал, что разберётся. А я здесь. — Откуда узнала? — Лиза позвонила. Ты была без сознания, телефон разбит, а в больницах не дают информацию кому попало. Даже родственниками не додумались сообщить. Она нашла мой номер в твоём ноутбуке. Угадала пароль. Лера слабо усмехнулась. — Мой день рождения. — Умная девочка, — Полина погладила её пальцы, осторожно, обходя бинты. — Я прилетела в шесть утра. Ты спала. Врач сказал, что состояние стабильное, но тебе нужен покой. Я сидела и смотрела на тебя. Час. Два. Три. — И не разбудила? — Не могла. Ты выглядела такой… беззащитной. Я такой тебя никогда не видела, — голос Полины дрогнул. — Даже когда нам было по десять и ты упала с велосипеда, ты орала на весь двор, что "велосипед виноват, потому что кривой". А тут — просто лежала. Белая. В бинтах. С трубками. Лера отвела взгляд. Потолок, белый и чистый, вдруг показался самым интересным местом на свете. — Не надо, Пол. Я жива. — Жива, — кивнула Полина. И вдруг её голос сорвался: — Но ты могла погибнуть, Лера. Ты понимаешь это? Кто-то специально шёл за тобой. Специально ударил. Ты могла… — Не могла, — перебила Лера твёрже, чем чувствовала. — Я здесь. Я в порядке. Рёбра срастутся, нога заживёт, швы снимут. Всё будет хорошо. Полина замолчала. Сжала её руку — крепко, почти до боли. — Я не пущу тебя обратно в этот город, — сказала она тихо. — Когда выпишут — полетишь со мной. В Москву. К нам. — Поль, нет, у меня учёба, Кирилл, квартира, Мики… — Мики я заберу. Учёбу переведёшь. Кирилл… — Полина запнулась. — Кирилл прилетит, если захочет. Но оставаться здесь, где тебя пытались убить — нет. Это не обсуждается. Лера хотела возразить, но боль в рёбрах напомнила, что спорить сейчас — плохая идея. Она выдохнула, медленно, стараясь не дышать глубоко. — Расскажи, как ты узнала, — попросила она. — Всё по порядку. Полина отпустила её руку, откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. — Лиза позвонила вчера вечером. Я не взяла — была на тренировке с Русланом. Потом увидела пропущенный, перезвонила. Она плакала. Говорила, что ты в аварии, что тебя ели достали из машины, что ты без сознания. Я сначала не поверила. Думала, шутка. А потом она сказала про переломанные рёбра, и я… я просто взяла билеты. Ближайшим рейсом. — Руслан не возражал? — Руслан сам меня в аэропорт отвёз. Сказал, что семья важнее хоккея. — Полина открыла глаза, посмотрела на Леру. — Он хороший. — Знаю, — Лера слабо улыбнулась. — Ты мне его сто раз описывала. Да и я много раз его видела. — Ещё раз увидишь. Когда прилетишь. И я сказала — не обсуждается. — Полина… — Лера, — сестра наклонилась ближе, понизила голос. — Ты не понимаешь, что происходит. Я поговорила с участковым, пока ты спала. У них нет зацепок. Машина — чёрный седан без номеров. Свидетелей — почти нет. Один прохожий видел, как он уехал, но марку не запомнил, цвет — да, чёрный. Всё. Это тупик. А ты здесь — одна, в чужом городе, без машины, без телефона, с переломанными рёбрами. Что будет, если тот, кто это сделал, решит закончить дело? Лера молчала. Внутри всё кипело — от обиды, от страха, от бессилия. — Я не хочу бояться, — сказала она наконец. — Тогда не бойся. Просто уехать на время. Переждать. Пока не найдёте, кто это сделал. — А если не найдут? — Тогда будем думать дальше. Но сейчас, — Полина снова взяла её за руку, — сейчас ты едешь со мной. Я не прошу. Я требую. Лера посмотрела на сестру. В её глазах была та же сталь, что и у Леры, когда она спорила с Кириллом у ледового дворца. Та же порода. Та же упрямая, несгибаемая Романовская кровь. — Ладно, — сказала Лера тихо. — Но сначала я хочу увидеть Кирилла. Поговорить с ним. — Он придёт сегодня. Я договорилась с врачом. — Ты уже всё решила за меня? — За тебя — нет. Вместе с тобой, — поправила Полина. — Потому что я люблю тебя, дуру. И не хочу тебя хоронить. Лера отвернулась к окну. За стеклом темнело, фонари зажигались один за другим, превращая больничный двор в желтоватую, почти уютную картину. — Он был здесь, когда я проснулась в первый раз, — сказала она тихо. — Сидел, держал за руку. Лиза его выгнала. — Я знаю. Лиза рассказала. Он приходил сегодня утром, но врач не пустила. Я его видела в коридоре. — И как он? — Как человек, который не спал двое суток и готов убить того, кто это сделал. — Полина помолчала. — Ты права, он не похож на мажора, каким ты его описывала. Он похож на того, кто реально тебя любит. Лера закрыла глаза. В горле встал ком. — Я тоже его люблю, — прошептала она. — Знаю, — Полина погладила её по голове, как в детстве, когда Лера боялась грозы и спала в обнимку со старшей сестрой. — Знаю, малыш. Поэтому мы что-нибудь придумаем. Вместе. Дверь палаты приоткрылась. Медсестра заглянула внутрь, увидела, что пациентка не спит, и вошла. — Валерия, вам нужно поесть. Бульон. Тёплый. И таблетки. — Не хочу, — буркнула Лера. — Хочешь, — твёрдо сказала Полина, принимая у медсестры поднос. — Ешь. Лекарства. А потом будешь капризничать. Лера вздохнула, села чуть выше — насколько позволяли рёбра — и взяла ложку. Бульон был безвкусным, тёплым и противным, но она пила, потому что Полина смотрела. Потому что надо было. Потому что если она сдастся сейчас — то проиграет. А Романовы не проигрывают. Когда тарелка опустела, Полина убрала поднос, поправила одеяло. — Отдыхай, — сказала она. — Я здесь. Никуда не уйду. — Ты не можешь всё время сидеть в больнице. — Могу. Я взяла отпуск. Бессрочный. — А Руслан? — Руслан подождёт. Ты важнее, — Полина улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Лера почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Одна. Потом вторая. — Я не плачу, — сказала она, вытирая их здоровой рукой. — Конечно, нет, — серьёзно кивнула Полина. — Ты Романова. Мы не плачем. Они помолчали. Долго. Достаточно, чтобы Лера провалилась в сон — не тяжёлый, не тревожный, а спокойный, почти детский, потому что рядом была сестра. Та, кто прилетел через всю страну, чтобы держать её за руку. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться, был тихий голос Полины: — Спи, Лера. Я тебя не оставлю. Никогда. И она поверила. Полина вновь поправляла одеяло, когда дверь палаты открылась без стука. Обе сестры повернулись на звук — и замерли. На пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой на висках. Серый костюм, белая рубашка без галстука, дорогие часы на запястье. Лицо — усталое, но живое, с глубокими морщинами и глазами, которые Лера знала лучше, чем любые другие. — Папа, — выдохнула она. Евгений Романов сделал шаг в палату, остановился, оглядел дочь — бинты, трубки, капельницу, бледное лицо с царапинами. Его челюсть сжалась так сильно, что заиграли желваки. — Я самолёт нанял, — сказал он хрипло. — Как только мне позвонили. — Кто? — спросила Полина, всё ещё не веря своим глазам. Она не видела отца больше шести лет. Лера — пять, если не считать тот короткий разговор про Егорова старшего. — Следователь. Он не имел права, но у нас… — Евгений запнулся, провёл рукой по лицу, — у нас есть общие знакомые. Я прилетел полчаса часа назад. Сразу сюда. — Ты прилетел, — повторила Лера. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Ты прилетел ко мне. — А ты думала, я оставлю тебя здесь? — он подошёл ближе, сел на край кровати — осторожно, чтобы не задеть. Взял её руку — ту, что была без бинтов, и сжал. Крепко. По-мужски. — Ты моя дочь, Лера. Моя. Я бы и через океан прилетел, если бы надо было. Полина молчала. Смотрела на отца, на его спину, на то, как он держит Леру за руку — так же, как держал их в детстве, когда они боялись темноты. Только тогда он был моложе. И они были маленькими. И мир казался проще. — Как ты узнал? — спросила Полина, преодолевая ком в горле. — Мы тебе не звонили. — Лиза, — коротко ответил Евгений. — Она нашла мой контакт в ноутбуке Леры после того, как позвонила тебе. Сказала, что нужна помощь. Что дело тянет на уголовку и что полиция тут бессильна. Я прилетел сразу. Без разговоров. Лера закрыла глаза. Лиза. Конечно, Лиза. Она всегда была умнее, чем казалась. — Пап, — прошептала Лера, открывая глаза. — Это был не несчастный случай. За мной следили. Хвост. Я видела. — Знаю, — голос отца стал твёрже. — Следователь мне рассказал. Чёрный седан, удар сзади, водитель скрылся. У нас есть люди, которые этим займутся. Не местные. Наши. — Ты не можешь просто так взять и… — начала Полина, но Евгений поднял руку. — Могу. И сделаю. Потому что это не просто авария, Полина. Кто-то хотел убить твою сестру. А значит, он объявил войну нашей семье. А я, — он повернулся, и в его глазах Полина увидела того самого отца, который когда-то строил бизнес с нуля, не боясь ни конкурентов, ни угроз, — я такие войны выигрываю. В палате повисла тишина. Лера смотрела на отца и не узнавала его. Не потому, что он изменился — изменилась она. Раньше Евгений Романов был для неё чужим человеком, который звонил раз в полгода и присылал деньги. А сейчас он сидел на её больничной койке, сжимал её руку и говорил о войне. И впервые за много лет Лера чувствовала, что не одна. — Я не хочу, чтобы ты воевал, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Евгений посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. А потом его губы дрогнули в улыбке — первой улыбке, которую Лера увидела от него за последние годы. — Я буду рядом, дочка, — сказал он. — Обещаю. Полина отвернулась к окну. Ей не хотелось, чтобы отец видел её слёзы. — Ты останешься? — спросила она, не оборачиваясь. — Останусь, — коротко ответил Евгений. — Пока Леру не выпишут. И пока мы не найдём того, кто это сделал. — А как же твой бизнес? Твоя новая семья? — голос Леры дрогнул, но она договорила. Евгений помолчал. — Бизнес подождёт. А новая семья… — он запнулся, посмотрел куда-то в сторону, — новая семья знает, что у меня есть ещё две дочери. И что иногда они важнее. Лера не выдержала. Слёзы потекли сами, не спрашивая разрешения, и она не стала их вытирать. Романовы не плачут при чужих, но отец — не чужой. Даже если пять лет они не виделись. Даже если он пропускал её дни рождения. Даже если она привыкла быть сильной без него. — Я думала, тебе всё равно, — прошептала она. — Ошибался, — сказал он. — Думал, что деньги заменяют присутствие. Думал, что ты сильная. Что тебе не нужен старый дурак, который не умеет говорить о чувствах. А теперь вижу — нужен. И дурак я, что не понял раньше. Он наклонился и поцеловал её в лоб — осторожно, обходя ссадины. Так же, как делал, когда она была маленькой и просыпалась от кошмаров. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — спросила Лера шёпотом. — Потому что я теперь здесь, — ответил он просто. Полина наконец обернулась. Её лицо было мокрым, но она улыбалась. — Ладно, — сказала она, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Три Романовых в одной палате — это уже слишком. Четвертая не приедет? Маму не звали? — Мама в курсе, — сухо ответил Евгений. — Сказала, что не приедет, но если будет нужно — приедет. Я сказал: не нужно. Мы справимся. — Мы, — повторила Лера. — Ты сказал "мы". — Я сказал "мы". — подтвердил отец. Они сидели втроём в маленькой больничной палате, и впервые за много лет Лера чувствовала не пустоту, а тепло. Не одиночество, а семью. Не страх, а защиту. За окном темнело. Зажигались фонари. Где-то в городе, наверное, ходил Кирилл и сходил с ума от неизвестности. Где-то Лиза держала кулаки за подругу. Где-то Соня или кто-то другой утирал следы. Но здесь, в этой палате, был островок безопасности. И Лера впервые за долгое время позволила себе просто быть — не сильной, не колючей, не неуязвимой. Просто дочерью. Просто младшей сестрой. Просто девушкой, которую кто-то пытался убить и которая выжила. Дверь палаты снова открылась, и на пороге вырос участковый. Тот самый, с усами и усталым лицом. Но на этот раз он был не один. За его спиной стояли двое — мужчины лет тридцати-сорока, в обычных куртках, джинсах, с неуверенными лицами людей, которые пришли признаваться в чём-то очень неловком. — Простите за беспокойство, — участковый кашлянул. — Можно на минуту? Полина поднялась со стула, заслоняя собой Леру. Евгений даже не шелохнулся — только повернул голову, и этого взгляда хватило, чтобы те двое сжались. — Мы не одни, — сухо сказал отец. — Но говорите. Раз пришли. Участковый кивнул, отступил на шаг, пропуская вперёд одного из мужчин — того, что помоложе, с рыжеватой бородкой и покрасневшими ушами. — Мы… — начал тот и запнулся. — Мы следили за машиной. За белым мерседесом. Вашим, — он посмотрел на Леру, и его лицо стало ещё более виноватым. — Нам сказали, что это машина должника. Мужчина. Который задолжал банку крупную сумму. Мы не знали, что там девушка. Мы не хотели… Мы просто должны были попугать. Заставить его выйти на связь. — И вы врезались в меня, чтобы попугать? — голос Леры был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что мужчина побледнел. — Нет! — вступил второй, постарше, с залысинами и дрожащими руками. — Не должны были врезаться. Тормоз подвёл. Нас предупредили — только догнать, прижать к обочине, выйти, поговорить. А тормоз… мы не успели. Я не справился с управлением. — Звучит как дешёвая отмазка, — жёстко сказал Евгений. Он не повышал голоса, но от этого его слова звучали только страшнее. — Вы следили за моей дочерью. Вы таранили её машину. Она лежит в больнице со сломанными рёбрами, с порезами, с швами на шее. А вы говорите мне про тормоза? Мужчины молчали. Участковый тоже молчал — его роль была не оправдывать, а просто привести этих двоих сюда. И тут Полину прорвало. Она сделала шаг вперёд, и с её губ сорвалось то, что копилось с того самого момента, как Лиза позвонила и сказала "Лера в аварии". — Вы понимаете, что вы наделали? — голос её дрожал, но не от слабости — от гнева. — Вы следили за машиной, не проверив, кто за рулём. Вы врезались в неё, потому что у вас тормоза подвели. А теперь стоите тут и извиняетесь? Из-за вашей тупости, из-за вашего не профессионализма человек сейчас лежит в больнице! Она не сможет нормально ходить две недели! Она не сможет дышать без боли чёрт знает сколько! А вы говорите мне про тормоза? — Мы не хотели, — прошептал рыжий. — А хотели бы вы, чтобы кто-то врезался в вашу дочь? В вашу сестру? — Полина почти кричала, и медсестра за дверью уже наверняка прислушивалась. — Чтобы она проснулась вся в бинтах и не понимала, где находится? Чтобы вы сидели в приёмном покое и не знали, жива она или нет? — Полина, — тихо сказал Евгений. — Нет, папа, — она не обернулась. — Я молчала всё это время. Я была сильной. Я держала её за руку и не плакала, чтобы она не волновалась. Но теперь я хочу, чтобы эти двое знали, что они натворили. Она замолчала, тяжело дыша. Слёзы катились по щекам, но она их не вытирала. Не прятала. Лера смотрела на сестру и впервые видела её такой — не собранной, не уверенной, а живой, настоящей, разрывающейся от боли и злости. — Мы… мы готовы возместить ущерб, — сказал второй мужчина, залысый, голос его сел до шёпота. — Машину, лечение, всё, что скажете. — Вы не сможете возместить то, что она не спала эту ночь от боли, — ответила Лера тихо. — И то, что моя машина, которую мне подарила сестра, теперь в металлоломе. И то, что я не могу нормально дышать, потому что у меня сломаны рёбра. И то, что я не знаю, смогу ли играть в возможный хоккей когда поправлюсь. Вы не сможете этого возместить. Никогда. Рыжий опустил голову. Залысый сжал кулаки, но промолчал. Участковый вздохнул. — Они согласились сотрудничать со следствием, — сказал он. — Дадут показания, назовут заказчика. Банк, который их нанял, уже установлен. Дело передадут в суд. — Передадут, — кивнул Евгений. — А пока вы будете сидеть под подпиской о невыезде. Я лично прослежу. — Да, мы… мы согласны, — кивнул залысый. — Выйдите, — сказала Лера, закрывая глаза. — Пожалуйста. Я больше не хочу вас видеть. Они вышли. Участковый задержался на пороге, что-то хотел сказать, но передумал и тоже ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. В палате стало тихо. Полина всё ещё стояла посередине, тяжело дыша. Евгений сжал переносицу пальцами, как делал всегда, когда уставал. — Ты как? — спросил он, не открывая глаз. — Я в порядке, — ответила Полина. — Теперь в порядке. — А я нет, — прошептала Лера. — Я не в порядке. Но я буду. Она открыла глаза и посмотрела сначала на сестру, потом на отца. — Они не хотели меня убивать, — сказала она тихо. — Это просто… дураки. Которые не справились с управлением. — Это не оправдание, — жёстко сказал Евгений. — Я знаю, — Лера кивнула. — Но мне легче знать, что это не Соня, не Елена, не какой-то маньяк. Это просто… идиоты. Полина подошла к кровати, села на край, взяла Леру за руку. — Дураки, — поправила она. — Полные дураки, которые испугались, что должник не заплатит, и решили поиграть в крутых парней. А в итоге — чуть не убили человека. — Зато теперь папа знает, что за мной следят даже когда я просто еду домой, — попыталась пошутить Лера, но шутка вышла горькой. Евгений поднялся, подошёл к окну. Посмотрел на темнеющий город. — Я найму тебе охрану, — сказал он, не оборачиваясь. — Когда выпишут. — Пап, не надо… — Надо, Лера. Пока мы не найдём всех, кто причастен. Даже если это были просто дураки из коллекторского агентства, я хочу быть уверен, что с тобой всё в порядке. Лера не стала спорить. Не было сил. Через двадцать минут все ушли. Когда шаги в коридоре стихли, а дверь за участковым и теми двумя закрылась окончательно, в палате повисла та особенная тишина, которая бывает только в больницах поздно вечером — когда капельницы уже отключили, уколы сделали, а медсёстры ушли пить чай. Лера смотрела в потолок и считала трещины. Полина ушла в кафетерий — сестре нужно было прийти в себя после того, как её прорвало. Отец разговаривал по телефону в коридоре, его голос доносился приглушённым басом, то спокойный, то жёсткий — договаривался о чём-то, нанимал кого-то, решал. Лера осталась одна. Впервые за этот долгий, вывернутый наизнанку день. Она закрыла глаза и провалилась в дремоту — не в сон, в то пограничное состояние, когда ты вроде бы спишь, но слышишь каждый шорох. Дверь открылась. Шаги. Кто-то вошёл — не медленно, как отец, не порывисто, как Полина. Уверенно, но осторожно. Лера не открывала глаза, но уголки губ дрогнули — она узнала бы эту походку из тысячи. — Ты спишь? — тихо спросил Кирилл. Она открыла глаза. Он стоял у кровати — в той же футболке, что был утром, и с пакетом в руках. Под глазами залегли синие круги, но глаза — живые, тёплые, свои. — Теперь нет, — прошептала она. Кирилл опустился на стул — тот самый, где сидела Полина, потом отец — и поставил пакет на тумбочку. Из пакета выглядывала коробка. Новая. С телефоном. — Держи, — сказал он, вытаскивая коробку и протягивая Лере. — Не знаю, какой ты любишь, но этот — с хорошей камерой и крепким стеклом. Говорят, падает — не бьётся. Я подумал, тебе понадобится. Лера взяла коробку. Провела пальцами по гладкой поверхности, не открывая. В горле застрял ком. — Ты первый, кто пришёл не с жалостью, а с делом, — сказала она тихо. — Спасибо. — Не за что. Ты не можешь быть без связи. А я не могу быть без возможности тебе написать, когда не спится в три ночи. Он сел ближе — край кровати. Лера не сдержалась, подалась вперёд — насколько позволяли рёбра — и уронила голову ему на плечо. Он не отстранился, не спросил, не больно ли. Просто обнял — одной рукой, осторожно, не сжимая, так, чтобы не задеть, не сделать хуже. — Соскучилась, — выдохнула она куда-то в ткань его футболки. — Я тоже, — его голос вибрировал где-то над её макушкой. — Ты не представляешь как. Эти сутки — самые долгие в моей жизни. Никто ничего не говорил. Полина приехала, я её в коридоре перехватил, она сказала, что ты в порядке, но… я не верил, пока сам не увидел. Она чуть отстранилась, заглянула ему в лицо. — А теперь веришь? — Теперь вижу, — он провёл пальцами по её щеке, обходя царапины, и заправил прядь за ухо. — Ты похожа на мумию, Романова. — Ты мне уже это говорил. — Повторюсь, потому что это правда. Самая красивая мумия, которую я видел. Лера усмехнулась, поморщилась от боли в рёбрах, но усмешка не сошла с лица. — Не умеешь ты комплименты делать, Егоров. — А ты не умеешь в аварии попадать. Давай считать, что мы оба не умеем. Он помог ей устроиться удобнее — подложил вторую подушку, поправил одеяло, стараясь не задеть трубку капельницы. Лера смотрела на его руки — большие, сильные, хоккейные — и как они бережно касаются её, будто она стеклянная. — Давай не будем о больнице, — сказала она. — О виноватых, о слежке, о том, что было. Я устала. Я хочу просто поговорить. О чём-то нормальном. Кирилл кивнул. Убрал пакет с тумбочки на пол, подвинулся так, чтобы держать её за руку — тепло, крепко, обнадёживающе. — О чём? — О хоккее, — она повернула голову, чтобы видеть его лицо. — Как там «Акулы»? Саша не бросила Крепчука после того, как он опоздал на выезд? И Кирилл начал рассказывать. Про тренировки, про тренера, который был, как обычно, жёстким, но справедливым, про то, как Игорь всё-таки помирился с Сокол и теперь они ходят по коридорам, держась за руки, и это бесит всю команду. Про Захара, который тихо и незаметно стал лучшим защитником сезона, и про то, как они проиграли в прошлые выходные «Фантомам» — из-за судьи, конечно, но кто ж считает? Про вратаря, который поймал шайбу лицом и теперь ходит с фингалом, но гордый. Лера слушала, не перебивая. Улыбалась, когда он рассказывал про Крепчука, смеялась — осторожно, чтобы не задеть рёбра — когда он передразнивал тренера, грустнела, когда он говорил про проигрыш. Они говорили о хоккее — и только о нём. Ни слова про аварию, про чёрный седан, про банк, про виноватых. Кирилл знал, что Полина или отец расскажут ему всё, что нужно. Или не расскажут. Но не от Леры. Не сейчас. Сейчас ей нужно было не это. Ей нужно было просто быть с ним — как раньше, когда мир не рухнул, когда не было бинтов и швов, и можно было дышать полной грудью. — …и тогда он говорит: "Сокол, ты вратарь или женщина?" А она ему: "Я вратарь-женщина. И сейчас я тебе покажу, как надо отражать". И отразила, представляешь? Три буллита подряд, — Кирилл хмыкнул. — Крепчук после матча ходил и всем рассказывал, какая у него гениальная девушка. — Хорошая пара, — тихо сказала Лера. — Он её любит. По-настоящему. — А ты думала, нет? Он ради неё с танцев ушёл. Ты знаешь, как он танцевал? Ему предлагали контракт, серьёзно. А он выбрал хоккей и её. Потому что она сказала: "Хоккеисты sexy, а стриптизёры — нет". — Он был стриптизёром? — Лера приподняла бровь. — Тсс, это тайна, — Кирилл приложил палец к губам. — Ты этого от меня не слышала. Они замолчали. Не потому, что не о чем было говорить — просто тишина была уютной. Кирилл поглаживал большим пальцем её ладонь, Лера смотрела на их переплетённые пальцы и думала о том, как хрупко всё в этом мире. И как важно ценить те мгновения, когда ты просто держишь кого-то за руку, и ему не больно, и ты не боишься, что это в последний раз. — Кирилл, — позвала она тихо. — М? — Я рада, что ты пришёл. — А куда бы я делся? — Не знаю. Мог бы остаться дома, смотреть хоккей по телевизору и ждать новостей. — Я и так смотрел. Ничего интересного. Сборная Казахстана проиграла. Лера усмехнулась. Зевнула — усталость навалилась внезапно, как снегопад в апреле. — Ты спишь, — сказал Кирилл, заметив, как она трётся щекой о его плечо, подыскивая удобное положение. — Не сплю. — Глаза закрыты. — Это я моргаю. — Минуту. Ты уже минуту моргаешь. — Долгое моргание, — прошептала Лера. — Новый тренд. Из больницы. Кирилл тихо рассмеялся — бережно, чтобы не трясти её своим плечом. Лера чувствовала его смех всем телом, и от этого ей становилось тепло и спокойно. — Спи, Романова, — сказал он. — Я посижу. Никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Она уснула. Быстро, как засыпают только дети и те, кто пережил слишком много за последние сутки. Кирилл не убирал руку. Сидел, смотрел на её лицо — бледное, в царапинах, но такое родное, — и думал о том, что если бы он мог поменяться с ней местами, сделал бы это не думая. За окном зажигались звёзды. Или фонари — отсюда, с четвёртого этажа, было не разобрать. Он наклонился, поцеловал её в висок — осторожно, чтобы не задеть ссадину, и откинулся на спинку стула. — Я люблю тебя, — сказал он тихо-тихо, почти без звука. Лера не слышала. Или сделала вид, что не слышит. Но её пальцы чуть сжали его руку во сне. И это было лучше любого ответа. Спустя две недели. Выписка случилась в пятницу утром. Солнце светило так, будто ничего не случилось, будто две недели больничных стен, капельниц и бесконечных ночей с зашторенными окнами не было вовсе. Лера сидела на краю кровати — нога в специальном фиксаторе, рядом прислонены костыли, которые она ненавидела уже сейчас, не начав ими пользоваться. Полина собирала вещи — нехитрые, те, что привезли родители и Кирилл. Отец оформлял документы внизу, его голос доносился из коридора уверенный, командный — он всё ещё не уехал, хотя бизнес звонил ему каждый час. — Готова? — спросила Полина, застёгивая сумку. — Нет, — честно ответила Лера. — Но выбора нет. Выбора действительно не было. Билеты в Москву куплены на завтрашнее утро. Полина взяла отпуск, Руслан ждал их в столице, освободив гостевую спальню и, кажется, даже купив цветы — сестра сказала, но Лера не поверила. Руслан был хоккеистом, а хоккеисты, по её опыту, дарили цветы только по большим праздникам. — Кирилл будет сегодня? — спросила Полина, не оборачиваясь. — Был вчера, — Лера отвела взгляд в окно. — Мы попрощались. — И как? — Нормально. Как обычно. Он сказал, что будет ждать. Я сказала, что приеду. Он сказал, что приедет сам, если я не вернусь через месяц. — Приедет, — кивнула Полина. — Такой не отстанет. Лера не ответила. Вчерашний разговор всё ещё сидел в ней, как заноза — не больно, но чувствуется каждую минуту. Он пришёл за сутки до выписки. Вечером, когда в палате уже погасили верхний свет и только настольная лампа у кровати освещала стопку книг, которые Лера так и не прочитала. Кирилл вошёл без стука — врач уже не запрещал, медсёстры привыкли, а Полина оставляла их на час-другой, потому что понимала. — Завтра выписывают, — сказал он, садясь на привычное место. — Я слышал. — Откуда? — спросила Лера, откладывая книгу. — Твой отец сказал. Мы вчера говорили. — О чём? — она приподняла бровь. Отец и Кирилл — это звучало как начало плохого анекдота. — О тебе, — просто ответил он. — Он сказал, что если я тебя обижу — он найдёт меня даже в другой стране. Я сказал, что не планирую тебя обижать. Он сказал, что это правильно. Лера хмыкнула. — Это он так одобрение выражает. — Я понял. Мы пожали друг другу руки. Вроде всё. Она смотрела на него — на его руки, которые лежали на коленях, на лицо, которое за две недели стало ещё острее, будто он тоже не спал, тоже переживал. На глаза — тёмные, глубокие, в которых она тонула каждый раз, когда он смотрел на неё так. — Кирилл, — позвала она. — М? — Я завтра улетаю. — Я знаю. — В Москву. — Знаю. — На полгода. — Я помню. Она замолчала, не зная, что ещё добавить. Слова были не нужны — и в то же время без них было никак. — Ты приедешь? — спросила она тихо. — А ты как думаешь? — он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Конечно, приеду. Не сразу, не в первый месяц, потому что у тебя там семья, реабилитация, нога. Но потом — приеду. Или ты сама вернёшься. Не важно. Главное, чтобы это «потом» наступило. Лера кивнула, отвернулась к окну, чтобы он не видел, как дрожат губы. — Не плачь, — сказал он, беря её за руку. — Романовы не плачут. — Я не плачу, — ответила она, шмыгая носом. — У меня аллергия на больницы. — Правда? А я думал, это на меня. Она засмеялась — сквозь слёзы, сквозь боль в ещё не сросшихся рёбрах, сквозь это дурацкое чувство, когда сердце разрывается, а отпустить нельзя. — Ты идиот, Егоров. — Твоя правда, — он наклонился и поцеловал её в лоб — долго, бережно, как будто прощался навсегда. — Я вернусь, — сказала Лера, когда он отстранился. — Я буду ждать. — Честно? — Всегда. Они не говорили больше ничего. Сидели молча, держась за руки, пока за окном не погасли все фонари. Потом Кирилл ушёл — Полина ждала его в коридоре, чтобы попрощаться и поблагодарить. Лера слышала их приглушённые голоса, но не разбирала слов. Закрыла глаза и представила, как через полгода она снова идёт по аллее Политеха, а он встречает её у ледового дворца. И всё будет хорошо. Должно быть хорошо. — Ты уверена? — спросила Полина, когда они сели в такси до аэропорта. Лера смотрела в окно на город, который стал ей почти родным. — В чём? — Что вернёшься? Лера помолчала. Потом перевела взгляд на фиксатор на ноге, на костыли, пристроенные на заднем сиденье. — Когда нога заживёт, — сказала она твёрдо. — Тогда и вернусь. Я обещала. Полина кивнула, сжала её руку. В аэропорту их встретил Руслан — высокий, широкоплечий, с букетом тюльпанов и робкой улыбкой. Лера увидела его снова. Спустя два года и в очередной раз поняла, почему сестра влюбилась — в нём была та же надёжность, что и в отце, но без его жёсткости. — Добро пожаловать в Москву, — сказал он, протягивая цветы. — Мы тебя заждались. — Я всего на полгода, — ответила Лера, принимая букет. — Посмотрим, — усмехнулся Руслан. И посмотрел на Полину так, что та покраснела. Они вышли из здания аэропорта, и Лера вдохнула московский воздух — прохладный, чужой, но в нём уже чувствовалось что-то новое. Не конец. Не начало. Просто — другая глава. Телефон, тот самый, новый, подаренный Кириллом, завибрировал в кармане. Сообщение. — Долетела? Она улыбнулась и набрала ответ, опираясь на костыли и придерживая букет одной рукой: — Долетела. Скучаю. — Я тоже. Выздоравливай быстрее, Романова. Акулы без тебя скучают. — Ты без меня скучаешь или акулы? — Я. Акулы — так, компания. Она засмеялась. Руслан обернулся, поднял бровь. — Егоров? — спросил он, как будто знал всё, что происходило последние две недели. — Егоров, — кивнула Лера. — Он хороший парень, — сказал Руслан серьёзно. — Полина уже рассказала. С характером, но без дури. Твой человек. Лера посмотрела на сестру. Полина улыбнулась, подмигнула и взяла её под локоть. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Знаю, — ответила Лера. Они пошли к машине — медленно, потому что костыли и фиксатор не давали разогнаться. Но Лера не торопилась. Впереди было полгода реабилитации, полгода жизни с сестрой, полгода звонков и видеозвонков, полгода ожидания. А потом — возвращение. И она знала, что это ожидание того стоит. Потому что её ждали. И не только акулы. Москва встретила её не гостеприимной хозяйкой, а заботливой, но слегка суетливой родственницей — с пробками на каждом шагу, вечно спешащими людьми в метро и небом, которое казалось ниже, чем в Питере или том городе, где она училась. Квартира Руслана оказалась на двадцатом этаже, с панорамными окнами и видом на город, от которого у Леры поначалу кружилась голова. Не от высоты — от того, как много всего происходит одновременно, пока она сидит в гостевой спальне с загипсованной ногой и костылями у кровати. Первые две недели она почти не выходила из дома. Полина брала отпуск, но неполный — работа не ждала, а Лера не хотела быть обузой. Руслан уходил на тренировки рано утром и возвращался затемно, пахнущий льдом и потом, и каждый раз приносил что-нибудь — то фрукты, то смешную открытку с акулой, то книгу, которую, по его словам, "читали все, но никто не осилил". Лера не осилила тоже, но открытку повесила на стену. — Ты можешь просто сидеть и ничего не делать, — сказала Полина на третий день, застав сестру за попыткой вымыть посуду, балансируя на одной ноге. — У нас есть посудомоечная машина. И Руслан. И я. — Я привыкла всё делать сама, — ответила Лера, опираясь на костыль. — Привыкай по-новому. Хотя бы полгода. Лера вздохнула и убрала тарелку. Полгода без самостоятельности — это звучало как приговор. Но Полина смотрела так, что спорить было бесполезно. Через месяц Лера освоилась. Костыли стали продолжением рук, фиксатор на ноге — почти родным. Она научилась передвигаться по квартире так, что соседи снизу, наверное, думали, что у них завёлся призрак — слишком тихо, слишком плавно. По вечерам, когда Полина и Руслан возвращались с работы и тренировок, квартира наполнялась голосами. — Что на ужин? — спрашивал Руслан, заглядывая в холодильник. — Я сварила суп, — отвечала Лера с дивана. — Ты сварила суп? На костылях? — Я многому научилась за этот месяц, — она поднимала вверх кулак с победным видом. Полина закатывала глаза, но улыбалась. Руслан пробовал суп, хмыкал и просил добавки. Так и пошло. Лера не мешала — наоборот, вносила в их устоявшийся быт ту самую ноту, которой, оказывается, не хватало. Она шутила по поводу того, как Руслан гладит рубашки, подкалывала Полину за её привычку раскладывать всё по полочкам "у тебя даже соль стоит ровно, это ненормально", и смеялась над собой чаще, чем над ними. — Я теперь как бабушка, — говорила она, ковыляя на кухню за очередной чашкой чая. — Костыли, фиксатор, ипохондрия по поводу каждой царапины. — Ты самая молодая бабушка, которую я знаю, — отвечал Руслан. — И самая вредная. — Это у нас семейное, — кивала Полина. С Кириллом они переписывались каждый день. Это стало ритуалом — утреннее "доброе утро", фото завтрака: у него — овсянка без сахара, у неё — тост с авокадо, потом в течение дня — короткие сообщения, иногда про хоккей, иногда про новости, иногда просто смайлики. — Угадай, кто сегодня уронил костыль и не смог его поднять? — Ты? — Нет, Руслан. Конечно, я. — Со мной бы такое не случилось. — Потому что у тебя нет костылей. А так бы случилось. — Спорим? — На что? — На поцелуй. Когда вернёшься. Лера смотрела на экран и улыбалась. Полина, проходя мимо, качала головой. — Опять Егоров? — Опять, — Лера не прятала телефон. — Ты светишься вся, как лампочка. — Это не от него. Это от витаминов. — Конечно, от витаминов. Созванивались они три раза в неделю — ровно столько, сколько нужно, чтобы не задохнуться от разлуки, но и не превратить разговор в бесконечное нытьё «как я по тебе скучаю». В среду, в субботу и в воскресенье вечером — время, когда у обоих заканчивались дела и можно было просто лежать в кровати, прижав телефон к уху, и говорить ни о чём. — Ты уже ходишь без костылей? — спрашивал он в один из таких вечеров. — Почти. Я их теперь использую как оружие, если Руслан не закрывает тюбик с зубной пастой. — Оно и понятно. А нога? — Заживает. Врач сказал, через два месяца снимут фиксатор. Потом ещё месяц реабилитации. А потом… — А потом ты вернёшься? — А потом я вернусь, — она говорила это так уверенно, что сама верила. Но вечером, после разговора, ложилась на кровать, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри что-то ноет. Не нога. Не рёбра. Тоска. Обычная, человеческая тоска по человеку, который не рядом. И который рядом будет ещё очень нескоро. Второй месяц прошёл быстрее. Лера привыкла к Москве, к её ритму, к тому, что утром завтракает одна, а вечером слушает, как Полина и Руслан обсуждают тренировки и быт. Она с Полиной были на видном матче Руслана, за который Полина говорила и приглашала её. Она почти не пользовалась костылями дома — только на улице, на всякий случай. Фиксатор сняли на две недели раньше, чем обещал врач, и Лера ходила по квартире, чувствуя себя слоном в посудной лавке — слишком громко, слишком неуклюже. — Ты топаешь, как лось, — заметила Полина. — Я отвыкла от двух ног, — огрызнулась Лера. — Дайте мне время. — Времени у тебя вагон. — Вот я и пользуюсь. Они часто сидели втроём на кухне — Лера с ноутбуком — курсовую никто не отменял, даже в Москве, Полина с рабочими документами, Руслан с телефоном, на котором смотрел хоккей. Лера подкалывала его за то, что он болеет за свою команду даже когда никто не играет. — Ты бы ещё форму надел, — смеялась она. — А что, идея, — серьёзно отвечал он. — Ты бы тоже надела. — Я за «Акул» болею. Это разные команды. — Изменница, — качал головой Руслан. — Сестра за «Медведей», а она за каких-то «Акул». — Не каких-то, а любимых, — Лера вспоминала Кирилла и улыбалась. Полина переглядывалась с Русланом и качала головой. Третий месяц стал самым трудным. Нога почти зажила — Лера ходила без палки, хотя врач рекомендовал ещё месяц беречься. Она выходила на улицу одна, гуляла по району, привыкала к городу, который теперь должен был стать её домом до возвращения. Но внутри всё равно было пусто. Переписка с Кириллом стала интенсивнее — они обменивались сообщениями каждые полчаса, будто боялись, что если замолчат, то потеряют друг друга навсегда. Созвоны остались три раза в неделю, но теперь они длились по два часа, и Лера ложилась спать с улыбкой, а просыпалась с мыслью: ещё немного, ещё чуть-чуть. — Ты когда приедешь? — Когда нога будет совсем здорова. Я же обещала. — А если я сам приеду? — Ты не можешь. У тебя тренировки, матчи. — Я могу взять выходные. Или убежать. Или украсть самолёт. — Ты идиот, Егоров. — Твоя правда. Но я скучаю. Лера сжимала телефон и не знала, что ответить. Она тоже скучала. Так, что хотелось кричать. Но она держалась — потому что обещала себе вернуться сильной. А сильные не ноют по ночам в подушку. Она всё равно ныла. Но только Мики — которую Полина забрала из квартиры, и мышка теперь жила в Москве, в клетке на подоконнике — видела, как её хозяйка иногда смотрит в окно и вздыхает. — Всё будет хорошо, Мики, — говорила Лера, гладя маленькую белую спинку. — Ещё немного. И мы вернёмся. Мики пищала в ответ, требовала орешек и не верила в долгосрочные планы. Лера её понимала. Однажды вечером, когда Полина и Руслан ушли в кино, Лера сидела на кухне одна, пила чай и листала их общие с Кириллом фотографии. Те самые, с катка, с картодрома, из университета — где они ещё не были вместе, но уже смотрели друг на друга так, будто знали, чем это кончится. Телефон завибрировал. — Романова, ты спишь? — Нет. Чай пью. — А я не могу уснуть. Представляю, как ты сидишь в этой своей Москве, на двадцатом этаже, и смотришь на огни. — Ты меня видишь, что ли? — Я тебя всегда вижу. Даже когда глаза закрыты. Лера отставила чашку. Сердце билось где-то в горле. — Ты говоришь странные вещи, Егоров. — Я говорю правду. Скучаю. Когда ты вернёшься? Честно? Она набрала ответ — долго, стирая, переписывая, снова стирая. И отправила коротко: — Через два месяца. И ни днём позже. — Я буду ждать. Как всегда. Она не спала до трёх ночи. Смотрела в окно на московские огни и думала о том, что два месяца — это много. Это шестьдесят дней, тысяча четыреста сорок часов, когда он будет там, а она — здесь. Но когда-нибудь это расстояние закончится. И она наконец сможет сказать ему всё, что не умела говорить по телефону. Например, просто: "Я вернулась. И теперь никуда не уйду" Лера улыбнулась, погладила Мики, которая проснулась от её возни, и пошла спать. Завтра был новый день. И она была к нему готова. Четвёртый месяц она продержалась ровно до середины. А потом сдалась. Это случилось не в какой-то особенный день. Просто в понедельник утром она проснулась, посмотрела на серое московское небо, на Мики, которая грызла орешек в своей клетке, и поняла: ещё две недели этого ожидания — и она сойдёт с ума. — Поль, — сказала она за завтраком, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Я хочу съездить на пару дней. Развеяться. Полина отложила ложку. Посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — К нему? — К нему, — Лера не стала врать. Полина вздохнула. Помолчала. Потом кивнула: — Билеты я куплю. Но ты будешь с одним костылём, без глупостей, и если что — сразу звонишь. — Договорились. — И передай ему, — Полина на секунду замялась, — что если он сделает тебе больно — я прилечу и убью его лично. Несмотря на хоккейные заслуги. Лера рассмеялась — первый раз за эту неделю по-настоящему, звонко. — Передам. Она летела в экономе, прижимая к груди рюкзак с самым необходимым. Костыль лежал в проходе — стюардесса помогла устроить его поудобнее, глянув на фиксатор на ноге с профессиональным сочувствием. Лера не обращала внимания. За окном проплывали облака, и с каждым километром ближе к городу, где остался Кирилл, сердце билось быстрее. В аэропорту её никто не встречал. Она взяла такси — дорого, потому что совесть не позволила заставлять водителя возиться с костылём в общественном транспорте. И поехала не к себе — та квартира пустовала уже три месяца — а к Лизе. Блондинка встретила её на пороге с круглыми глазами и визгом, от которого залаяла соседская собака. — Ты! Ты вернулась! Ты почему не предупредила?! — Секрет, — Лера переступила порог, опираясь на костыль. — Кир не знает. Никто не знает, кроме Полины и теперь тебя. — О боже, ты что, собралась его сюрпризом? — Лиза захлопала в ладоши, забыв на секунду про все. С Олегом они, кстати, помирились. — Собралась, — Лера улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло от одного только предвкушения. — У них сегодня матч? С «Зубрами»? — Да! Самый важный в сезоне! — Лиза схватила телефон, начала листать расписание. — Через четыре часа. Я достану тебе билет, не вопрос. — Уже достала, — Лера похлопала по карману куртки. — Крепчук помог. — Крепчук?! — Лиза приподняла бровь. — Ты и с ним на связи? — Пришлось. Я не могла рисковать, что Кир узнает. Игорь умеет держать язык за зубами. Особенно когда речь идёт о сюрпризах. Лиза покачала головой, обняла её — осторожно, чтобы не сбить с ног, и утянула на кухню пить чай. Четыре часа до матча тянулись медленно, как смола. Лера переоделась три раза, в итоге оставшись в джинсах, свободном свитере и кедах — удобно и незаметно. Костыль, конечно, привлекал внимание, но она решила: пусть. Она здесь не чтобы выглядеть. Она здесь чтобы увидеть его. Ледовый дворец встретил её гулом, светом и запахом попкорна. Лера поднялась на трибуну с трудом — ступеньки давались тяжело с одним костылём, но она справилась. Села на место в дальнем углу, откуда видно всё поле, но где её вряд ли заметят с нижних рядов. И затаила дыхание. Команды вышли на лёд. «Акулы» — в синем, «Зубры» — в зелёном. Лера сразу нашла его. Тринадцатый номер. Крайний нападающий. Он разминался у борта, перекидываясь шайбой с Захаром, что-то говорил, усмехался. За три месяца он почти не изменился — разве что плечи стали шире, а в движениях появилась какая-то новая, звериная уверенность. — Давай, Егоров, — прошептала Лера, сжимая поручень. Матч начался. «Зубры» наседали с первых минут — мощные, высокие, они давили массой, не давали «Акулам» развернуться. Первый период закончился со счётом 0:1 — гости забили на пятнадцатой минуте, после того как вратарь «Акул» не смог забрать шайбу на себя. Лера видела, как Кирилл ударил клюшкой об лёд — его фирменный жест отчаяния — и что-то крикнул защитникам. Второй период стал переломным. «Акулы» проснулись. Крепчук отдал пас на пятак, Захар выкатился из-за ворот и прострелил — шайба срикошетила от клюшки защитника «Зубров» и залетела в сетку. 1:1. Лера вскочила вместе со всей трибуной, забыв про костыль, и взвыла от радости. Кирилл подъехал к Захару, хлопнул его по шлему, крикнул что-то ободряющее. Лера видела, как он улыбается — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Она прикусила губу, чтобы не закричать: «Я здесь! Смотри на меня!». Нельзя. Сюрприз. Третий период стал нервотрёпкой. Счёт менялся несколько раз: 2:1, 2:2, 3:2 — забил капитан «Зубров» с пятака, продавив защиту. За три минуты до конца «Акулы» взяли тайм-аут. Лера видела, как тренер что-то горячо объясняет игрокам, как Кирилл кивает, вытирая пот с лица. За две минуты до сирены он забил сам. Это было красиво — он подхватил шайбу у своей синей линии, прошёл по борту, обыграл одного защитника, второго, выкатился на вратаря и бросил — низом, в щиток, от щитка в угол. 3:3. Дворец взорвался. Кирилл поехал к борту, ударил по стеклу перчаткой — и Лере показалось на секунду, что он смотрит прямо на неё. Но нет, просто в толпу. Просто на трибуны, где мелькали синие шарфы и кричали люди. Овертайм не понадобился — за тридцать секунд до конца основного времени Крепчук подставил клюшку под бросок защитника, и шайба залетела в сетку «Зубров». 4:3. Победа. Лера выдохнула так, будто сама пробежала весь матч. Нога ныла — она слишком резко вскакивала на каждом голе. Но это была приятная боль. Боль победы. Она спустилась вниз, когда трибуны почти опустели. С одним костылём, с распущенными волосами, без макияжа — только блеск в глазах и улыбка, которую невозможно было спрятать. Встала у выхода, где обычно ждали игроков девушки и жены. Посторонние разошлись, охрана привычно проверяла пропуска. Лера осталась одна. Она не знала, сколько прошло времени. Десять минут. Двадцать. Потом дверь распахнулась, и хоккеисты начали выходить — разгорячённые после раздевалки, с сумками через плечо, с бутылками воды в руках. Крепчук вышел первым, увидел её, широко улыбнулся, подмигнул и молча прошел мимо, сделав знак: "Жди, он скоро". Захар кивнул, но ничего не сказал. Остальные смотрели с любопытством, но не останавливались. А потом вышел он. Кирилл был в джинсах и той самой серой футболке, что и в их первый вечер на катке. Волосы влажные после душа, сумка на одном плече, взгляд усталый, но довольный — такой бывает только после победы. Он шёл, опустив голову, проверяя что-то в телефоне, и Лера видела, как его пальцы замерли над экраном, когда он поднял глаза и увидел её. — Привет, Егоров, — сказала она тихо, опираясь на костыль. Он не ответил. Просто смотрел. Стоял на месте, не веря своим глазам, переводил взгляд с её лица на костыль, на ногу в фиксаторе, снова на лицо. — Ты… — голос его сорвался. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Ты здесь. — А ты говорил, что умеешь ждать, — она улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Я решила не заставлять тебя ждать дольше. Кирилл бросил сумку на асфальт — она упала с глухим стуком — и подошёл. Осторожно, боясь её сломать, боясь спугнуть, боясь, что она — мираж, галлюцинация после тяжёлого матча. Но она была настоящей. Лера стояла перед ним — с распущенными волосами, без капли косметики, в растянутом свитере и с костылём под мышкой. И была прекраснее, чем в любой день, когда он её видел. — Ты ненормальная, — прошептал он, подходя ближе. — Прилететь через всю страну с переломанной ногой. Ты могла… — Я могла всё, что угодно, — перебила она. — Я обещала, что вернусь. Я всегда держу обещания. Он взял её лицо в ладони — осторожно, как самую хрупкую вещь на свете, — и поцеловал. Не в лоб, как тогда, в больнице. А в губы — долго, нежно, так, будто хотел сказать всё, что не умел говорить словами. Лера оперлась свободной рукой ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — так же быстро и громко, как у неё. — Я скучал, — выдохнул он, отстранившись на миллиметр. — Я знаю, — она улыбнулась. — Я тоже. — Больше никогда так не делай. — Не буду, — она провела пальцами по его щеке, колючей, небритой. — Обещаю. Кирилл подхватил сумку с земли, подхватил её под руку — ту, что была свободна от костыля, — и они пошли к парковке. Медленно, потому что нога всё ещё болела, но Лере было всё равно. Она была дома. Не в Москве, не в той съёмной квартире, не у Полины. А здесь, рядом с ним. — Ты видела матч? — спросил он, когда они сели в его машину — другую, не ту, что была у него раньше, а новую, тёмно-синюю. — Весь, — кивнула Лера, пристёгиваясь. — Ты забил красивый гол. — Ты смотрела? — Я всегда на тебя смотрю, Егоров. Даже когда ты не знаешь. Он завёл двигатель, но не тронулся с места. Посмотрел на неё — долго, внимательно, с такой теплотой, от которой у Леры защемило в груди. — Романова, — сказал он. — Что? — Ты моё всё. Ты знаешь? Она не ответила. Только улыбнулась и положила ладонь поверх его руки на рычаге передач. И этого было достаточно. Машина выехала с парковки, оставляя за спиной ледовый дворец и шум матча, который они выиграли. Впереди была ночь. И завтра. И все дни, которые они украли у ожидания. Лера смотрела в окно на знакомые улицы и думала: «Я вернулась. Я дома. И теперь — никуда». — Куда мы едем? — спросила она. — Ко мне, — просто ответил Кирилл. — Ты же не думала, что я отпущу тебя сегодня? — Даже не надеялась, — усмехнулась Лера. Он улыбнулся, и эта улыбка была ярче всех огней города за окном. Квартира Кирилла встретила её полумраком и тишиной. Он не включал верхний свет — только торшер в углу гостиной разливал тёплое, янтарное свечение по стенам, где висели хоккейные клюшки и несколько чёрно-белых фотографий. Лера заметила новую — свою, на фоне картодрома, где она снимала шлем и смеялась, запрокинув голову. Он сделал этот снимок. Когда — она не знала. — Ты следил за мной? — спросила она, кивая на фото. — Я любовался тобой, — поправил Кирилл, помогая ей снять куртку. — Это разные вещи. Лера усмехнулась, опираясь на костыль, и прошла в гостиную. Всё здесь было по-другому — не так, как в доме отца, который она помнила по той первой, страшной ночи. Уютно. Живо. На журнальном столике — две кружки, плед, пульт от телевизора. На кухне пахло чем-то травяным, успокаивающим. — Садись, — он кивнул на диван. — Я сейчас. Она опустилась на мягкие подушки, вытянув больную ногу, и прикрыла глаза. Усталость от перелёта, от матча, от трёх месяцев разлуки навалилась сразу, как только она перестала двигаться. Но это была хорошая усталость. Усталость возвращения. Кирилл вернулся с чашками — чёрный чай для неё, зелёный для себя — и сел рядом, так близко, что их бёдра соприкоснулись. Протянул ей кружку, пальцы задержались на её пальцах на секунду дольше, чем нужно. — Ты не спросила, — сказал он. — О чём? — Почему я не приехал. За три месяца. Почему не бросил всё и не рванул в Москву. Лера сделала маленький глоток. Чай был горячим, с мёдом — она не говорила ему, что любит такой, но он запомнил. Или угадал. — Я знаю, почему, — ответила она тихо. — Потому что ты ждал. А я обещала вернуться сама. — Ты права, — он поставил кружку на столик и повернулся к ней, беря её ладонь в свои. — Но это не всё. Я боялся, что если приеду — увижу тебя слабой. А я не хотел тебя такой запоминать. — Я не была слабой, — Лера посмотрела ему в глаза. — Я была сильной. Ты просто не видел. — Знаю, — он поднёс её руку к губам, поцеловал кончики пальцев. — Теперь вижу. Они молчали. Не потому, что не о чем было говорить — просто тишина стала их языком. Той самой, которая не давит, а обволакивает, как тёплое одеяло в зимнюю стужу. Лера отставила кружку, откинулась на спинку дивана, и Кирилл обнял её — осторожно, чтобы не задеть ногу, не навредить. Она положила голову ему на плечо, как тогда, в больнице, но теперь всё было иначе. Не было боли. Не было страха. Было только тепло и чувство, что время наконец-то потекло в правильном направлении. — Расскажи, — попросил он. — Не про больницу. Про Москву. Про то, как ты там без меня. — Я скучала, — сказала она просто. — Сначала было тяжело, потом привыкла. Полина и Руслан — они хорошие. Я даже научилась готовить суп. — Суп? — Не смейся. Я серьёзно. За три месяца я стала почти идеальной хозяйкой. Пылесос осваиваю, — она усмехнулась. — Скоро буду борщи варить и мужа встречать с работы. — А меня встретишь? — Ты не муж, — она подняла голову, посмотрела на него с прищуром. — Пока. В его глазах что-то дрогнуло — глубокая, настоящая нежность, которую он так долго прятал за насмешками и колкостями. — Романова, ты знаешь, что я люблю тебя? — Догадываюсь, — она провела пальцем по его брови, по скуле, по губам. — Но я хочу услышать. — Я люблю тебя, — сказал он без тени улыбки. — Люблю, когда ты злишься, когда ты смеёшься, когда ты показываешь средний палец в коридоре Политеха. Люблю, когда ты приезжаешь без предупреждения и стоишь с костылём на парковке, без макияжа, и всё равно самая красивая. Люблю, когда ты молчишь, потому что знаю — ты думаешь обо мне. Люблю так, что иногда страшно. Лера молчала. В горле стоял ком, но она не плакала — только смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, на что нет названия. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — Даже когда ты ведёшь себя как придурок. — Это почти всегда. — Значит, я тебя люблю почти всегда. Он засмеялся, и смех его был лёгким, как этот апрельский вечер за окном, когда уже не холодно, но ещё не тепло. Лера обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала — медленно, со вкусом, запоминая каждое мгновение. Он отвечал бережно, боясь сделать больно, и от этой бережности ей хотелось плакать. — Не сломаешь, — сказала она, отстранившись. — Я уже почти целая. — Почти, — повторил он. — А я хочу, чтобы ты была целой совсем. — Буду, — пообещала она. — Только время нужно. — Времени у нас много. Он встал, помог ей подняться, подал костыль. Она оперлась на него, и они медленно пошли в сторону кухни — там горел маленький ночник у окна, и на столе стояла ваза с единственной розой. — Когда ты успел? — спросила Лера, кивнув на цветок. — Утром. Знал, что будет хороший день, — он помолчал, потом добавил: — Не знал, что настолько. Она села на табурет, он сел напротив, и они снова говорили — о хоккее, о Москве, о Лизе и Олеге, о Крепчуке с его Сокол, о Полине, которая передавала привет и угрозы. Смеялись над тем, как Руслан гладит рубашки, и над тем, как Захар на тренировке уронил штаны. Пили чай с печеньем, которое Кирилл купил вчера, будто предчувствуя её приезд. А потом часы пробили двенадцать, и Лера зевнула, прикрывая рот ладонью. — Спать, — сказал он, поднимаясь. — Не хочу, — капризно ответила она. — Я только приехала. — Ты приехала, — он подошёл, поцеловал её в макушку. — И никуда не уедешь. А спать надо, потому что завтра будет новый день, и я хочу, чтобы ты в нём была без синяков под глазами. — Романтик, — фыркнула она. — А ты говорила. Он помог ей дойти до спальни — его спальни, где на кровати лежал её любимый плед, который она оставляла здесь ещё до аварии, и на подушке сидела маленькая игрушечная акула с бантиком. — Это что? — Лера подняла игрушку, рассматривая. — Это чтобы ты не скучала, пока меня нет, — он смутился, и это смущение было таким непривычным, что Лера снова почувствовала, как сердце сжимается от любви. — Глупо, да? — Глупо, — согласилась она, прижимая акулу к груди. — Очень. И очень мило. Он помог ей лечь, подложил под ногу подушку, укрыл пледом. Лера смотрела на него — на его руки, его лицо, его глаза, — и не могла насмотреться. — Ложись со мной, — попросила она. — Я только зубы почищу. — Быстро. — Да, командир. Он ушёл в ванную, и Лера слышала, как шумит вода, как он напевает что-то себе под нос — какой-то старый хит, который она не могла узнать. Когда он вернулся, уже лёгкий, пахнущий мятой и сном, осторожно лёг рядом, обнял, уткнулся носом в её волосы. — Ты пахнешь московским ветром, — сказал он. — Это шампунь Полины, — усмехнулась она. — Я забыла свой. — Мне нравится. Она закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание согревает её шею, как его рука лежит на её талии — не сжимая, просто присутствуя. И внутри неё было так спокойно, как не было много лет. — Кирилл, — позвала она шёпотом, почти без звука. — М? — Не отпускай. — Даже не думай, — ответил он. За окном зажигались звёзды. Или фонари. Или просто свет далёких машин, которые ехали по ночному городу куда-то по своим делам. Лера не смотрела в окно. Она смотрела в него — в человека, который научил её, что даже колючки могут быть мягкими, если их держать правильно. Что тишина бывает громче слов. Что любовь — это не когда тебе дарят цветы и говорят красивые фразы. А когда приезжают через полстраны с одним костылём, чтобы сказать: "Я вернулась". Она уснула первой. Кирилл ещё долго лежал с открытыми глазами, слушая её дыхание, и думал о том, что за три месяца он выучил этот ритм наизусть. Каждый вдох. Каждый выдох. Каждое движение во сне — когда она вздрагивала от боли в ноге, он уже знал, что нужно просто положить руку, погладить, сказать «тихо». И боль уходила. Он поцеловал её в лоб, выключил ночник и закрыл глаза. А утром проснулся от того, что кто-то щекотал его нос длинными волосами. — Доброе утро, Егоров, — сказала Лера, глядя на него с высоты своего локтя, на который опиралась. — Ты рано, — прошептал он, ещё не открывая глаз. — Я хотела убедиться, что это не сон. Он открыл глаза. Посмотрел на неё — заспанную, с растрёпанными волосами, в его футболке, которую она натянула ночью, потому что в своей было неудобно. — Это не сон, — сказал он. — Ты здесь. — Я здесь, — кивнула она. — И теперь никуда не уйду. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую берег только для неё. И потянулся, чтобы поцеловать её. За окном вставало солнце — такое же новое, такое же яркое, как этот день, который начинался с тепла и обещания. Они были вместе. Наконец-то вместе. И это было только начало.