Visio nocturna

В мрачных коридорах Колдостворца неспокойно с самого утра. Ещё бы — с середины августа в школу стали вновь стекаться ученики, желающие провести с друзьями недельку-другую в беспечности до того, как возобновиться обучение. Последний курс дело трепетное, юноши и девушки чувствуют вседозволенность, которой, впрочем-то, и обладают. Бестолку пытаться умерить горящую в глазах юность. Преподавателям остается лишь созерцать хаос и периодически напоминать о существовании правил. — Гоголь, Пушкин и Достоевский! — дубовую дверь сотрясают мощные удары, похожие больше на попытку её сломать, нежели на стук. — Немедленно поднимайтесь, иначе как есть в залу потащу! Коля испуганно вздрогнул, вскочил, спросонья запутался в собственных ногах и запнулся об чью-то тушу, полетев мордой в пол. Туша страдальчески застонала и лениво зашевелилась, приподнимаясь на локтях и кучерявой макушкой выглядывая меж кроватей со свисающими смятыми простынями. — Сань, заебешь на полу стелиться. — шипит Гоголь, потирая ушибленный подбородок. — Тобі кровать на что? — Не ограничивай мою волю. — надтреснутым голосом бурчит Пушкин, тряся Достоевского за плечо. — Захочу — на потолке улягусь. С горем пополам дойдя до двери, перешагивая по пути стаканы, тарелки, гитару, пергаменты, травы и ещё дюжину всякого мусора, Коля приоткрывают по-прежнему содрогающуюся дверь и робко высовывается через образовавшуюся щель. Ожидаемо с той стороны с крайне недовольной физиономией на него взирает преподаватель «Этики традиции», по совместительству куратор факультета. Мужчина изучает подопечного долгим взглядом, намекающим на крайнее осуждение столь грандиозной пьянки, пытаясь воззвать к совести Гоголя, но тот бросает хриплое: «Ща, пять минут» и скрывается обратно в комнате. Федю успешно растолкали, теперь они на пару с Сашей сидят на полу и сонно моргают, потирая опухшие глаза. Дело в том, что они втроем вернулись как раз таки вчера, в честь чего решили бурно отметить начало последнего учебного года. Критически оглядев друзей, Коля сделал вывод, что бывало и хуже, начиная напяливать черт-его-знает-чьи штаны и вроде как свою рубаху. Молодые люди едва шевелятся, периодически потирая виски и жмурясь, когда стук вновь повторяется. Уже заметно мягче и мелодичнее, из-за чего тут же делается узнаваемым. — К тебе. — бросает Коля, наспех умывая лицо и шаманя мелкий морок для более бодрого вида. — Если будет настаивать, скажи, чтоб убраться помогла. — Мне нельзя. — Саша мнётся и пытается забиться в угол. — У меня сегодня морда как у рыбы на суше. — Любовь зла, полюбит и… — Федя уворачивается от летящей в него тарелки, а та с грохотом разбивается о каменную кладку стены. — Твою мать, мы посуду не печатаем! — Ну прости. — Пушкин разводит руками в стороны, быстро отбивая левитирующее заклинание, заставляя равномерно разбросанный мусор разлететься по кучкам. Одежда в комод, посуда на комод, мусор… — Жегло! — Блядский ж рот. — вместо отражающего заклинания вскрикивают в унисон Достоевский и Гоголь, созерцая огромный кострище посреди комнаты, чудом не принявшийся лизать пламенем кружевной тюль. — Наташа, обожди ты. — кричит Коля на очередной стук, силясь умерить огонь. Всем что-то надо с утра пораньше. Саша, сам перепугавшись столь катастрофических последствий мелкой искорки, улетевший аккурат в газету, на которую давеча пролили водки, отпрянул, зарываясь пальцами в кучерявые волосы. Пушкин уже седьмой год был неразлучен со своими соседями, замыкая «Святую Троицу», как их с Гоголем и Достоевским прозвали преподаватели. Будучи отпрыском аристократических кровей потомственных магов, от возложенных на него ожиданий он должен был согнуться пополам и треснуть, как ствол дерева в грозу. Но хрена с два вы сможете застать Александра Пушкина в унынии дольше трёх минут, тем более из-за семьи. Загорелый и жизнерадостный, с особенно обострённым чувством справедливости, он быстро спелся с Колей, а там уж и Федя подтянулся. Буйный и воспринимающий любые запреты за личное оскорбление, которому непременно тут же следует бросить вызов, Саша понимал слово «нет» лишь от одного человека во всей школе. Очевидно, не от директора Колдостворца. Лишь лёгкий взмах длинных светлых ресниц Наташи Гончаровой был способен пригвоздить его к полу, остудить на мгновение пылкий нрав. Пушкин по уши втрескался в Наташу ещё на втором курсе, будучи совсем мальчишкой. Ещё бы — добрая половина Колдостворца пыталась ухлёстывать за высокой стройной девушкой, чьи русые волосы струились мягкими волнами по тонким плечам. О, её большим серым глазам было представлено множество самых разных кандидатов, претендующих на сердце юной леди. Александр не сдавался ни разу, даже проигрывая по всем фронтам. Писал стихи, декламировал их песней под аккомпанемент Колиной гитары поздно ночью под окнами девичьей спальни, плёл кривоватые венки, звал прыгать с ним через костёр на Ивана Купала, защищал перед особенно настырными ухажерами, не прося ничего взамен. Лишь недавно, в начале шестого курса, Наташа начала робко принимать ухаживания. Сколько счастливых речей было выслушано Колей и Федей, которые не имели возможности капитулироваться из собственной же комнаты! Ну не могли они, видя светящиеся щенячьи глаза друга, отказать ему в маленьком одолжении. С шестого курса «Святая Троица» стала «Фантастической Четвёркой», приняв в свои ряды и Наташу, которая, в общем-то, оказалась весьма неплохой девчонкой. Наташа умело балансировала компанию молодых и сумасбродных парней, выступала эдаким тормозо-моральным компасом. Никогда не обидит, не накричит и не разозлиться в общепонятном смысле этого слова. Лёгкая, что тёплый весенний ветерок, нежно треплющий макушки. Максимум обыкновенного её «гнева» — надуть пухлые губки и отчитать виновника, чуть сдвинув к переносице тонкие брови. Бывали, конечно, прецеденты, когда Наташа распалялась по-настоящему, но, благо, происходило это столь же редко, сколь Саша общался с родственничками — примерно раз в год, а то и реже. Сумбурно, навешав Пушкину подзатыльников по ходу действия, троица высыпалась в коридоры, цепляя под руки вполне себе свежо выглядящую Наташу Гончарову. Расспросы девушки о причине беспокойства ни к чему не привели — её тоже в грубом формате ни свет, ни заря, подняли на ноги и приказали явиться в обеденную. Тут не было сомнений — друзья идут на казнь. Вопрос: за что именно? Меньше чем за сутки молодые люди (и Наташа, которую безумно влюбленный Александр везде с собой приглашает) набедокурили знатно, однако в рамках своих обыкновенных деяний. Выпили, подрались с борзыми переведенцами из Дурмстранга, с ними же продолжили кутить, обыграли своего домового в карты, уже вместе с прибалтийскими собратьями накостыляли больно гордому лесному духу, извели местную Мавку загадками и попытались запутать тропинки Лешему, пока тот морочил третьекурсников. И, тут Гоголь не может сказать наверняка, ибо к трём утра память постепенно стала отказывать, обнесли избу Яги на предмет самогонного аппарата. Точнее Саня нёс, а Коля с Федей ржали до боли в животе под испуганные вздохи Наташи. — Наташ, вопрос на уточнение. — белокурый колдун с надеждой посмотрел на однокурсницу. — Саня же не полез к Яге? — ЧТО?! — девушка округляет большие серые глаза. — Это вы мне скажите! Я ничего такого не помню. Понятно. Самый достоверный источник тоже вчера пал жертвой привезённой настойки на клюкве. Коля таки продолжал надеяться на то, что у них хватило мозгов вернуть всё на место, иначе преподавательница им головы-то пооткручивает и домой весточку пошлёт. Полька-то посмеётся, а Колина матушка… Лучше не предполагать даже. Подобравшись к зале и распихав локтями всех приехавших учащихся, некоторые из которых ребят с чем-то поздравляли, товарищи наконец заметили свежий пергамент на высоких дубовых дверях обеденной, исполняющих также функцию доски объявления. В усталых глазах с полопавшимися капиллярами мелькнуло озарение. Точно, после весенних экзаменов лучшим ученикам было позволено подать заявки на прохождение последнего курса в любой из 11 школ, зарегистрированных Международной конфедерацией магов. Самым простым решением было, конечно, податься в Дурмстранг, но, цитируя Пушкина, «ну их нахер с их мнимым превосходством из-за чистоты крови». Поэтому… Господа Гоголь, Достоевский и Саня, на радостях нашедший в себе смелость приобнять Наташу за талию, без особых надежд написали эссе в Хогвартс и забыли о нём на всё лето. — Ахуеть. — хмыкает Федя, надавливая Коле на подбородок, чтобы тот со звонким щелчком закрыл упавшую от удивления челюсть. Пять фамилий стройным рядочком были выписаны директрисой в программу прохождения седьмого курса в Хогвартсе. Николай Гоголь, Наталья Гончарова, Фёдор Достоевский, Агата Крестецкая и Александр Пушкин едут в одно из лучших учебных заведений магического мира! — Крестецкая это кто? — едва слышно шепчет Федя. — Та хрін її знає. — отмахивается Гоголь, радостно извивающийся от переполняющих эмоций. — На вокзале и познайомимося. Добре, що хоть сумки разобрать не успели.

***

Стоя на станции Хогвартса и дожидаясь кареты вместе с остальными местными студентами, ученики Колдостворца начали глубоко сожалеть о количестве вещей, которые бездумно закинули в зачарованные бездонные сумки. Да, они располагали всем привычным и необходимым, и да, весил скромный на вид багаж до хрена и больше. Особенно страдал Пушкин, наотрез отказывающийся рассказывать, что же он такого с собой упёр. Британская школа магии невооруженным глазом кардинально отличалась от родного Колдостворца. Видневшиеся со станции шпили башен протыкали осеннее серое небо, огромные луговые просторы уходили в горизонт. Дома же учебное заведение полностью замуровано в горе вместе с рынком, спортивной площадкой и всеми причитающимися кабинетами. Англичане таращащуюся процессию заметно сторонились, такой суровый был у них вид. Правда в том, что ученики добирались до Хогвартса несколько суток и сраные неподъемные сумки положения не скрашивали, ведь левитировать вещи за пределами школ им было строго запрещено. Это господа и дамы ещё тактично умалчивали на счёт крайне неудобных широких чёрных мантий, на развевающиеся полы которых они наступали, запинались и отборно материли такой непрактичный выбор школьной формы. — Это ещё что за суповой набор? — Федя со смесью интереса и отвращения изучает странных лошадей, запряженных в кареты. Слепые, обтянутые кожей сразу поверх костей с тонкими перепончатыми крыльями. — Ты это о чём? — Гоголь принялся крутить головой в поисках подходящего под описания чего-нибудь. Зелёный луг, вымощенная камнями дорога, толпа разновозрастных детей, сбившаяся в мелкие кучки и наперебой делящаяся впечатлениями. Одни уже в форме, другие в повседневной одежде. Пёстрый круговорот галстуков, шарфов и нашивок в четырёх вариациях цвета напоминал Коле юбки сестриц, заставляя едва заметно улыбнуться. — Посмотри на лошадей этих. Как будто мясо сожрали, а кости в кожу завернули и запрягли возницей. — Федь, кареты не запряжены. — Коля с опасением косится на друга. — Ти як почуваєшся? Не кружится голова там? — Ты не видишь? Гоголь отрицательно мотает головой и оглядывается. Никто больше не говорит о конях, не смотрит перед каретой. Саня, едва успев познакомиться с дамой, успел сцепиться с Крестецкой ещё в поезде и продолжал высокопарную полемику, красуясь перед Наташей, которой, судя по виду, было в лучшем случае всё равно. В худшем, как догадался Федя, она была на стороне Агаты и сдерживалась, чтобы свою позицию не изложить. Ученики мелкими группками лезут за пологи, подтягивая к себе сумки, и уезжают на зачарованном транспорте прямиком к воротам, смотря сквозь причудливых лошадей. Достоевский хмурится и неопределённо машет насупившемуся Гоголю рукой, мол потом обсудим. Странное дело. Агата Крестецкая, дополнившая «Фантастическую Четверку», оказалась весьма интересной дамой. Друзья сходу смекнули, где проходила своё обучения она. Миндалевидный разрез глаз и две туго заплетённые косы, вкупе с высокими восточными скулами. Дочь бескрайних степей и духов стихий, гордо выпрямившись, тут же хлёстко предупредила о печальных последствиях для всех, кто осмелиться шутить про лошадей. Впрочем, для Пушкина это стало вызовом. Сцепившись языками сначала на тему «гуманности бешбармака» и перейдя впоследствии на что-то ещё более глупое, они не затыкались всю дорогу, отчего у Достоевского, вероятно, и затянуло в висках к исходу второго дня в пути.

***

Чёрные мантии заходились мелкими волнами на подрагивающих широких плечах по обе стороны от Фёдора. Он, будучи человеком высшей степени самоконтроля, закаленный проживанием с резкой на язык Полькой, взимал глаза к заколдованному потолку столовой и рассматривал проекцию вечерних пушистых облаков, обзору на которые немного мешали парящие свечи. Но тонкие бледные губы всё же изогнулись в тусклой, сдерживаемой изо всех сил, улыбке, заставляя Достоевского закусить щёки. Коля хрюкнул со смеху. — Прокляну. — шипит Фёдор, обеими руками давя друзьям на шеи, заставляя тех согнуться. — Ха… — у Гоголя пунцовые щёки, горящие алым ещё ярче на фоне белоснежных прядей. — Мы за детским столом. Пушкин тихо прыскает, закрывая лицо ладонями. Пятеро совершеннолетних лбов выглядели на фоне первокурсников ужасно нелепо. Колени впиваются в низкие столы, приходится скрючиваться в три погибели, чтобы поставить на них локти. Дети изо всех сил стараются игнорировать слонов в комнате, но то и дело забываясь таращатся на странных гостей их скромной обители. Да уж, преподаватели Хогвартса не придумали ничего лучше, чем запихнуть учеников Колдостворца в общую массу до начала торжества начала учебного года. Наташа и Агата сидели напротив, мило улыбаясь первокурсникам. Иногда девицы тихо перешептывались, обсуждая убранство залы. Серебряные украшения в тугих косах Крестецкой то и дело звенели, оповещая всех о повороте её головы. Достоевского этот звук отчего-то нервировал страшно, словно выбиваясь из общей какофонии стоящего гула. Очередная странность, которую юноша возьмёт на заметку и обмозгует позже. Разлетевшийся по бескрайней трапезной строгий призыв к тишине и впрямь подействовал. Все по команде захлопнули рты и с придыханием внимали началу таинства. Федя опасливо глянул на друзей, но и те нашли в себе силы заткнуться, даже не поспорив, кто громче крикнет слово «хуй». Облегченно выдохнув, Достоевский принялся изучать преподавательский состав. Нейтральные, смущенные вниманием или благосклонно улыбающиеся лица, в глазах которых звенела сила, чувствовавшаяся кожей и заставляющая заочно уважать незнакомых волшебников. Расположившийся в самом центре директор британской магической школы плавно поднялся с места и сложил руки на трость, готовясь начать традиционную приветственную речь. Ничего нового из уст статного мужчины в забавном котелке, представившимся Нацумэ Сосэки, Достоевский не услышал. Чуть меньше патетики и доброжелательности, получится тоже самое, что студенты Колдостворца пропускают мимо ушей в начале каждого сентября. Единственное различие — распределение по факультетам. Дома всё было иначе. Колдостворец, будучи школой весьма консервативной, вёл студентов по единой программе до третьего курса и лишь на четвёртом разветвлялся по множеству этнонациональных отделений. Однако, студенты были вольны сами выбирать, чему учиться, ибо после разделения они получали сильно отличающиеся знания. Достоевский с друзьями с самого большого — факультета восточнославянской традиции, Крестецкая, первыми словами которой при виде их временного пристанища стало «Сажали цветочки — выросли хуёчки», которую Коля обещался добавить в свой лексикон, — с тенгрианства. Так-то в школе было уйма кафедр, никто из преподавателей не может назвать точное количество. Болтают, что где-то даже есть ребята с викканства, но это скорее смешная байка о кафедре, в которую вписывают самых отъявленных идиотов. В Хогвартсе лишь четыре факультета. Узнав об этом, дамы и господа с сомнением перечитали приветственную брошюрку, пытаясь вникнуть в суть. Разделение по личностным характеристикам казалось бредом, который, ко всему прочему, был весьма скудно описан. Никаких различий в предметах или преподавателях, лишь соревновательный элемент. Ну, в Колдостворце тоже имели место быть различные конкурсы, но это всегда лишь развлекательная инициатива, занимающая две недели в году. — В этом учебном году Хогвартс возобновил участие в программе обмена студентами. — вещает Нацумэ, глядя на мигом выпрямивших спины ребят. — Поприветствуем же наших гостей из Колдостворца! Почувствовав, что требуется проявить предельную вежливость, Достоевский пихнул локтями друзей и поднялся с низкой лавки, чуть не застонав от прошибающей рези в затёкших коленях. Зал разразился громкими аплодисментами и едва слышными перешёптываниями. Взгляды скользили по новым лицам, изучали и сверлили каждый по маленькой дырочке в коже. Поулыбавшись так, что затекли ещё и скулы, Фёдор вопросительно взглянул на директора. У них, так-то, выступление заготовлено. — Перед началом распределения гости из далёких краёв изъявили желание рассказать нам о их школе. Возможно, у кого-то из вас в конце года появится шанс также отправиться на обучение в Колдостворец. — Нацумэ властно вскидывает ладонь, вновь призывая студентов к тишине. — Прошу. Достоевский не был в восторге от факта выступления перед тысячами студентов Хогвартса, как и от того, что от него и друзей сейчас зависит репутация Колдостворца. Однако он не волновался. Всё было отработанно до автоматизма. Пушкин с Наташа и Коля Агатой отыгрывают, а Федя на спецэффектах. В общем, каждый оказался в своей тарелке. И всё проходит гладко. По мановению Достоевской руки, юноши облачаются в белые с народной вышивкой рубахи, перевязанные алыми кушаками и заправленные в длинные, черные галифе, сукончатые штаны, Наташа — в белый сарафан с широким вырезом и замысловатыми узорами. Парни принялись в присядку отплясывать под народную музыку, струившуюся из воздуха, Наташа закружилась на месте, от чего её сарафан приобрёл форму круга, из которого начали мелкой пылью сыпаться на зал золотые звёзды. Чем быстрее кружилась Наташа, тем больше звёзд вылетало из-под подола. Мгновение – и вся троица превращается в зверей, что надо сказать, немало взбудоражило зрителей. Коля преобразился в хитрого лиса, Наташа — в рысь, а Саша — в огромного бурого медведя. Разве что морок у Достоевского вышел в пять раз хуже, чем смог бы Гоголь, у которого во время танца местами белела шерсть, что не хило так било по самооценке. Но британцы не заметили, с изумлением раскрыв рты. Видать, здесь такому не учат. Ну и от шаманских чар Крестецкой неприятно кололо в висках. Что ж она такого делает, в самом деле. Не выдержав и взглянув украдкой на Колю, Федя подметил и его недовольство, хотя у Наташи всё было в порядке, да и Пушкина речь не дрогнула. Н-да. Крестецкая, которую Фёдор обратил куницей, сперва прошествовала меж танцующих, а спустя несколько секунд, когда юноши и Гончарова вернули себе настоящий облик, тоже стала собой, произведя небольшое облако ультрамаринового дыма. Музыка сменилась на какой-то народный мотив, Агата принялась плавно двигаться по кругу, вращая ладонями в воздухе, будто держит яблоко и старается не уронить, вот только вместо плода, между её пальцев разрастался огненный шар, а по полу плясали какие-то наскальные отражения зверей и каракулей на неизвестном друзьям языке. Зала опять взорвалась овациями. Свист, аплодисменты и возгласы осыпались на кланяющихся в пояс выступавших со всех сторон и прекратились лишь со второго призыва к тишине от директора, который, судя по всему, был также восхищен небольшим перфомансом с танцами, песнями и простенькими декоративными заклинаниями. — Благодарю студентов за превосходное выступление. — мягко льстит Нацумэ. — уверен, ваши преподаватели вами гордятся. — ученики Колдостворца вновь склонили головы в вежливом поклоне. Да уж, держи карман шире, гордятся они. — В качестве знака нашего гостеприимства, церемония распределения также откроется старшекурсниками Колдостворца. Профессор Коё, прошу вас. — Итак. — с места элегантно поднимается женщина с блестящими рыжими волосами, — Объявляю церемонию распределения открытой. — профессор проплыла в центр к постаменту перед рядами столов и извлекла из футляра старую широкополую шляпу. — Николай Гоголь, подойдите. Белокурый колдун растерянно оглянулся на друзей, тут же хлопнувших его по плечу и пожелавших удачи. Он особо не раздумывал на счёт факультетов, но одно знал точно — только не Хаффлапаф. Там ведь будет ужасно скучно среди всех этих теплиц и барсучьей благожелательности. Травушек всяких ему с лихвой хватило у себя в деревне, а доброта, кхм, явно не то, что было его визитной карточкой. Достоевский с любопытством разглядывал друга, которому нахлобучили до смешного стереотипную ведьминскую шляпу. Сначала Колино лицо изумлено вытянулось, а разноцветные глаза забегали по сторонам. Затем он с несвойственной озадаченностью потёр подбородок и что-то шепнул в пустоту. Феде показалось, будто шляпа дёрнулась и хихикнула, хотя, честно говоря, Достоевский бы не сильно удивился, если бы Гоголь смог насмешить головной убор. — Рейвенкло! — восклицает Коё под очередные аплодисменты, однако на этот раз наиболее радостные были от стола с синими знамёнами. Федя тоже радостно хлопает, хотя в душе тревожным змеем зашевелилось шестое чувство. Он досконально изучил факультеты и составил себе прогноз на распределение. Вороны Рейвенкло были на втором месте с вероятностью 23%, совершенно незначительный шанс достался Хаффлпафу и Гриффиндору, а первое место с большим отрывом предполагалось для… — Слизерин. Твою ж мать. Достоевский жмурится и закусывает губу, не в силах обернуться. Он единственный попал к изумрудным змеям амбициозного факультета. Пушкин с Гончаровой без колебаний от широкополой потрёпанной шляпы отправились на Гриффиндор, стоило фетру коснуться их кудрявых голов, Гоголь с Крестецкой изумленно таращились на друга, поправляя новенькие синие галстуки, а Федя… Остался один. Плетясь к столу своего нового факультета, Достоевский пришёл к выводу, что может оно и к лучшему. В конце то концов с шести лет он был рядом с Гоголем. Они практически срослись в один организм, стали продолжением друг друга. Наверное, некоторая сепарация пойдёт им обоим на пользу. К тому же, никто ведь не запрещает им видеться и даже переговариваться в обеденной — столы факультетов соседствовали. Разве что товарищи с Гриффиндора оказались за баррикадой барсучьего стола, однако, когда преграды мешали крикливому Пушкину доносить свою мысль. Федя морщится, чувствуя очередные взгляды, от которых зудит эпидермис. Без всяких заклинаний он чувствует эти жужжащие мысли. Интерес, презрение, опасения. Это всё естественно и стоило бы улыбнуться, но Достоевский не может совладать с уголками губ. Он пробирается поближе к Гоголю и наблюдает, как меланхолично раздвигаются студенты, уступая ему место. Федя оборачивается через плечо интуитивно, чувствуя близящуюся пакость, и ловит острый Колин палец, направленный другу меж рёбер. — Не кисни, — юноша лучезарно улыбается. — Саня уже договорился. Будем отмечать сразу после заселения. — Где? — устало давит Фёдор, представляя, как в подпитии петляет по лабиринтам Хогвартса в поисках своей спальни. — У него. — Коля переходит на русский. — Наш староста Крестецкую боится, прикинь. Достоевский хмыкает, не осуждая ссутулившегося очкарика во главе стола, и отвлекается на бесплотные тела, парящие над столами. Заметив интерес новенького, слизеринцы робко рассказывают про призраков факультетов, не забывая упомянуть и о Пивзе, который был скорее полтергейстом, и что именно он сейчас подбирается к маленькой розовощёкой девчушке из Рейвенкло. Гоголь, по обыкновению развесивший уши, откидывается назад, замечая, как бедную малявку донимает носатый уродец со скрипучим смехом. Украдкой оглянувшись и убедившись, что никто из преподавателей не смотрит, Коля ловко залез во внутренний карман мантии и растер пальцами желтую головку веточки полыни. Щелчок и Пивз шипит, отплывая подальше от стола под синими знамёнами, теряясь в очертаниях каменной кладки массивных стен, позабыв о своей жертве. — Охренеть. — девушка напротив ухмыляется и кивает в сторону, где только что проказничал дух. — Как ты это сделал? — А? — Гоголь недоверчиво косится на неё, подмечая значок старосты. — Обычно? — Без палочки, хотя даже с ней ни у кого сходу не получается усмирить этого засранца. — золотая заколка-бабочка в её волосах взволнованно дёргает крылышками. — Повторю вопрос, как? Коля вскидывает светлые брови и в поисках поддержки смотрит на Крестецкую, озадаченную не меньше. Он знал, что подходы у школ разные, но чтобы настолько, что простейшее заклинание вызывало бурное удивление старшекурсницы? Ну и дела. Культурный обмен, видать, будет гораздо объёмнее, чем они все предполагали по пути в Хогвартс. Так как обеденная, вероятно, не самое лучшее место для быстрого вводного курса славянских заклятий, у Гоголя возникла чудная идея по быстрой интеграции в общество английских палочных созданий, с круглыми глазами наблюдающими за программой первого курса Колдостворца. — Секрет фирмы. — Коля лукаво подмигивает. — Приходи в гостиную Гриффиндора в… Секундочку, — парень вскакивает и складывает руки рупором. — Саня, час? — Десять! — В десять. Зови всех, научим, покажем и расскажем. Скучно не будет, это я гарантирую. Нужны гарантии? Купите чайник или попросите студентов Колдостворца организовать пьянку. Люди, закованные в уральских горах девять месяцев кряду, умеют отдыхать и праздновать наконец-то настоящие оконные проемы. В тёплой и светлой гостиной Гриффиндора некуда яблоку упасть. Быстрая и крайне убедительная рекламная компания сарафанного радио сделала своё дело. Шестой и седьмой курс всех четырёх факультетов стёкся на знакомство с иностранцами, стремясь показать хвалёные английские манеры и заодно поглазеть на новеньких. Стоило только начаться комендантскому часу, по мрачным коридорам замка зашуршали мантии, по стенам поползли тени, а в наплечных сумках забренчало стекло тяжелых бутылок огневиски. За несколько часов до десяти вечера подготовка шла полным ходом. Пушкин, успевший своей харизмой взять на абордаж осторожничающих Хаффлпафцев, уговорил организовать на стол закусок, вынеся с кухни пару-тройку подносов. Гоголь выскакивал как чёрт из табакерки, зазывая всех, а Достоевский… Федя угрюмо брёл в подземелья Слизерина вслед за старостой и толпой сокурсников, размышляя, что хуже: жить в холоде и сырости, или подниматься к самым верхушкам башен, как его друзья. Сделав вывод, что всё же получил меньшее из зол, он пробубнил пароль для лучшего запоминания себе под нос и оглядел новый… дом, получается. Ожидаемо немного прохладно, но не сыро. Тусклый зеленоватый свет волшебных ламп мягко стелется на изумрудные диваны, очерчивает тёмные дубовые серванты с фарфоровыми чашками и растворяется в коротком ворсе ковра. С высоких стен на Достоевского взирают колдографии особо отличившихся выпускников факультета с перечислением из заслуг на мерцающих рамках, в камине трещат догоревшие угли, в которые тут же полетела маленькая искра, срываясь с кончика волшебной палочки старосты. Невысокая девушка со светлыми волосами и отчего-то очень печальными глазами проследила, чтобы огонь вновь начал лизать языками каменную кладку и приложила палочку к шее, увеличивая громкость шелестящего скромного голоса. — Добро пожаловать в гостиную Слизерина! Здесь вы можете отдыхать, — она указала тонкими пальцами на диваны, — учиться, — несколько больших круглых столов из того же тёмного дуба уже завалены книгами и пергаментами, — или общаться и пить чай. — скромная тумбочка с несколькими заварниками и резными сахарницами. — Меня зовут Ичиё Хигучи, я одна из старост нашего факультета. — А где опять Дазая носит? Утопился с горя в Чёрном озере? — крикнул из толпы какой-то старшекурсник, после чего все, кроме первокурсников, разразились хохотом. — Дазай… — Хигучи запнулась, придумывая отговорку. — Помогает с сортировкой зелий и присоединиться к нам не смог. Впрочем, — уже строже добавила девушка, зыркнув на крикуна, — Это не ваше дело. Справа мужские комнаты, слева женские. На дверях спален написаны фамилии жильцов, не потеряетесь. Не забывайте смотреть на доску объявлений, туда будут вывешиваться новые пароли каждые две недели. — Хигучи задумчиво постучала палочкой по подбородку. — На этом всё. По любым вопросам обращайтесь ко мне или Дазаю, если его встретите. Можете расходиться. Фёдор влился в толпу юношей и прошествовал вслед за ними в правый коридор, попутно щурясь и вглядываясь в витиеватые буквы на табличках. Сокурсников по мере продвижения становилось всё меньше. На каждую комнату приходилось по три юноши, но, дойдя до самого конца и уткнувшись носом в последнюю дверь, Достоевский с ухмылкой прочитал лишь две фамилии.

«Достоевский Фёдор»

«Дазай Осаму»

Жить с непутёвым старостой факультета, не явившимся на банкет. Занятно, ничего не скажешь. Две массивные кровати с вычурными изумрудными балдахинами по обе стороны просторной комнаты приятно удивили и выглядели очень удобно, гораздо лучше, чем койки в общежитии Колдостворца. Однако об уюте речи не шло. Не будь имя соседа упомянуто давеча, Достоевский бы решил, что здесь никто и не живёт. Гоголь с Пушкиным, например, занимали собой пространство, взрываясь амулетами, плакатами и прочими безделушками повсюду. А здесь пусто. Фёдор втянул носом воздух и непонимающе мотнул головой. По мере приближения к кроватям он почувствовал остаточный флёр чернил, какой-то едкой дряни и марли. В остальном ничего не выдавало проживания здесь этого Дазая. Ну и чёрт с ним, познакомятся позже. Достоевский оперативно раскидал свои пожитки по комоду, перебрал травы, которые потащил с собой, достал футляр с волшебной палочкой. Магический атрибут вызывал лёгкое пренебрежительное отвращение у всех из новоприбывших. Опробовать даже не решились вне Хогвартса, вдруг что не так пойдёт. Пока Достоевский копошился, время подошло к девяти. Он, собранный и готовый знакомиться с британским алкоголем, оглядел себя в прямоугольное зеркало ванной. Черные брюки, белая рубашка чуть навыпуск, небрежно висящий зелёный галстук. Волосы, по опыту предыдущих праздников жизни, убрал в низкий хвост — потом не до этого будет. В комнату без стука влетела Хигучи, озорным взглядом своих слезливых глаз обводя комнату. — Неплохо, очень даже. — девушка явно несвойственными ей широкими шагами отмерила расстояние от двери до противоположенной стены под скептический взгляд Феди. — А чого тобі тільки одного соседа пожаловали? Дворянские корни проснулись? — Компенсация за вас, балбесов. — Хамло. — Хигучи оскорбленно отвернулась и вскинула подбородок, из-за чего из тугой шишки светлых прядей выпала одна чёрная. — Разваливаешься. — констатирует Достоевский, чуть подумав и сунув свой травяной мешочек в карман. — Пошли быстрее, пока совсем не растворился. Гоголь в мороке старосты Слизерина кое-как заправил выбившуюся прядь за пшеничные волосы и гордо прошествовал на выход, уводя с собой и друга. В этот раз «костюмчик» вышел слабоват, то и дело рябил и колебался на свету. Благо, змеи забились в тёмные подземелья и особо в двойника своей старосты не вглядывались. Коле вообще девушки тяжелее давались, слишком большая разница в росте и телосложении, а уж тем более девушки, который он видел в первый раз и то мельком. Федю вот он копировал мастерски с детства.

***

К тому времени, как друзья добрались до седьмого этажа Гриффиндорской башни и Гоголь наконец-то смог правильно выговорить пароль под заливистый смех портрета-сторожа Полной Дамы, многие уже были здесь. Достоевский с удивлением заметил и Хигучи, скромно устроившуюся у камина вместе с другой слизеринкой. По его скромным прикидкам, в сборе были все старосты и добрая такая часть шестых и седьмых курсов. Насколько он мог судить, смотря чуть поверх голов, гостиная Гриффиндора отличалась лишь цветом и наличием настоящих окон. — Дорогие друзья, прошу минутку внимания! — вскочивший на центральный круглый стол Саша постучал серебряной ложкой по бокалу. — В этот чудный день мы, ваши благодарные гости, присоединились к вам на тропе знаний и вместе с вами окончим Хогвартс. Познакомившись с вами всего несколько часов назад, я уже понял, насколько нам повезло! Ведь вы все отличные люди, согласившиеся провести с нами праздник. — Пушкин махнул рукой, подавая знак рыжему юноше с повязанным на пояс золотисто-красным галстуком. — Знаете, у нас на родине есть такая традиция: хозяин предоставляет свой дом, а гости приносят алкоголь и еду. Увы, накормить мы вас пока возможности не имеем, а вот напоить всегда рады! Под бурные аплодисменты Сашин сообщник притаскивает дорожную сумку Пушкина в центр залы и направляет на неё палочку. Слышится гудение и натужное кряхтение волшебника, из багажа показывается натёртый до блеска корпус жестяной посудины и тянущаяся из неё витиеватая трубка. — Ебануться лапти гнуться. — присвистывает Агата, — А это не Яги игрушка часом? Девушка выглядела непривычно, мимикрируя под стать своим сокурсницам. Вместо яркого расшитого войлочного камзола, Агата предпочла лёгкую синюю юбку и серую водолазку с открытыми плечами, перевязав серебристо-синий галстук факультета вокруг шеи, оставив концы свободно болтаться спереди. Единственное, что не покинуло её — сложные бренчащие украшения, болтающиеся у окончание длинных тёмных кос. Миндалевидные карие глаза накрашены блестящей серебристой подводкой, как и у других девушек с Рейвенкло. В таком виде Агата вполне успешно прятала бойкую натуру. До первой хлёсткой фразы, слетающей с округлых губ. — Яги... — обречённо вздыхают в унисон парни. — Пизда вам, ребятки. — Крестецкая сочувственно хлопает Гоголя и Достоевского по плечам и, расталкивая локтями собравшихся, подбирается ближе к сувениру с родины. Самогонный аппарат по первости вызвал у студентов Хогвартса недоверие и пользовался спросом лишь у немногих смельчаков. Однако, когда бутылки с огневиски становились всё пустее, а румянец на щеках всё ярче, страх перед неизвестным отступил. Теперь заколдованное чудо техники работало, не покладая жестяных рук-трубок, накапывая алкоголь в подставленные бокалы. Разомлевшего Достоевского слегка вело, потому он принял стратегическое решение капитулироваться поближе к распахнутому окну. В гостиной душно от скопления людей, пьяным дыханием обдающих друг друга. Пушкин совершенно осмелел и декламировал красивые, но спутанные стихи смущённой Наташе под подбадривающие аплодисменты публики, Гоголь раздобыл где-то гитару и принялся бренчать свой коронный репертуар, Крестецкая гадала желающим на любовь через какие-то замороченные восточные руны. В общем-то, интеграция явно шла успешно. Руки жались, танцы танцевались, шутки шутились и на душе было легко и весело. Единственное что — курить тут, видать, было не принято. С точки зрения здоровья и осознанности британских подростков это, разумеется, великолепное достижение страны, но Федя был бы не прочь сделать пару затяжек какой-нибудь гадости. Так, для антуража. Своих сигарет ни у кого из друзей не водилось, но в Колдостворце это проблемой никогда не было. Кто-то да подсобит страждущим. А тут и спрашивать неловко как-то, тем более старосты все здесь. Знакомый струнный мотив по инерции заставил Достоевского обернуться и пересечься взглядом с Гоголем. Тот, улыбаясь во все тридцать два, принялся на ходу адаптировать «Коня» на английский лад. Не совсем то, но не присоединиться грех. Подхватив с подоконника свой стакан с обжигающей горло смесью сока, огневиски и самогона, Федя спрыгнул на паркет и нетвёрдыми шагами направился к яркому бордовому дивану с музыкантом. Плюхаясь позади Коли и бесформенной лужей оседая на багровых подушках с золотой вышивкой, Федя нетрезво водит глазами по окружению, пытаясь подметить негласные правила. Такие вещи хорошо видны, когда никто уже не помнит, что рядом есть новенькие. Слизеринцы и Гриффиндорцы сторонятся друг друга, но не все. Видать лишь те, кто особо озабочен соперничеством факультетов. Ещё не была набита ни одна морда, хотя времени прошло порядочно, значит и драться здесь не принято. Палочки все очень ревностно прячут во внутренних карманах или рукавах, не оставляют на видных местах, но при этом взяли с собой. Занятно. Выходит, без них ходить боятся. Вопрос, дело ли это привычки, или же есть чего опасаться в стенах замка? Саша о чём-то громко хохочет с двумя рыжими с Гриффиндора, пока его спутница пытается не уснуть у него на плече. Достоевский готов поспорить, что завтра Пушкин изъявит желание вступить в команду по квиддичу. Дома он особо не играл, но в Колдостворце и правила пожёстче будут, а тут на энтузиазме от знакомства с двумя загонщиками точно поддастся влиянию. Крестецкая всё-таки вырвалась из гадального круга и хлещет алкоголь. До Феди долетают обрывки фраз: — Почему ты сразу в Хогвартс не пошла? У нас здесь много китаянок учится. — тараторит вусмерть пьяная девочка. — Мен қазақпын, блять. — гордо вскидывая подбородок шипит Агата. Достоевский несдерженно прыскает и доходит в своём осмотре до угла комнаты. Тяжелая бордовая партьера слегка колышится от ветра, приоткрывая два силуэта. В одном из них парень мгновенно узнал Хигучи. Та лишь скинула мантию, оставшись в форменных чёрных брюках и серой шерстяной жилетке поверх рубашки. Пшеничные волосы выбились из прически, налипли на вспотевшую шею. Она стояла к Фёдору спиной, да и знаком он с ней недавно, но сомнений не было. Судя по жестикуляции, она эмоционально на что-то ругалась. Или жаловалась. Достоевский совершенно ничего не слышала из-за стоящего шума, но имел некторые предположения. Должно быть, староста выловила одного из студентов Слизерина за нарушением правил и теперь его отчитывала. В смысле более серьёзным нарушением, чем распитие алкоголя, иначе под раздачу попали бы все. От щекочущего чувства в мозгу подташнивает. Фёдор осоловело моргает и открывает рот, чтобы послать своего названного братца в далёкое и пешее, но не успевает. — Вот так оно и работает, дамы и господа. — Достоевский закатывает глаза, выказывая глубочайшее отвращение к заклинанию перехвата голоса. — Но, если ваш объект будет сопротивляться, то… — парень уловил намёк и, не прилагая больших усилий, вытолкнул Гоголя из своей головы. — То у вас может ничего не получиться. — уже самостоятельно проговаривает он. — Более того, — подхватывает Коля на этот раз своими губами, — ваш объект может перехватить инициативу по ещё неостывшему каналу связи… — продолжая способствовать неожиданной демонстрации, Федя нащупывает нужный магический след и тянется к нему. — И вторгнуться в ваш разум в ответ, а вы даже не успеете толком защититься. Слушатели импровизированной лекции закивали головами. Однако один парень с синим галстуком на голове, подался вперёд, почти утыкаясь коленями в лица сползших на пол славян. — Антинаучная чушь. — бойко заявляет студент Рейвенкло. — Без палочки такое заклинание невозможно, вы просто сговорились. Гоголь с Достоевским насмешливо ухмыляются. Это парень ещё не видел, что творят в Колдостворце на оборонительной подготовке, совершенно без намёка на эти пафосные древесные сучки. Фёдор дёргается, чтобы ухватить скептика за руку и продемонстрировать на нём, да со всей дури, так, чтобы у наглеца голова болела ещё дня три, но Коля вскакивает быстрее. — Спорим? — согнув руку за спиной, белокурый колдун показывает Феде три пальца так, чтобы увидел только он. — Проигравший месяц убирает в комнате победителя. На звуки перепалки подтянулись и остальные стоящие на ногах, включая старост. Анго и Акико, старосты Рейвенкло, выглядели особенно заинтересованно. Йосано, кажется, даже собирала ставки. — Идёт. — парень самодовольно вскидывает подбородок. — Я Каджии, кстати. — Николай, будем знакомы. — Гоголь протягивает ладонь для рукопожатия и тут же начинает шептать заклинание. Воспитанный ушлыми сёстрами и дружный с деревенскими мальчиками, Коля сразу же учуял подвох и был абсолютно прав. Технически, шулерство не может считаться нарушением, если блефуют оба. Гоголь лишь уровнял силы. Достоевский накручивает на палец свою белоснежную прядь, буравя аметистовыми глазами спину друга. Им многие совместные заклинания давались легче, за счёт связи, случайно выстроенной одиннадцать лет назад. Фёдор тоже лазил по голове этого Каджии и пытался найти лазейку. Защитным заклинаниям от вмешательства в разум учили и в Колдостворце, но дома это было одно из свойств многогранного и сложного колдовства, к которому прибегали лишь в чрезвычайных случаях и более того, без согласия «Федерального контроля магии», применять его было строжайше запрещено. У студента Рейвенкло было нечто похожее, но гораздо более слабое и покрывающее лишь часть сознания. Будь Наташа рядом и при картах, за часик другой бы разобрала. Но Гончарова дремлет и трезвеет, да и времени столько у них нет. Каджии слегка бледнеет от натиска магии, но всё ещё не поддаётся. Гоголь крутится как уж, пытаясь заставить его говорить, держа зрительный контакт. Лиловые глаза Фёдора вновь забегали по лицам в поисках стихийного вдохновения. Магия ведь наука отчасти творческая, вдруг что на мысль натолкнёт. Взгляд опять цепляется за бордовый полог. Хигучи уже развернулась и тоже издалека наблюдает за спором, а рядом с ней стоит новое для Достоевского лицо. Высокий парень с миндалевидными глазами, в которых плещется терпкий коньяк и вся усталость бытия, которую только можно вообразить. Растрёпанная копна каштановых кудрей вьётся крупными завитками, немного не доходя до острого подбородка. На нём бесформенная чёрная кофта, из-под которой высовываются потрёпанные бинты на шее и тонких запястьях с длинными пальцами. Достоевский бесстыдно пялиться на этого парня, мысленно уходя обратно в поиск решения проблемы с блоком сознания Каджии. — Эй. — одними губами шепчет незнакомец с другого конца Гриффиндорской гостиной, хитро прищурив карие глаза, смотрящие точно на Достоевского. Фёдор заинтересованно выгибает бровь, а в следующую секунду он готов был взвыть от очевидности того самого решения. Парень в бинтах скалится и стучит коротким ногтем по губам, намекая на воздействие не через разум, а через физические органы Каджии. Федя даёт себе секунду на самобичевание, а затем направляет свой и Колин магический поток, смещая фокус с головы на язык. — Я был неправ и каюсь. — Каджии ошеломлённо распахивает глаза, скрытые под вычурной оправой монолитных тёмных очков. — Отныне я смиренный раб Николая Гоголя на следующий месяц. Зрители ликующе свистят и аплодируют, пока объект заклинания растерянно крутит головой, пытаясь осознать ситуацию. К нему тут же подбегают друзья, справляющиеся о самочувствии, с упоением жаждущие подробностей его ощущений от вторжения переведенцев из Колдостворца в голову. Достоевский, утратив к действию всякий интерес, сдержанно кивнул Гоголю в знак поздравления и вновь обратился к бордовой портьере, ища своего внезапного сообщника. Увы, аметистовые глаза натыкаются лишь на одинокую Хигучи, вновь тоскливо глядящую куда-то внутрь себя. — Коль, я пойду. — Фёдор принялся отряхивать помятые брюки. — Ты тоже долго не сиди. Ваши, вон, уже тоже расходятся потихоньку. — Та не, — Гоголь весело мотает головой, ещё сильнее растрёпывая белоснежную косу. — Хочу Санин галстук тому очкарику с Хаффлапафа сунуть, во потіха то на ранок буде! Расскажу ему о ночных похождениях, главное ещё Наташу подговорить. Мельком глянув на строгий грозный вид «очкарика с Хаффлпафа», то бишь старосту барсучьего факультета, Достоевский хмыкнул, предчувствуя, что завтра Гоголь бегать от них обоих по всему замку будет. Однако Коля не дурак, сам всё понимает и с готовностью лезет на рожон ради розыгрыша, так что пускай.

***

Плетясь по тёмным коридорам замка, Достоевский не мог понять две очень важные вещи. Во-первых, почему одна из лучших школ Европы не может себе позволить хотя бы факела на стены повесить, чтобы несчастные студенты не убились в темноте, особенно то с этими подвижными лестницами. А во-вторых, где он, чёрт бы побрал этот лабиринт Хогвартса, оказался? Фёдор спустился на семь этажей вниз и свернул налево от центрального входа, следовательно, уже давно должен был уткнуться тупик, где располагалась скрытая дверь в комнаты Слизерина. Однако, Достоевский усиленно шёл уже по меньшей мере четверть часа и всё никак не нашаривал рукой и намёка на искомую стену из гладких камней. Опасаясь подпалить ненароком картины, тюли, комоды и прочий декор, беспорядочно напиханный по коридорам, парень лишь изредка зажигал на ладони маленькую искру, которая тут же гасла, не найдя, за что зацепиться. Палочку он с собой не взял, а следовательно, даже попытаться воспроизвести подсвечивающее заклинание, подсмотренное у англичан, он не мог. Полька учила его ни в коем случае не поворачивать назад, если заблудился в лесу, потому что заплутаешь ещё сильнее, что потом и при свете дня не найдут. Тётка, вообще-то, говорила на месте стоять не рыпаться, пустить «муху» домой и ждать подмоги, но тут-то аналогия с лесом и рушилась. Колдовская муха сразу разбивалась о воздух, искрящийся магией, пропитавшей вековые стены до самого основания. Поэтому Достоевский шёл, рассудив, что рано или поздно куда-нибудь да придёт. А ежели нет, то он человек не гордый (ложь, конечно, но сейчас почти смахивает на правду), может и на полу поспать. Утром об него запнуться другие студенты и доведут наконец до спален. — Кто здесь? — слабые шорохи послышались за спиной юноши. — Назовись или прибью. — Страшный-страшный русский. — елейным мурлычущим голосом раздаётся чуть позади Достоевского. — Куда же ты так спешишь по чёрным ходам? Уставший и слегка озябший в стылых подземельях, Фёдор чувствует, что начинает закипать. Не иметь дел с теми, кого нельзя назвать — первое правило работы с духами. Едва ли этот насмешливый тон принадлежал бесплотным теням факультетский призраков, но Достоевский считал правило вполне применимым и к обыденности. — Назовись. — прищурившись повторяет Фёдор, отступая на пол шага назад и нащупывая в кармане грубую льняную ткань мешочка. — Зачем? — голос задорно посмеивается, перемещаясь вправо. — Лучше ты мне ответь, благодарный гость, что забыл в потаённых коридорах? Раздражение царапает сосуды. Достоевский изо всех сил вглядывается в темноту и про себя проговаривает заклинание, тихо поднося мешочек к носу, вдыхает травяной запах подавшихся навстречу ромашки и мяты. По позвоночнику катится холодный ток, заставивший его вздрогнуть. Нескольких секунд обострения чувств хватает, чтобы Достоевский смог сделать несколько выводов о человеке. Помимо известного, ибо по голосу было понятно сразу, что язвит ему парень, Фёдор почувствовал сильную и стабильную магию, размеренными густыми реками, текущими по венам незнакомца. По направлению потоков узнал, что юноша этот чуть выше него самого и, едва ли это важно, имеет стройную широкоплечую фигуру. Отмахнувшись от несущественный мыслей и успевая воспользоваться последней подсказкой стремительно рассеявшегося короткого заклинания, Фёдор делает глубокий вдох, улавливая запахи. Сырость и пыль коридоров, немного копоти на стенах и жирный паук у самого потолка, улепётывающий подальше от тревожащих его голосов. Сандаловые нотки, застрявшие на коже, вперемешку с едкой дрянью. Достоевский знает, кто перед ним стоит. — Будь так добр, подсвети нам путь, — язвительно выплевывает Фёдор, — Дазай Осаму. — О, надо же. — названный не торопится исполнять просьбу, словно вампир, наслаждающийся кромешной тьмой. — И с чего же мне тебе прислуживать, Достоевский? Парень шумно выдыхает и закусывает губу. Он, вообще-то, не очень хорош в драках, но чисто ради душевного равновесия наугад замахнуться и сломать старосте факультета нос очень хочется. Тогда-то он уж точно воспользуется своей сраной палочкой и прекратит ломать комедию. — Ты… — Фёдор предпринимает последнюю попытку к мирным переговорам. — Тшш. Дазай резко накрывает губы Достоевского ладонью и в одно движение затаскивает их за пыльную портьеру, от которой ужасно воняет плесенью и до ужаса хочется чихнуть. Фёдор машинально закусывает мягкую кожу, за что тут же получает лёгкий пинок по голени. Хочется возмущенно вскрикнуть, но Дазай сильнее надавливает на челюсть, препятствуя любому звуку. Слегка охладив пыл ледяной каменой стеной, проникающий мороз которой забирался на спину сквозь тонкую рубашку, Фёдор начал активно соображать. Дазай что-то всё время бормотал про запретные коридоры и это многое объясняло. Достоевский, удосужись бы он хоть немного собрать уставшие мозги в кучу, сразу бы согласился с подозрениями старосты на его счёт. Какой-то странный новенький шныряет себе ночью без света там, где ему быть строго запрещено, а затем ещё и расправой угрожает. Н-да. Полька смеялась до слёз — благодарные гости, ага, куда ж, блять, благодарнее. Допустим здесь Дазай и его сраная ехидная манера речи прощены, но раз уж коридоры запретные, ему тоже здесь находиться нельзя… Достоевский хмурится и прислушивается к звонкому стуку ботинок, двигающемуся по направлению к ним. Дазай, тем временем, почти не дышит, вжавшись в своего нового соседа и силясь впечатать их обоих в стену. Руки у него холодные, краешек марли царапает Фёдору подбородок. Сандал и едкое нечто стекают по его ладоням и перекочёвывают Достоевскому в нос и лёгкие. Устав от кружащего голову аромата, он бесшумно поднимает руку и пальцами цепляется за край рукава Дазая, желая отвести его ладонь от лица. По едва различимым шорохам, Фёдор понимает, что тот отрицательно мотает головой. Зараза недоверчивая. И поделом Достоевскому с его дрянными манерами. Фёдору зверски хочется спать. У него сушит во рту и рябит в глазах, тянет в висках, каждая клеточка тела просит заслуженный отдых и предварительную чашечку чая. Увы, сейчас он вжат в стену своим новым соседом по комнате, который, ко всему прочему, является старостой его факультета. Немного компрометирующее, но Достоевского это мало волнует. Парень скучающе вслушивается в отдаляющийся стук прошедших мимо подошв и надеется, что после спасения от поимки Дазай перестанет быть мудаком и отведёт его в комнаты. — Не вздумай орать. — шепчет Дазай в самое ухо. — Кивни, если понял. Унизительно и слишком пафосно звучит с этих ехидных губ, но Фёдор уже отказался от гордости несколькими минутами ранее, так что он сухо кивает и разминает шею, когда мягкая перебинтованная ладонь наконец отстраняется от лица. — И? — устало выдыхает Достоевский. — У тебя есть ещё причины стоять здесь и нести херню, или ты отведёшь меня до комнат? — Люмос. Прежде чем Фёдор успевает спросить, в глаза бьёт ослепляющий свет, дрожащий на остром кончике волшебной палочки. Зашипев, парень трёт глаза и постепенно убирает руки, привыкая к свету. Оглянувшись, он не узнал коридор. Рядом поеденная молью серая портьера с драными краями, стены чёрные, будто после пожара, а напротив злой как чёрт Дазай с неровно висящим поцарапанным значком старосты Слизерина. Достоевский мог бы начать его рассматривать, пользуясь их вынужденной близостью, однако головная боль вместе с заклинанием взорвалась в висках пульсирующим маревом и ему было совершенно не до этого. Дазай хмурит тонкие брови, полускрытые за завитками чёлки, напротив пробегаясь по лицу Фёдора коньячными глазами, слегка нависая над ним. Склоняет голову к плечу, будто видит впервые и резко отстраняется, чуть не влетев в пыльную штору. — Пошли. — тон сменяется на непринужденный. — Потеряшка. — Не смей. — Достоевский грозно мечет молнии аметистовыми глазами. Только прозвищ ему не хватало. — Страшный-страшный русский. — нараспев тянет Дазай, медленно отдалясь по направлению к комнатам. Ага, блеск. Фантазии у старосты одна другой краше. Но это всё после. Сначала доковылять на негнущихся ногах до кровати и сделать что-то с головной болью. Знакомство, обсуждение и прочие прелести последствий сегодняшней ночи Достоевский разберёт на утро. Оно ведь, как говориться, вечера мудренее.