Твой — мой раб

Миновали облака, вокруг перед глазами встал чистый горизонт, окрашенный в ядрёно‑оранжевый цвет. Внизу — только белый туман в виде облаков, сверху — только тёмно‑синее небо со звёздами и другими светилами. На Земле день клонился к вечеру. Я попрощался с нашей планетой и праздником коралловых фонарей, отдаваясь полностью бесконечному космосу и вступая во владения Анфориса. Его дворец не имел входа, так как Анфорис посчитал, что ни одна величественная арка, ни один размах ворот, колонн и подобного гения архитектуры не заслуживают быть входом в его дворец. Оттого и начало дворца начинается там, где заканчивается человеческий разум. Как жалко, что я не могу описать всю карту, чтобы вы, мой читатель, однажды добрались до этого подлого существа и скинули его с трона. Хотя, может быть, вы вполне будете согласны с Анфорисом и станете его очередным рабом. В таком случае я буду жалеть, что не могу вам набросать путь к ногам вашего «святого покровителя». Но на этом я прервусь. Нельзя позволять себе отдаваться гневу именно сейчас, а гнев во мне уже кипел. Я прошёл в тронный зал. Он был огромен, прямо как небесный горизонт на верхушке горы Экореста. В нём бурлила божественная суета, такая, которую я запомнил с последних ста собраний. Везде собрались свои группы для обсуждений: восточные, южные, западные, северные боги перепутались между собой, загудели в своих дискуссионных беседах. Я осторожно прокрался в толпу в надежде стать незаметным. Надеялся, что вот‑вот стану газообразным состоянием и смогу свободно рассеяться в этом пространстве. Но нет… Тяжёлое духовное тело, насыщенное общим волнением, держало меня, словно цепи. Но было в этих собраниях одно кое‑что светлое и тёплое. Прекрасная Мари, ещё её называют «святой», и это единственный раз, когда я полностью согласен с этим титулом. Она была нежной, скромной, часто тихой, но безмерно доброй и интересной. Единственный бог, который умеет слушать и принимать чужие, а порой и чудаческие взгляды на мир. Она и меня приняла в первый раз, когда все спешили повесить на меня ярлык сумасшедшего. А она не повесила, даже наоборот, заинтересовалась. С тех пор и я стал неровно дышать к ней. Белая вуаль, скрывающая её божественную наготу, её босые ножки, её шикарные светлые волосы, словно позолоченный колос в пшеничном поле, её прелестные губы, её нежные, волнующиеся глаза — всё отзывалось во мне и заставляло продрогнуть, словно я стою голым под самым лютым снегопадом. Я отвёл в сторону взгляд, вспоминая, во что одет сейчас и как выгляжу. «Бедняк без гроша за душой и то приличнее меня выглядит», — со стыдом пронеслась мысль. Но я прекрасно понимал, что дело далеко не в том, во что я одет, как выгляжу или какой репутацией обладаю. Боги из абсолютно разных легенд не могут быть связаны между собой брачными узами. Это люди могут экспериментировать над своими взаимосвязями, и в очередной раз я убеждаюсь, что люди свободнее, чем боги. Тут кто‑то столкнулся со мной плечом, сбив с ног. Я зазевался и от неожиданности рухнул на пол. — Ну‑ну… — раздался противный, узнаваемый голос западного бога Деодеса. — Погодите, погодите… Дайте‑ка подумать. Незнакомое примитивное лицо, вместо одежды какой‑то тряпичный халатик. Если мне не изменяет наблюдательность, то это наш любимый человечник‑Лань… — Удивительно, как эта «наблюдательность» терпелива к такому несносному партнёру, — язвительно ответил я, попытавшись встать. Но удержать равновесие мне снова захотела помешать летящая пощёчина от руки Деодеса. Моя рука перехватила ладошку соперника и сильно сжала его запястье. — Не наглей, Лань, — продолжая сопротивляться, блеснул глазами Деодес. — А то смотри, и кинжал достать могу. — Очень сомневаюсь, что такое короткое лезвие, как у тебя, сможет когда‑либо нагнать меня. — Ах ты, недоносок! — вскипел Деодес, уже протягивая вторую руку к чехлу на своём поясе. В конфликт вмешались извне, видя, что дело шло к поединку. — Остыньте, господин Деодес, — послышался ещё один знакомый голос со спины. — Не забывайте правила собрания. Деодес отступил, вырывая свою руку из моей хватки. — А вы, господин Цзянь Лун, держите своих щенков на привязи. Чтобы не гавкали на кого попало. Деодес высокомерно одёрнул свою мантию, поспешив отойти подальше. Я победоносно заулыбался, повернувшись к своему спасителю: — Братик Цзянь, а я говорил тебе, что ты лучше всех знаешь, в какой момент нужно прийти? Но вместо учтивой благодарности за комплимент в меня полетели братские кулаки. — Ах ты паршивец! Дух‑наставник только лапой вон, а ты при первой же возможности имя отца спешишь порочить своими выходками? Я ловко стал уворачиваться, заметив краем глаза, как заулыбалась Мари, глядя на наши танцы. Шаг, прыжок, кувырок, небольшая пробежка по залу — и вот я уже в толпе девушек за прекрасной Мари. — Господин Цзянь, не бейте, пожалуйста, Ланя, он ничего не успел сделать плохого, — смеясь, вступилась Мари. — Эх ты, чучело! Спрятался за женской спиной, не стыдно? — обращаясь ко мне, переводил дух Цзянь. — Не за женской, а за дружеской! — поспешил ответить я, улыбнувшись в знак благодарности Мари. — Один твой удар — и моя человеческая глина развалится, как цветочный горшок! Вы знаете, как это сложно — каждый раз лепить для себя новое человеческое тело? А это так… совсем хрупкое оказалось! Не дамся без боя! — Хорошо… Ну так в тех местах, где оно хрупкое оказалось, я тебе и подклею. А ну, иди сюда! Мы стали кружить вокруг богини, а та стала задорно смеяться, сквозь смех пытаясь остановить моего брата. Рядом с толпой девушек, где мы удачно развлекали публику, прошлась статная и высокомерная богиня Элрея вместе со старушкой — богиней семейного уюта и очага, Квархеей. Элрея взглянула в самую глубь толпы, увидев в центре юную Мари, окружённую нами, и тихо фыркнула себе под нос: — Пф, никаких манер у этого бесстыжего Ланя. Он только переступил порог собрания, а уже успел собрать вокруг себя толпу, от которой исходит столько бессмысленного шума. Как это нелепо. Старушка побренчала своими амулетами на шее, покачав головой: — Ох, не к добру их безмерное счастье, — сказала она, оглядывая Ланя. — Чувствую, парнишке ой как откликнется его беспутство и нескромность. Судьба всегда чувствует беззаботную энергию, а потом — хвать! И косточек не соберёшь. Бабуля говорила загадками, от которых Элрея закатывала глаза, желая вывести свою собеседницу на более прямую тему. — М‑да уж… Тот ещё подарок этот Лань. И зачем только Тайи Шэншэнь вернул этого полукровку в свою божественную семью? Как с ним мучается господин Цзянь! На это же смотреть больно, — мечтательно вздохнула Элрея, уставившись на кого‑то из толпы. Старушка заметила этот мимолётный вздох, направленный на «бедного» Цзяня. Её глаза пробежались от мальчишек до мечтательной Элреи и обратно. — Мне кажется, им обоим весело, а не одному Ланю, — ехидно улыбнулась и подбоченилась Квархея. — Пф! Вот ещё! — противоречиво отвернулась Элрея, видимо, оскорбившись таким заявлением бабули. — Господин Цзянь — порядочный молодой бог и первый сын Тайи Шэншэня. Он не бездельничает и не противоречит общепринятому мнению, в отличие от некоторых полубогов. Старушка, сомневаясь, ещё раз оглядела весёлую троицу, где каждый уже давился от смеха. — Ну‑ну… — незначительно усмехнулась она. К толпе приблизился бог справедливости и вечности — Альдвин, остановившись возле старушки. — Ммм… Наша ребятня как всегда что‑то не поделила? — спокойно произнёс Альдвин, глядя на троих звёзд в толпе. — И что же на этот раз? — Да вечные пустяки, Альдвин, ты же знаешь, — пожала плечами Квархея. — И вовсе не пустяки, — сложила руки на груди Элрея. — Лань чуть не затеял драку с Деодесом, а его старший брат опять краснеет за него. — Красота юношеского бунтаризма. — Вот вы смеётесь, Альдвин, а этот бунтарь имеет глаз на вашу Мари. Вы собираетесь оставлять дочку в такой компании? — Да. Вы безусловно правы, нужно ограничить общение Мари с Цзянем, а то только и научит мою дочь, что краснеть от любого пустяка. Альдвин оставил Элрею в неловком молчании, учтиво поклонившись и направившись в толпу. — А у вас тут, как всегда, шумно, — обратился он к ребятам, когда пробрался в центр. — Да что вы, господин Альдвин, — уже собираясь отнекиваться, скорчил серьёзную гримасу Цзянь, давая подзатыльник Ланю. — Мы ведём себя вполне прилично. Просто кое‑кого нужно опять вгонять в рамки этикета, — тот погрозил кулаком брату, который поспешил скрыться за нежной улыбкой Мари и сесть с ней рядом. — Рамки, рамки, границы, границы, — передразнивая, склонился Лань. — У этого «этикета» и территории своей нет, чтобы другим границы расчерчивать. А вот кто из нас разрушитель, это ещё пояснить нужно! Ты мне палец отломал! — Могу ещё один отломать, если так просишь, — уже двинулся в сторону Ланя Цзянь. Но Альдвин остановил его жестом, подойдя к полубогу и нагнувшись к его ногам. Лань немного удивился, не понимая, что хочет сделать Альдвин, но убегать не стал. Тот внимательно осмотрел поломку: был сломан большой палец на ноге, и край ступни дал трещину. Альдвин вернул палец в глиняное состояние, немного его смочив и начав придавать ему новую форму. Собрав палец, он приклеил его к старому месту, размазав край глины по всей ступне, тем самым замазывая неровности и трещину. Он дал глине застыть и обжечься, поднимая глаза на всё ещё удивлённого Ланя. — Ну как‑то так, — поднимаясь с колен, заключительно заявил Альдвин. — Палец немного меньше, чем должен быть, но зато трещина теперь полностью заделана. Ничего, вернёшься домой — подлатаешь, как тебе надо. У тебя, наверное, так болели ступни? — Если честно, то да… Но я внимательно осматривал их, и никаких дефектов не было, а сегодня от одного удара — раз, и развалилось, — неуверенно признался Лань. — Глина плохого качества. Решил с нового места взять, поэкспериментировать? — Да. А вы тоже когда‑то занимались живой лепкой? — Было время, — мечтательно ответил Альдвин, видя, как у парня загорелся в глазах огонёк взаимопонимания. — Любил, как ты, спускаться в этот людской коллектив, чтобы сбежать на время от глаз отца и бесконечной работы бога. Вот приходилось как‑то вживаться в костюм. Правда, у меня образы всегда были однообразны, а у тебя что ни собрание — то новый человек. С ходу так и не узнаешь тебя. — Это потому, что ему делать больше нечего, как сидеть возле реки и бездельничать, — сложив руки на груди, прагматично отозвался Цзянь. — Посвящать своё время на создание чего‑то прекрасного — это замечательно, не правда ли? — обратился Альдвин к Ланю. — Посмотришь на людей — они только для этого и рождаются, чтобы творить. — Да, только, боюсь, с вами на этот счёт согласятся не все, — поднял Цзянь взгляд на трон, где сидел Анфорис в окружении своих друзей. Альдвин слегка нахмурился, тяжело выдохнув: — М‑да… Здесь вы правы. Ну, тогда до встречи. После обращения я планирую ещё с вами выпить вина, вы же не против? — Нет… Конечно, нет, господин Альдвин, — радостно ответил Лань. Бог справедливости и вечности подошёл к своей дочери Мари, и они оба, не спеша, направились поближе к трону, откуда будет вестись приветственная речь Анфориса, оставив весёлую компанию позади. — Папа, у тебя теперь все руки в глине, — заметила Мари, доставая платок, чтобы очистить их от смеси. — Ничего, зато Ланю ноги подлечили, — смеясь, ответил Альдвин, протягивая руки. — Ох, ну и фантазёры вы, — улыбнулась Мари. — А что, ты действительно сбегал от отца в мир людей и лепил для себя тела? — А почему нет? Мне теперь кажется, что всем бы богам пошёл на пользу такой опыт. Может… — он вздохнул, на секунду отведя взгляд на Анфориса. — Может, тогда бы и разногласий по поводу людей у нас было бы меньше. — Возможно. Вы с Ланем хорошо сходитесь во мнении и даже, как выяснилось, по увлечениям. — А что, он тоже считает, что задача богов — не карать, а содействовать? — заинтересованно спросил Альдвин. — Частично. У него какое‑то своё видение нашего мира, поэтому его все за нигилиста и считают. А насчёт людей… Он путается. Он объяснял мне на примерах, но сформулировать истинную мысль то ли не может, то ли боится. Но то, что он ненавидит Анфориса, как ты, — это ясно. — Я не ненавижу Анфориса, Мари, — замотал головой Альдвин, посмотрев в глаза дочери. — Мы спорим, иногда ссоримся, но это из‑за разных точек зрения. Я хотел было взять Ланя в наше сообщество, замечая, что его мысль действительно направлена в наше русло. Но если оно так, как ты говоришь… И тут Мари почувствовала, что наболтала слишком много, но отпираться было уже поздно. Да и сам факт, что Лань не любит Анфориса, было не отменить. А жаль. На секунду Мари даже обрадовалась, что сможет видеть Ланя чуть чаще, чем один раз в год, — и тут же всё оборвалось. Появилось даже чувство вины, ведь Ланю действительно не хватало такого наставника, как её отец, и группы единомышленников, чтобы тот наконец‑то смог почувствовать себя в настоящем, равном коллективе. Мари знала, что Ланю не хватает общения, и поэтому очень сильно расстроилась, что всё испортила. — Может, оно и не так… — неловко заговорила Мари. — Лань говорил об Анфорисе скорее устало, чем с ненавистью. Пап, может, я ошибаюсь? Тебе стоит поговорить с Ланем лично, а не через меня. Он… Он мог бы принести хорошие плоды познания. И для роли твоего ученика он подходит. Может, под твоим крылом он стал бы другим? Он бы научился нужному? И тогда, может, его перестанут считать за сумасшедшего? Отец взглянул в чистые глаза своей дочери, на её руки, держащие грязный платок, и понял всё слишком хорошо: — Судьба этого полубога тебе не безразлична, так ведь? — спросил прямо Альдвин. — Конечно, не безразлична! — ответила Мари, не замечая подвоха. — Он мой друг и очень хороший полубог. И я не понимаю, почему он не может найти своё место в нашем обществе, а ты… Ты вроде не считаешь его сумасшедшим. Альдвин улыбнулся и аккуратно поправил волосы дочери. — Конечно, не считаю, — ответил отец, с хитринкой прищурившись. — А насчёт сообщества, думаю, ты права, и мне действительно нужно поговорить с ним об этом лично и отдельно от всего. Он нежно приобнял дочку за плечо, и они неспешно двинулись к центру зала. Я оставался сидеть в согнутом положении, нависая над своим пальцем: щупал его, царапал ногтём. «А у Альдвина руки хорошо подвешены», — сделал вывод разум, когда увидел почти идеальную поверхность стопы. — «Без оборудования, руками сделать такую гладкую стопу… А главное, что трещина хорошо замазана. Да… Не прошло и недели, как это тело стало разваливаться. Альдвин прав. Глина из экспериментального места — это всегда рисковое дело. Всё. Теперь сырьё буду брать только из сада Линлунь». Не разгибая спины, я уставился в ту сторону, куда ушёл бог справедливости и вечности вместе со своей дочкой. Но, кроме бесконечных божественных нарядов, ног, туфель и прочей бахромы, знакомую сердцу шаль я больше не мог выловить взглядом. «Альдвин» — это имя, как и имя Анфориса, не вызывало во мне никаких добрых чувств, но другое дело — бог, скрывающийся за этим именем. Бог справедливости и вечности — добрый и безгранично любящий отец Мари, терпеливый и интересный учитель, делающий своих учеников счастливыми. Он мне симпатизировал прежде всего как вечный соперник Анфориса, который знал и видел гораздо больше своего противника. Как отец он для многих был идеалом, и, самое главное, он был не только отцом для Мари, но и для многих бедолаг, которым пришлось столкнуться с непроходимостью судьбы. Официально такие дети называли его своим учителем. Альдвин‑учитель. Об этой личности мне почти нечего сказать. Мари говорила, что он хороший наставник, который помогает подопечному найти себя, но точно не его. Она делилась его взглядами и мнениями, и я понимал, что у нас с этим богом гораздо больше общего, чем я мог себе представить. Но моя репутация и возраст явно помешают мне с ним поболтать на равных. К тому же Альдвин, сколько бы мудр он не был, всё равно из тех взрослых богов, которые видят в нас детей. «Им шестьсот, нам четыреста. Но облик у нас почти однолетний, и всё равно мы для них дети». Я не особо расстраивался или обижался на них из-за этого. Даже, скорее, наоборот, мне хотелось больше бедокурить и невольно двигаться, поддаваясь общему взгляду насчёт нас. — Пойдём, Лань, — слегка тронул за плечо меня брат. Я пробудился от своей мысленной дрёмы и последовал за ним. Народ стал тесниться к центру, держа в руках уже по бокалу с вином. Цзянь старался пробиться поближе, но я всё тянул его назад, отчего тот сдался, и мы остались стоять довольно далеко от центра. — Чего ты хочешь такого удивительного получить от этой речи, что ты так прёшься туда? По мне, так каждый год один и тот же текст, только разные боги, — фыркнул я. — Отстань. И раз утянул меня в конец, то поимей совесть и заткнись, чтобы я мог послушать дискуссию, — огрызнулся Цзянь. Я раскинул руки, издав уставшее кряхтение: — Ох, неужели в тысячный раз будут обсуждать взаимодействие людей и божеств? Раз тут есть ты, то мне необязательно слушать всю эту бурду. Я пошёл. Но только я успел повернуться, намечая себе путь к свободному столику с вином, так сразу почувствовал колющую боль в ухе: мой брат ухватился за него, разворачивая меня назад. — Куда ты пошёл, нечестивец? Твоя задача — стоять здесь и слушать. — Ая‑яй! — негромко взмолился я, чувствуя, как от сильной хватки брата рассыпался край уха. — Отпусти. Стою. Цзянь отпустил меня, обратив своё лицо в центр зала, где начиналось собрание, а я остался послушно стоять, гладя красное и пульсирующие ухо. Из глубин зала раздались традиционные музыкальные трубы Гереллеи, и над толпой пролетели виенды — младенцеподобные существа с двумя копытами сзади и маленькими крылышками на спине, иногда напоминающие купидонов. Они, ритмично играя на трубах, пролетели над залом, осыпая присутствующих каплями тропической росы. Все восторженно поприветствовали выступление виендов, поднимая бокалы с вином, чтобы капли росы смешались с напитком. — О да, спасибо нашим маленьким прислужникам за такое открытие шеститысячного собрания, — выйдя на площадку, торжественно похлопал Анфорис. Он медленно подошёл к маленькому столику, взял в руки бокал с вином и начал свою речь: — Шесть тысяч лет назад наши предки официально задокументировали начало ежегодного межконтинентального народного собрания божеств. И кто знает, может, мы празднуем не шестое тысячелетие, а целую десятку! «Юбилей дня коралловых фонарей и то дороже, чем шестое тысячелетие этого сборища», — раздражённо отвернулся я, сложив руки на груди. — И тем не менее такая дата удивительна для нашего союза! — продолжил Анфорис. — Все эти годы мы трудились на благо наших рабов и на своё достойное существование. Мы сплочённо вели дискуссии и проводили целые проекты по разведению войн и мирных соглашений. Мы ровняли горы, прокладывали реки, сажали леса. Люди все эти тысячелетия, не покладая рук, трудились на наше благосостояние, а мы за это помогали им выживать и делать решающие шаги в их развитии! И мне хочется поднять бокал прежде всего за себя, и чтобы каждый из присутствующих сейчас выпил за себя и свои труды. Ура нам! Ура шеститысячному собранию божеств! Ура нашим предкам! Ура нашим легендам! Толпа радостно прокричала «ура», послышался звон бокалов, и почти все поспешили опустошить сосуды. Я покосился на весёлого и уже порядком пьяного Анфориса, который одним глотком оставил бокал пустым. Его большое, тучное тело казалось издалека обычным, но память помнила размеры этого великана вблизи. Его широкое, огромное лицо с острыми скулами и большим носом напоминало мне гоблина, и только длинные белоснежные волосы хоть как‑то исправляли впечатление от облика, напоминавшего гориллу. Я с отвращением отвернулся, глядя на спокойное и анализирующее лицо сводного брата. Он без интереса, но с чувством долга глядел на весь этот шум и гам, приготовившись слушать уже начинающуюся беседу. — Цзянь, а зачем ты прибыл на собрание? По тебе не видно, чтобы дискуссия насчёт богов и рабов тебя интересовала. Да и я прекрасно помню, что ты бог‑практик, поэтому это пустословие тебя должно раздражать. Брат метнул в мою сторону короткий, но какой‑то встревоженный взгляд. — У меня была причина, по которой я прибыл сюда, — ответил Цзянь, продолжая смотреть в центр толпы. — И что это за причина, если не секрет? — хитро прищурился я. — Юбилей собрания, знаменательная дата. Я слышал, что Анфорис готовит какое‑то удивительное выступление в своём звёздном саду. Ради такого можно и потерпеть бессмысленные для себя беседы. Вопрос рабов и богов — это действительно не моя компетенция. — Да ну? Я‑то думал, что бог войны и мужества неоднократно должен быть задействован в этом вопросе. — Должен. Но если и происходят какие‑то серьёзные изменения, то с собрания ко мне прилетают гонцы с принятыми законами и решениями, а так мне нет дела до всех этих философствований. — Значит, ты утверждаешь, что прибыл сюда только ради какого‑то шоу? Не шути, я знаю, что это не так. Цзянь вдохнул и повернулся ко мне. — Я прибыл сюда, чтобы отдохнуть от рутины, чтобы выпить и посмотреть какое‑то красивое, может, и пустое представление. Тебя что‑то смущает? — Да, потому что сюда нельзя приходить, чтобы отвлечься от рутины, потому что здесь сама чаща плодоношения этой рутины! — твёрдо ответил я, чувствуя, что Цзянь не просто так придумывает эти отговорки. — Ладно… — сдавшись, отступил Цзянь. — Отец плохо себя чувствует, поэтому попросил вместо него проследить за тобой. Я сначала даже не заметил никакого подвоха. Брат говорил об этом так обыденно. Но минуту спустя я вскипел, наполняясь недопониманием: — Что значит «вместо него проследить за мной»? — грозно ступил я в его сторону, сжав кулаки. — Отец… следил за мной? Но… зачем? И он послал тебя… чтобы проследить за мной? — Конечно. С тебя и глаз спускать нельзя: что ни день, то новая выходка. Разумеется, отец приглядывал, чтобы ты не натворил чего крупного. — Я? Я?! Да я веду обывательскую жизнь человека! Без капли плохого умысла заливаю глаза алкоголем и безвредно слоняюсь от места к месту. Танцую по вечерам в тавернах и легкомысленно развлекаюсь с девушками! Что я могу натворить такого? Другое дело — вы. Вы‑то без конца вмешиваетесь в жизнь человека. Вы постоянно убиваете, насылаете наказания — и всё это даже без осознания! Вы, не думая, распоряжаетесь чужими судьбами и принимаете решения за целый коллектив людей. И отец тратит время, чтобы следить за мной? — За тобой поэтому и надо следить, что ты не действуешь по каким‑либо законам, в отличие от нас, которые действуют относительно людских движений и общепринятых решений после собрания. Отец, в принципе, сомневается в тебе как в существе, поэтому и следит. Мой гнев и недоумение сменились разочарованием и… обидой? Обидой на отца, что он так думает, или на Цзяня, что он так видит мнение отца насчёт меня? Я огорчился и замолк, внешне выражая ещё злость. Хотя внутри больно скреблись кошки. Да, я не самый умный или сильный сын из нашей семьи. Я даже не законнорождённый и не принадлежу так сильно к божественной династии. Но… пускай я внешне и выражал безразличие к этой семье, внутри я был рад, что с потерей матери имел отца и целую приёмную семью. Возможно… я даже их любил? И отца уважал, хоть и плевал на его взгляды. Внутри я надеялся, что он хотя бы также уважает меня. Просто как сына. Пускай и бесполезного. Он же зачем‑то искал полубога надежды и процветания? А теперь оказывается, что ко мне нет доверия даже как к существу. Наверное… за столом… за семейным столом меня обсуждают как собаку. Оттуда и мнение Цзяня такое. Но чем я заслужил такое недоверие? Я сжимал и разжимал кулаки, стараясь выпустить пар. Возможно, Цзянь шутит. Он любит надо мной издеваться, поэтому это могло быть сарказмом. — Цзянь… Отец вправду следит за мной из‑за недоверия? Зачем тогда ко мне приставлен Сацу? Брат снова отвлёкся от речи Анфориса, переводя на меня замученный взгляд. На этот раз он не увидел в моих глазах ни привычного шутовства, ни скрытой иронии. На этот раз была тревога и, может быть, страх? Я не уверен, что представляю себя объективно и правильно со стороны. Но Цзянь увидел, что я жажду истины, а не пустых отговорок. Тот вздохнул, опустив руки: — Я не знаю, Лань. Может быть, отец следил за всеми нами. Мы же его дети, а следовательно, и наследники. Взрослые имеют склонность всё контролировать, а наши взрослые ещё и боги, поэтому, я думаю, нам не стоит об этом задумываться. А пришёл я сюда, потому что не мог отказать отцу. Ему… ему правда нездоровится. Брат нахмурился. Его грудная клетка беспрерывно то поднималась, то опускалась. Я не знаю, что делать в таких ситуациях и что говорить. Отец болен? Странно — ведь боги не склонны к привычным человеческим болезням. Боги вообще болеть не умеют. Они даже не умирают! Может, отец просто не в настроении? Может, под болезнью Цзянь подразумевает грусть? Надеюсь, что всё будет хорошо. Я решил отвлечься от этой неприятной ноты и, уподобляясь своему брату, стал вслушиваться в дискуссию зала. Анфорис уже сказал приветственную речь — даже у него она была недолгой, — поблагодарил хозяйку прошлого собрания, Квархею, и теперь толпа полностью перешла в стадию беседы. Обычно на платформу поднимались представители каких‑либо основных идей. Темы всегда были разные, и группы, представляющие эти идеи, — тоже. Но на теме рабов и богов было только два коллектива: коллектив Анфориса, который состоял из большинства богов, и маленький коллектив Альдвина, в который входили всего лишь несколько участников. Была нейтральная толпа, которая участвовала в одних темах и только наблюдала при других. Также были обычные слушатели и участники, которые стояли рядом с платформой и при желании могли вмешиваться в процесс, выдвигая какие‑то вопросы или проблемы. Я наблюдал всё это с привычной скукой и раздражением, слушая, как консервативный Анфорис уверенно сидел на своём величественном троне перед скромным Альдвином. — Ты утверждаешь относительные вещи, — махнул рукой Анфорис, прервав Альдвина. — Давайте снова углубимся в историю человечества. С того, что человек по своей натуре — не самое сильное животное, и того, что особым разумом он как таковым не отличался. Мы же, боги, изначально обладали всеми стихиями нашего окружающего мира, всеми животными и растениями. Возможно, наша культура также была скудна относительно настоящего, но мы же не можем отрицать факт нашего изначального всемогущества, верно? — обратился Анфорис к толпе, заручаясь общей поддержкой. Все поспешили его поддержать лёгкими кивками и одобрительным бормотанием. — Не можем, — спокойно согласился Альдвин. — Но мы и не можем это подтвердить. Никаких отголосков такого древнего прошлого мы не нашли, а следовательно, и утверждать, что боги были тех же возможностей, что и сейчас, не можем. Я предлагаю не рассматривать эту древность и не брать её за основу в нашем современном вопросе. — Не‑е‑ет… Позволь: если уж браться за наш вопрос, то браться за него с самых корней. А это — истоки! Человек с самого начала существовал под влиянием божеств. Пускай мы и знаем о наших предках достаточно из поздних веков до современной эры человечества, мы можем догадаться, что боги существовали и раньше, так как вопрос божеств у людей являлся чем‑то обыденным, а значит, начало своё история богов берёт гораздо раньше. К тому же настоящее и будущее напрямую зависят от прошлого, а тем более такая вещь, как человеческая культура. Она проста по своему составу, так как меняется относительно биологического движения, а значит, мы можем это прогнозировать. Поэтому и современный вопрос мы будем решать под влиянием прошлого, думая о будущем. — Я и не собирался отрицать существование богов с тех древних времён. Но я очень сомневаюсь, что наши предки носили именно те характеристики, которыми мы их наделяем. На ранних стадиях человек вряд ли думал о легендах или о богах как о подобных себе. Скорее, это были отдалённые образы, которые всплывали в человеческом подсознании при каких‑либо внешних раздражителях. И древнейший образ бога скорее был горящей палкой, нежели облысевшей обезьяной. Хотя и нельзя отрицать, что «божественный» образ мог складываться из обнажённого тела самки в момент спаривания. В зале послышались удивлённые вздохи богов и немного оскорблённых или смутившихся богинь. — М‑да… Альдвин, будь поаккуратнее с выражениями, — покосился на толпу Анфорис, возвращаясь к диалогу. — Всё‑таки это бред — назначать древнейшим богам схожесть образов с человеческой самкой… Или, как ты сказал, с горящей палкой, — слабо рассмеялся Анфорис. — Но мы же хотим выяснить всю сущность наших взаимоотношений с людьми. Верно? А как мы можем игнорировать истоки? — хитро ухмыльнулся Альдвин. — Это лживые и неправильные истоки! Боги — есть сила! Боги — есть истина! — Именно. Поэтому и примитивный образ бога складывался из понятных вещей для голой обезьяны: огонь велик в готовке и страшен как оружие, женщина страшна отказом и прекрасна в уединении, пещера хороша укрытием и страшна загадкой нового места, зверь великолепен в еде и страшен как враг. Именно из таких примитивных образов и вышли с вами мы все. Мы были. Мы были очень велики, и я с вами согласен, но мы для человека являлись учителями, а не бессмысленными карателями. И я хочу, чтобы мы отбросили подальше эти нововведённые методы и направили все силы на то, чтобы снова стать терпеливыми учителями для человечества. Давать им обжигаться, но при этом давать делать выводы. Вот что я хочу донести. — Хорошо. Мы услышали тебя. А теперь я хочу полностью опровергнуть твою мысль, — Анфорис слегка нагнулся вперёд, сложив руки в замок, настраиваясь на большой спор. — Человек — есть раб, а не ученик. У него даже сейчас, пусть он спрятан и далеко, но существует механизм послушания более сильного и могущественного существа. Этот потаённый инстинкт был всегда! И если раньше человеческая община делилась на мужчин, женщин, детей, а после — на разные культурные народы, то боги всегда стояли выше человека и влияли на него тоже с помощью высших сил. Конечно, с развитием человеческой цивилизации некоторые доминирующие особи подсмотрели культуру у братьев своих меньших — так появились феодалы, короли и правители, которые занимают официальный пост в общественных взаимоотношениях людей. Но боги по‑прежнему остались тайными и истинными управленцами всей человеческой братии. А теперь? — Анфорис насмешливо поднял брови, уставившись в глаза противника. Но, увидев несгибаемость и твёрдую решимость в глазах Альдвина, лишь усмехнулся, откинувшись назад. — Ты можешь стоять на своём, Альдвин, но человеку без бога не выжить. Даже если чуть дал слабину в своей вере — сразу поставил под угрозу свой дух. Человеку надо чему‑то слепо верить, чему‑то безоговорочно доверять и жить, перенося боль, в надежде на счастливый конец. Этого никак не отменить. А мы, в свою очередь, должны существовать и… — И безобразно насмехаться над своими рабами, посылая им засухи, стихийные бедствия и болезни. Так? — перебил Альдвин. — Именно так. Потому что только через боль и страдания приходит истинная вера. — Это не истинная вера! — повысив голос, огрызнулся Альдвин. — Это насильственная вера! Такая вера порождает только ненависть и отчаяние — и зачастую не столько к богам, сколько к своим ближним. — Это естественный отбор. Через трудности закаляется организм, через трудности познаются люди, через трудности познаётся вера, потому что наступают такие случаи, когда надеяться больше не на кого. Мы — боги. И мы должны властвовать над человеком. — Но не должны заставлять страдать. Это нецелесообразно. Мы должны помогать и учить. — Этим ты только ставишь под угрозу свой статус бога. Мы имеем право быть злыми и быть добрыми. Только тогда, когда люди — наши рабы, мы можем быть богами, а так мы становимся просто небесными обывателями, такими как виенды. В зале послышался смех, от чего Альдвин слегка смутился. Анфорис, видя смущение противника, только подзадорил толпу своим заразительным смехом. И почти все сразу поддались на эту глупую уловку. Я сорвался с места, продвигаясь сквозь толпу к платформе. Цзянь хотел было меня остановить, схватив за рукав, но не успел: я уже вовсю шёл к центру. — И всё‑таки… — разжав стеснённые губы, продолжил Альдвин, — и всё‑таки человек не раб богу. В зале притихли, и смех Анфориса сменился игривым тоном: — Что? Будешь продолжать убеждать нас ослабить давление на людей? Они и так в последнее время отбились от рук, а ты хочешь совсем выпустить это стадо в мир безнаказанности и беззакония? — Я не это сказал. Я хочу, чтобы мы научились анализировать человека с постоянным взглядом на будущее. Прошлое важно, но только как воспоминание. Надо смотреть на настоящее и думать о будущем. Люди отбились от рук не потому, что они стали ленивы или непослушны. Они продолжают развиваться. А мы всё никак не можем отпустить их. И продолжаем стягивать уздечку потуже, хоть и знаем, что лошадь сильнее. — Человек сильнее бога, ты хочешь сказать? — Нет, — Альдвин упорно помотал головой, начиная уставать. — Человек развивается. Он движется и стремится ввысь. Но он по‑прежнему схвачен твёрдыми и злыми руками судьбы, заставляя сдавать свой свободный разум, отдавать свои фантастические идеи, продолжать быть смертным человеком. С каждой трудностью он больше верит, но верит не по своей воле, а по воле судьбы, которую вы же и устраиваете. Он перестаёт быть чем‑то удивительным и становится действительно вашим рабом. И пока кто‑то, покорившись вам, склонил голову, кто‑то начинает ненавидеть нас и полностью отрицать. — Потому что мало получил плетей, — с угрозой сказал Анфорис. — Мы поэтому и злы, потому что человек, вместо того чтобы подчиниться и быть счастливым под нашей правильной властью, выбирает ненависть и бессмысленное отрицание. — Хватит, — тихо произнёс Альдвин, протирая глаза. — Хватит! Вы все прекрасно понимаете, к чему я веду! Человеческое развитие может в скором времени остановиться, если мы не научим человека быть самостоятельным. Ему пора оставить это «недорабство» — его цель кроется в другом! — В чём? — твёрдо спросил Анфорис, поднявшись с трона. — В чём заключается цель человека? Ты можешь ответить? Нет? Я так и думал. Никто не может ответить на этот вопрос, даже сам человек. Но что мы видим? Мы видим нас — богов, которым дана власть над человеческой судьбой. Для чего? Для того чтобы вести их. На что способны люди? Они способны на то, чтобы служить нам. Они способны строить, грешить, обдумывать, учиться и умирать. Всё. И только нам дана власть контролировать этот процесс. — Но мы же должны заботиться о человеке. Даже если… даже если он действительно наш раб — в чём я глубоко сомневаюсь. И сейчас… Я говорю с вами как тот, кто лично примеряет на себе человеческую шкуру. Человек сейчас находится на перепутье: он либо сам порвёт уздечку, либо мы поддадимся и поможем ему пойти дальше — самостоятельно. Потому что только так эта цивилизация сможет найти своё продолжение в будущем. Анфорис равномерно вздохнул, усевшись снова на трон. — О какой самостоятельности ты говоришь? — облокотился на руку Анфорис, продолжая поддерживать с Альдвином сопернический и немного хитроватый взгляд. — Что человек собирается делать? Для чего его отпускать на волю? Ради каких‑то благ для мира? Очень сомневаюсь, что они смогут сделать что‑то хорошее и созерцательное без нашего участия. Ради них самих? А нужно ли это им? Посмотри на них, Альдвин. Посмотри хорошо и внимательно — не как один из них (пускай и в человеческом теле; ты никогда не был по‑настоящему человеком), а как потусторонний наблюдатель. И ты увидишь, что человек очень слаб. Они даже столетие не живут. Они проживают крохотный срок, сравнимый с кошками. Они смотрят на своих домашних питомцев и думают, как те мало живут, не понимая, что сами являются недолгоживущими. И за этот срок они успевают… «ничего». От самого бедного до самого богатого — они умирают в надежде обрести покой, даже не понимая значения этого слова. Они умирают одинаково: героями или уродами, любившими или любимыми, разочарованными или довольными. Некоторые и пяти лет не проживают, кто‑то и вовсе не смог родиться. И, может быть, с точки зрения человека, они успевают сделать многое. Всё‑таки столько поколений прожило на свете. Но в конечном итоге оказывается, что дороги‑то нет вовсе, по которой они планировали идти. Заданная цель человечества — её нет. А у нас она есть: вершить вечно судьбу человека. А люди? Как я уже не раз говорил, им надо во что‑то слепо верить. Просто верить и доверять. Потому что вечное — мы, призрачное вечное — их. Альдвин долго смотрел в глаза Анфорису, после чего обречённо вздохнул, повернувшись на несколько секунд к своему ученику. Тот ответил одобрительным и смиренным кивком. — Ты прав, Анфорис. Человеку нужно верить, но… Я буду продолжать настаивать на отмене рабского статуса человека и распространении человеческой самостоятельности. — Да ладно вам! — выкрикнул из толпы я, вскакивая на площадку. — Рабский статус у человека? Глупее я ничего за своё существование не слышал! — Ну началось… — фыркнул в сторону ученик Альдвина, сложив руки на груди. Я коротко бросил в его сторону простодушный взгляд, заставив того отвернуться, и вернулся к своим зрителям. — Человек‑раб. Какое безобразие! А главное — так глупо! — пожал плечами я, зная, что этим вызываю у публики неподдельное раздражение. — Ну наземно‑воздушному обывателю виднее! — выкрикнул кто‑то из толпы. Я не обратил внимания на это замечание. Вместо этого я ловко развернулся и двинулся в сторону Анфориса, зажав его могучее тело в углу трона: — Значит, вы уверяете, что человек слаб? — Мой смех раздался так резко, что Анфорис ещё сильнее вдавился головой в угол. — Человек слаб! Как смешно это слышать от тех, кто ни разу не чувствовал боли. И тем не менее… человек… в ваших глазах слаб. Я повис над ним, проговаривая каждое своё слово чётко и с паузами, а мои глаза прямой наводкой дробили его голубоглазую гавань. Анфорис слегка поморщился — видимо, этому была причина: моё дурное зловоние изо рта. Признаться, я был даже рад, что в этот момент оказался грязнее самого последнего жука‑навозника. Я нагнулся ещё ближе к лицу Анфориса, чтобы доставить максимум дискомфорта: — Вы говорите, что человек мало живёт? Даже столетие не проживает! И что он успевает сделать за такой крохотный срок? Ничего! Как это глупо… Глупо! Глупо! Безмерно глупо! И самое смешное — кто это говорит? Сборище существ, которые обсуждают вопросы, чьи ответы люди нашли уже по нескольку раз! То, что человек успевает познать за пятьдесят лет, мы пытаемся познать тысячами. И после такого колоссального отрыва от нас в сфере образования человек по‑прежнему наш раб. Как ещё человеческая цивилизация не сбросила нас с наших богатых тронов, построенных из их костей? Просто поражаюсь их милосердию. Анфорис оттолкнул меня в сторону, не выдержав гнилого запаха моей полости. — Довольно этих глупостей. Как можно уносить с собой столько бессмысленных бредней? — Мой‑то мешок поменьше будет, чем ваш, господин верховный бог и владыка оазиса. — Твоё озорство ни к чему не приведёт, Лань! — стукнул кулаком Анфорис. — Ты абсолютно ничего не знаешь и не смыслишь в вопросе о людях. Так не встревай, где не надо. — Хах, это я‑то не знаю? — Моё лицо ещё сильнее искривилось в улыбке. — Это я‑то и не знаю! Что же получается? Я стою перед вами в человеческом обличии, будучи когда‑то человеком, проводившим всё своё время с людьми… И при таком раскладе о людях ничего не знаю я? Прав был господин Альдвин! Это вы ничего не знаете о своих рабах! Какие рабы? Откуда вы вообще взяли, что люди — наши рабы? Древность?! — Я демонстративно ухватился за живот, обдав всех своим смехом. — Вот чушь! Бог сравним со зверем: хорош в еде, плох как враг! Какая нелепица! Любой зверь будет побеждён человеком, а если нет, то признать своё поражение человек уже не сможет, так как будет мёртв. Анфорис отвернулся от меня, обращаясь к своей излюбленной аудитории, которая всегда была на его стороне: — Господа, мы рассуждаем образно. Давайте оставим этот вопрос на заключительное голосование и перейдём к более важным и практичным вопросам — например, к мировой человеческой экономике, которая требует гораздо больше наших усилий, чем какое‑то разглагольствование по поводу статуса человека. С этим и так всё понятно. Анфорис щёлкнул пальцами, и на платформу выбежал низкорослый чернокожий мальчик, неся стопку каких‑то бумаг. — Статус человека? — Я усмехнулся. — И какой он? Рабский? Я поражаюсь тому, что мы ещё не дошли до практик Альдвина, так как считаю и эти методы уже устаревшими. Плетётесь, как ланцетники. Впрочем, вы недалеко ушли от братьев своих меньших. Человек не раб и не ученик бога. Это я вам заявляю с обсидиановой твёрдостью! — Чтобы языком молоть, лучше бы сделал хоть что‑то, Лань‑цетник, — передразнил меня из первых рядов Деодес. — А вы‑то что все делаете?! — Выступил вперёд я. — Да вообще много чего, — ответила рядом стоявшая с Деодесом Элрея. — У каждого из нас есть своё предназначение и обязанности, а у тебя нет. Ты только и делаешь, что размахиваешь возмущённо руками и называешь нас глупцами. Но за пределами собрания каждый бог занят своим делом, а ты только и бегаешь по кабакам в поисках лёгкого существования. И кто ещё из присутствующих дурак? Элрею тут же поспешил поддержать весь зал. Я смущённо отошёл от края платформы. — Каждый бог занят своим делом… Ну да, конечно… Только вот я не бог! Я полубог. Жалкий и маленький своим рождением. Рождением получеловека. И поэтому сейчас, здесь, на этом собрании, я хочу сказать слово от лица тех, кто строит грандиозные проекты в своей жизни. Я хочу сказать от лица тех, кто создал для каждого из нас свою легенду. Я хочу сказать от лица тех, кто, несмотря на свой короткий срок существования, умеет бороться с самим собой! Умеет делать выводы, умеет быть милосердным, умеет быть несгибаемым воином под натиском тяжёлых ран. И всё это — человек! И как наполовину человек я заявляю: люди не были и не будут рабами бога. Сколько бы поколений ни прошло, вы не будете иметь истинную власть над людьми. Насильственная вера вам не поможет, но и добровольная, и искренняя не прогнёт под себя человека. Он может упасть к вам в ноги, молить о пощаде, безумно каяться. Но он никогда не будет полностью вам подчинён! И я советую послушать господина Альдвина и пересмотреть свои методы… Я отвернулся от зала, краем глаза уловив сияющий взгляд Альдвина. И я надеялся, что хоть что‑то содрогнётся в этих пустых образах. — Господа… господа… — послышался за спиной запыхавшийся голос Цзяня, быстро поднимающегося на платформу. — Всё, что сказал Лань, — бред. — Ехе. Мы это знаем, прикинь! — насмешливо улыбнулся Деодес. — Конечно… Но тем не менее… Я, как второй представитель бога Тайи Шэншэня, заявляю, что все эти и последующие слова Ланя будут произнесены не от лица господина Шэншэня. Разрешите отклониться. — И при этих словах Цзянь крепко вцепился в мою шею, пытаясь увести меня с платформы. — Ая‑яй! Нет! Не уйду! Пусти! У нас свободное общество! Цзянь! — С этими выкриками брат уводил меня вглубь толпы под очередной смех богов. — Что ж… — проговорил Анфорис, глядя то на толпу, где скрывались мы с братом, то на мальчика, который то и дело протягивал бумаги. — Предлагаю проголосовать сейчас, чтобы ни у кого из зала больше не возникло вопросов по этому поводу, и скорей перейти к экономике. Кто за то, чтобы рассмотреть методы обращения с человеческой цивилизацией на новом уровне? В зале затянулась тишина, нарушаемая только моими далёкими криками. Анфорис подсчитал голоса, глянув на Альдвина с поднятой рукой: — О‑д‑и‑н, — вывел на листе он. — Кто за то, чтобы оставить всё как было? — огласил второй вариант Анфорис. Тут в зале послышалось шуршание, и сотни навострившихся вверх рук закончили голосование с большим перевесом. — Ну вот и решили, — выдохнул с облегчением Анфорис. Собрание продолжало идти прежним ходом, словно моих выкриков и не существовало вовсе. — Лань... — хрипло произнёс Цзянь, прижав меня к стене. — Ты, верно, сошёл с ума так нас позорить? Я хотел плавно отойти в сторону, но нога сводного брата впилась в мой бок с неимоверной скоростью, заставив меня содрогнуться и сползти вниз по стенке. — И после такого ты ещё спрашиваешь, почему отец следит за тобой? — продолжил Цзянь, схватив меня за волосы. — Клянусь, это твоё последнее собрание божеств. Мы с тобой... Точнее, ты играл роль официального представителя нашего отца. Мы не имеем права говорить всё, что нам взбредёт в голову. А ты... Ты должен был быть гонцом господина Шэншэня. Что он сказал, то и передать. А ты... В этот момент Цзянь замахнулся, планируя ударить меня ещё раз, но что-то в его взгляде мелькнуло, и он отпустил меня, решив вернуться к толпе. «Последнее собрание? Ну и прекрасно», — усмехнулся я, закинув голову назад. После обсуждений мы, как и обещали, составили компанию Альдвину за бокальчиком вина. Он выглядел печальным, но моё суровое выражение лица ему было не переплюнуть. — Сегодня ты был особенно горяч, да, Лань? — обратился ко мне Альдвин, перенаправив свой взгляд с напитка на меня. — Да уж... — буркнул я, ещё сильнее отвернувшись от брата. — Как думаете, после таких заявлений нас смогут простить? — взволнованно спросил Цзянь. — Ну... Если быть честным, — начал задумчиво Альдвин, — то про ланцетников было лишним, но Ланю это вернулось, поэтому я думаю, что этот казус быстро всеми забудется. — Как бы не так! — воскликнул я, злорадно усмехаясь. — Боги — самые злопамятные существа. Они будут всё своё существование помнить каждый мой неровный слоган в их сторону. — Лань прав, — негромко согласилась Мари. — Может, боги и не самые злопамятные, но то, что выходки Ланя все запоминают надолго, — это факт. Боюсь, вам придётся на какое-то время залечь на дно тишины, чтобы это не переросло в какой-то конфликт. — уже обращаясь к Цзяню, закончила она. — Тишины? Вы думаете, что этот чёрт умеет вести себя тихо? — мотнул головой в мою сторону Цзянь. — Ещё как умею! — обиженно отозвался я. — Просто надобности никогда не было. На этом моменте мои возмущения прервали. К нашей компании подошёл Анфорис, нацепив на своё лицо самую безобразную улыбку, которую я только видел. — Господа, я вижу, вы неплохо развлекаетесь? А вы не будете против, если я вырву из вашей компании прекрасную Мари? Буквально на несколько минут. — Анфорис шире растянул улыбку, стреляя глазками на богиню. Та ответила ему вежливой взаимностью, мило улыбнувшись. — Я думаю, что можно. А что случилось? — Ох, не сочтите за дерзость, но у меня к вам появилось очень важное дело, которое требует вашего участия и никак иначе... — схватив под руку Мари, бог спешно отдалился от нашей компании, уводя девушку в задние коридоры своего дворца. Я посмотрел на Альдвина, который наблюдал эту картину с нахмуренным выражением лица. «Он даже сказать ничего не успел», — мелькнуло у меня в мыслях. Тем временем Анфорис с Мари уже успели скрыться в дальнем проходе, куда гости не имели привычку заходить. Всё пиршество проводилось здесь, в зале, и, кажется, Альдвин посчитал это подозрительным, как, впрочем, и я. — Как думаете, что это может быть за дело, которое Анфорис не может сделать без участия Мари? — осторожно спросил я у богов. Альдвин прищурился, глянув на моё спокойное, но выдающее возбуждение лицо. Он мигом допил вино, оставив бокал на столе, и быстрым шагом направился в те же коридоры, куда ушли Анфорис и Мари. «Вот и закончилась беседа...» — подумал я, сделав пару глотков. — «Странно, что Альдвин так всполошился. А с другой стороны, это Анфорис. Тут не беспокоиться не получится. Даже когда эта горилла в десяти километрах от вас, на душу сразу наводится паника и тревога. Всё-таки у него отвратительный нос». Я продолжал смотреть сквозь толпу в ту сторону, где находились коридоры, в которых происходят какие-то наинтереснейшие дела, о которых я не могу знать. Возьмёт ли любопытство верх надо мной? За спиной послышался хриплый, похожий на удушье, кашель Цзяня. Я резко обернулся, ловя его на ходу. — Кхах! Чёрт... — его ноги подкосились, и он еле как оперся на мою, поданную вовремя руку. — Что с тобой, Цзянь? — я нагнулся к нему, чтобы увидеть, в каком состоянии он находится. — Что с тобой? Ты задыхаешься? Его лицо в одно мгновение перекрасилось в красный, а сам он всё пытался бороться с кашлем. — Цзянь... Подними руку, если нужно позвать на помощь... Цзянь... — перепугавшись, лепетал я, надеясь получить знак от брата. Я не знал, как себя вести. Будь он человеком, я бы подумал, что он подавился, что он задыхается, но тут не было тела. Благо Цзянь справился с кашлем самостоятельно. Он неуверенно выпрямился и, отдав мне бокал в руки, сказал что-то невнятное, похожее на: «Я щас вернусь», и тут же пустился к выходу. Я остался стоять на месте. Коленки слабо дрожали. «Я действительно так сильно испугался за Цзяня? Ну конечно, это ведь странно, что на бога напал приступ удушья». Я дрожащими руками допил своё вино, оставив бокалы на краю стола. Стоять на месте было невыносимо, поэтому я решил сдаться любопытству и пойти проверить, что происходило в коридорах. Пока я шёл, то незаметно как столкнулся с бегущей Мари. Я от внезапности схватил её за плечи, чтобы та не упала, и заметил странную вещь: край её вуали на груди был разорван, а сама она тяжело дышала и, кажется, была напугана. Я поднял на неё глаза. — Лань... — её голос слегка дрожал. — Лань, не ходи туда, пожалуйста... — шёпотом закончила она, схватившись за мою одежду, понимая, куда я держу путь. В груди у меня что-то ёкнуло. Я вырвался из её рук и молча поспешил в проход, понимая, что не пойти я больше не мог. Меня несло туда как льва на зебру, и я сам ещё до конца не понимал, что сделаю со своей жертвой. В коридорах было темно. Свет небесных светил не попадал в область образных стен дворца. Я старался красться тихо и чтобы наверняка не быть замеченным: задержал дыхание до тех пор, пока не вернулся в зал. Боги — всечувствующие существа. Они определяют состояние человека по дыханию и другим жизненным процессам. Богов же они чувствуют благодаря особым изменениям в пространстве, которые вполне можно было назвать «волнами». Но был у меня один приоритет: я был полубогом. Я мог находиться в человеческом организме, но при этом приостанавливать полностью жизненные процессы, не переходя от этого в божественное состояние. Следовательно, ни по каким признакам выявить моё наличие боги не могли. И я всецело воспользовался своей способностью, подойдя наконец-то к полуоткрытой двери, из которой доносились голоса богов и шёл слабый свет от искусственной декоративной звезды, которая в божественном быту заменяла нам лампочки. Я заглянул в щёлку, стараясь спрятать своё тело за стеной. В комнате были Анфорис и Альдвин. Они молча смотрели друг на друга, но только, кажется, Анфорис находился в проигрышном положении. Он был забит чуть ли не в самый угол шкафов, глядя на Альдвина с неимоверно глупым выражением лица. Я бы даже назвал его тупым. Альдвин же, казалось, ещё никогда не был так разъярён. Ох, это театральное спокойствие: губы сжаты, дыхание равномерное, взгляд слегка прищурен, чтобы казаться более безразличным, но кулаки... Эти братья часто выдают таких личностей, как Альдвин. Костяшки побелели, вены набухли, кулак даже слегка подрагивал от напряжения. И сразу было понятно, что никакого спокойствия в голове у Альдвина не было. — Анфорис... Ты хотел изнасиловать мою дочь? Правильно я всё понял? — сквозь зубы спросил Альдвин, сжимая и разжимая кулаки. — Послушай... — начал Анфорис, выдвинув руку перед собой, словно пытаясь защититься. — Послушай, Альдвин... Я не хотел сделать ничего плохого... — Ничего плохого? — повторил Альдвин, сделав шаг вперёд. — То есть принудить мою дочь чуть ли не у меня на глазах — это по-твоему ничего плохого? Нарушение заповеди, что боги из разных легенд не могут иметь что-то общее в брачном плане, — это по-твоему ничего плохого? Хотя, зная тебя, я догадываюсь, что Мари должна была сыграть всего лишь бабочкой-однодневкой. Так?! — Альдвин рванулся в сторону Анфориса, перепрыгнув через стол, уже готовя размах для удара. Но подлый трус Анфорис убежал в другой угол, защищаясь предметами, которые попадались ему под руку: и полетели в дребезги фарфоровые вазы, макеты кораблей и другие диковинки комнаты. — Постой... — вырвалось у него, когда он снова был в объятиях дубовых стен. — Прежде чем ты захочешь что-то взять в руки и... попробовать убить меня... Я докажу тебе, что я действительно не хотел сделать ничего плохого для Мари. Ты... Ты... Выслушаешь меня? Голос Анфориса стал непривычно естественным. Я впервые слышал, как он что-то говорит без наигранной напыщенности. Но мне показалось, и это обманчивым манёвром. «Подлый чёрт, хочет выиграть время... Чем он собирается оправдывать своё действие?» — нахмурился я, продолжая слушать и наблюдать. — Докажешь? — не веря, переспросил Альдвин. — Докажу. Ещё как докажу. Анфорис, заметив, что Альдвин остановился, мгновенно оторвался от угла, достал из шкафа свиток папируса и, развернув его на столе, стал пояснять: — Вот! Это древнейший и, скорее всего, единственный свиток папируса, сделанный из древесины дерева Обукаи. Вид этого дерева стёрт с лица земли ещё тысячу лет назад! Росло оно на границе южных и северных широт, на самом экваторе, а самое главное, что именно на этом свитке запечатлён момент зарождения отдельно южных и северных богов. — Что? Не может этого быть. Разделение произошло гораздо раньше чем тысячелетие. — подходя к столу, взглянул на папирус Альдвин. — Да, но не все северные и южные боги стали существовать отдельно после первого ледникового периода. То, что люди после ледников стали передвигаться с юга на север, — это мы знаем. Тогда начали зарождаться многие легенды богов. И люди, идущие на юг, имели постепенно своих богов, а люди, идущие на север, — своих. Но в этом свитке была рассказана легенда об одном южном перенаселении людей, которые шли на север не с задачей поселения, а с задачей разведки. Южное государство Квирлеи отправило на север свою армию, чтобы узнать, есть ли на севере что-то такое, чем можно было бы хорошенько так поживиться. Армия шла под святым знаменем бога Теотеса — младшего брата бога Сириса, который являлся верховным богом государства Квирлеи. Армия, пересекая границу юга и севера, решила отдать новые покорённые северные земли богу Теотесу; именно по этому случаю и был создан этот свиток, в котором говорилось, что живущие люди юга теперь владыки севера и что северные земли отныне и во веки веков — земли бога Теотеса. После пересечения границы начались завоевательные войны. Армия Квирлеи была хорошо обучена и снаряжена, поэтому победы доставались ей без труда. Но отойдя совсем к северу, квирлейцы вдруг обнаружили огромное государство — Нордхельгу. Отступать назад никто не хотел. Во имя своего бога и из-за разгорячившейся крови они поддались эйфории и напали на Нордхельгу. Но в этом была их ошибка. У северного государства оказалось очень много воинов, и почти все были снаряжены железными орудиями, в то время как армия Квирлеи всего лишь на пятьдесят процентов была снаряжена подобным. И опытная армия Квирлеи пала перед лицом технического прогресса и количественного превосходства. Солдаты бросили поле боя, вернувшись на завоёванные северные земли. Главнокомандующие сделали единственный верный выбор: увидев, что победа невозможна, они решили сохранить максимум солдат для удержания тех земель, которые они успели завоевать. Так образовался южный север, чьи земли были присвоены богу Теотесу, который стал северным богом, пока его брат — Сирис так и остался южным владыкой. — Теотес... — повторил Альдвин, вглядываясь в папирус. — Имя очень похоже на Деодес... Они случайно не...? — Да-да-да... Деодес — дальний родственник этого бога, но и не только. — Но подожди. Ведь Деодес — западный бог, а речь идёт о северном боге. И как эта легенда связана с тем, что ты хотел вытворить с моей дочерью? — Ты обещал меня выслушать. Поэтому не горячись и внимай дальше. — запинаясь, продолжал Анфорис, поглядывая на кулаки Альдвина. — Так вот: Сирис остался южным богом Квирлеи, а Теотес возделывал отныне землю на севере. — Анфорис вернулся к ящикам и достал ещё один папирус, разложив тот поверх другого. — История Сириса нам была известна и раньше: южный бог правил четыреста лет от имени отца своего, но было у его отца помимо Сириса и Теотеса (как мы теперь узнали) ещё один бог — Билеций. Он был самым младшим в семье и от того самым обделённым. Властвование его ждало не скоро, а возделать свою землю тяжело. Поэтому Билеций пошёл на преступление, свергнув силой своего старшего брата Сириса, желая таким способом получить Квирлею. Но Сирис был умным богом и, покидая управление, он разделил Квирлею на два меньших государства: Квир и Лиею. Квир достался Билецию, а Лиею заполучил сын Сириса — Ботис. Но Билеций не стал смиряться с такой потерей. Он напал на Лиею, присоединив её обратно к Квиру, и тогда уже образовалось государство Гереллея, в котором мы сейчас и находимся. У Билеция родился сын — Фоций, и уж от него начался мой род. Через три поколения коротковременных богов настало правление моего отца Ордуна, чью власть я получил, убив его. Но что же происходило у Теотеса? Мы этого не знали до тех времён, пока не отыскался этот папирус. В нём говорилось, что Теотес дал миру четырёх сыновей: Герция, который позже ушёл на юг, Атлантитуса, Веспера — предка как раз-таки Деодеса, и Фроствинда, чья судьба была весьма трагична. Он был любимым сыном отца, пускай и не самым старшим. Но враги, по моему предположению духи из Нордхельги, украли у Фроствинда единственного сына, чьё имя было — Торкель. На этом папирус о Теотесе заканчивается, но... — Торкель... — внезапно повторил Альдвин. — Торкель — это мой отец. Альдвин смотрел на папирус с беспокойством и одновременно с какой-то нежностью. — Да... Твой отец лишился своего отца и не знал его. Фроствинд не пытался искать сына, так как был уверен, что его жестоко убили. Но теперь Фроствинда на земле больше нет... Как и твоего отца. Мне жаль, Альдвин. Анфорис свернул папирусы, убирая те в шкаф, пока Альдвин, закрыв лицо белыми рукавами, кажется, плакал. «Альдвин плачет?» — смутился я, видя эту картину. — «Кажется... кажется как раз-таки сегодня он упоминал, что его отец сильно за ним приглядывал в его юности... Так вот что это было. У Торкеля не было отца, и он не хотел, чтобы какая-то случайность обрекла его сына на такие же испытания. Наверное, Торкель очень любил Альдвина... Везёт же некоторым», — подумал я, вспоминая наш разговор с Цзянем. — Зачем? — задал вопрос Альдвин, убирая рукав от лица. — Для чего была вся эта предыстория? И при чём тут моя Мари? Голос у Альдвина дрожал. Возможно, эта история задела его гораздо больше, чем я мог себе представить. — Я должен был тебе сказать ранее, Альдвин... — поворачиваясь лицом, заговорил Анфорис. — Эта история доказывает, что наши легенды находятся близко друг к другу. Мы даже можем сказать, что мы родственники. Хотя и очень дальние. И теперь ты видишь, что заповедь не нарушена. — При чём здесь заповедь? Ты хотел всего лишь использовать мою дочь! — Это не так. Я давно имел глаз на Мари. Она ведь... она прекрасна! Но я не поступал по-свински, потому что думал о нашей заповеди. А когда в мои руки попал этот папирус и я обо всём догадался, то не смог сдержать своей радости. Да, я хотел сделать это с Мари, но после я собирался на ней жениться! — Ты не спросил, хочет ли она этого. — А у неё нет и смысла спрашивать. Поэтому я спрашиваю у тебя, как у отца. — Ты редкостный ублюдок, Анфорис. Неужели ты думаешь, что я силой выдам замуж свою дочь, тем более за бога, который хотел изнасиловать её? — Я думаю, что да... Выдашь. И я скажу даже больше: она сама пойдёт. — Ты думаешь, что ты ей нравишься? — Нет... Я думаю, что теперь я ей омерзителен. И конечно же, она бы хотела выйти замуж за такого идиота, как Лань, но... — Я не собираюсь её выдавать за тебя! Ни при каких "но"! — Ты так думаешь? А что, если я предложу тебе сделку? Если Мари станет моей женой, то я послушаю тебя и выведу своих людей из-под рабского статуса. Более того, я готов посодействовать на следующем собрании, чтобы попробовать убедить и других богов последовать твоему примеру. Что теперь скажешь? Помнится, ты говорил, что смысл твоего существования — в освобождении людей от рабства? Так вот, у тебя есть шанс добиться своей святой цели, а для этого тебе нужно, чтобы Мари стала моей женой. Теперь на лице Анфориса вновь налипла маска верховенства и уверенности. Он знал, что Альдвин содрогнётся от этого предложения. И он содрогнулся, упав на кресло и уставившись в одну точку. А я готов был вбежать в эту комнату и задушить Анфориса. Ещё никогда я не хотел так сильно, чтобы боги стали смертны. Ещё никогда я не хотел так сильно убить его! Что же делать? Что же делать? Неужели действительно вбежать? Вбежать и защитить Мари хотя бы словом! — Почему тогда Мари должна пойти за тебя сама? — медленно поднял голову Альдвин. — Потому что ты так или иначе расскажешь ей про наш диалог. А Мари — очень любящая дочка. И я уверен, что она захочет помочь своему отцу и согласится добровольно пойти за меня замуж. Ведь она знает, как важны для тебя люди. Альдвин сгорбился, закрывая руками лицо. — Какая же ты сволочь, Анфорис... — Что правда, то правда. Я был наготове, но сдался. Сдался как трус и убежал в зал, чтобы предупредить Цзяня и немедленно покинуть это место. «Трус... Трус!» — говорил себе я. — «Трус! Да только что я мог? Сказать им, что не позволю так издеваться над Мари? Что не дам ей сдаться в руки Анфорису? Что украду её и... И что? Эти боги мне никто, и я не имею права вмешиваться, но это ведь неправильно. Такая падаль, как Анфорис, не должен становиться мужем Мари! Что с ней будет? Она же... Он же её доведёт... Доведёт, как и остальных своих жён». Я нашёл Цзяня у входа во дворец. Он только-только собирался возвращаться обратно в зал. — Цзянь, я немедленно ухожу отсюда. — Что-то произошло? — спросил меня брат. — Нет, не спрашивай, просто знай: я ухожу. — Постой. Цзянь схватил меня за руку и заглянул мне в глаза. Наверное, на них всё было написано. Написано, что что-то всё-таки случилось. — Что произошло? — строже задал свой вопрос Цзянь. Я мешкался. Не хотелось всё прямо рассказывать ему про то, что было. Я не очень сильно доверял брату. Но в тот момент внутри меня бурлил огромный котёл эмоций. Мне было необходимо с кем-то поделиться и попросить совета либо утешения. Я чувствовал себя отвратно и уже не хотелось скрывать, что я действительно беспокоюсь за Мари. Я решил рассказать Цзяню всё как было. — Ясно... — грустно опустил голову Цзянь после моего рассказа. — Я полечу с тобой. Дома творится что-то неладное, нам нужно лететь на выручку. — Час от часу не легче. — вздохнул я.