Твой — мой раб

Практически всю дорогу мы летели молча. Был уже пересечён юг, север, и мы вышли на восток. Погода ухудшилась: над империей повисли громовые тучи, и нам приходилось лететь слишком высоко, чтобы не замедлять ход из-за молний и дождя. Цзянь по-прежнему чувствовал себя не очень. Постоянно кашлял, замедлялся и иногда чуть ли не падал, из-за чего мне приходилось ловить его на ходу. Но пересекши границу империи, он значительно окреп. Может, поэтому он и решил со мной заговорить. — Мда... Ситуация с Анфорисом и Мари, конечно, неприятная. Гадёныш Анфорис знал, чем зацепить Альдвина. — И что же теперь делать? — без улыбки спросил я, летя сзади Цзяня. — Анфорис прав, Мари сама будет готова пойти за него, лишь бы отец остался довольным. Я её знаю. Она ценит всех, но не себя. Что же будет? — Ничего не будет. — отрезал брат, повернувшись и увидев мою повешенную голову. — Альдвин будет в глубоком замешательстве. Он действительно расскажет дочке всё как есть. А потом сядет и будет долго думать, но не решится сделать последний шаг. Предложение Анфориса до безумия выгодное. Если уж сам Анфорис будет проводить реформы в сфере управления человеком, то остальные боги и без собрания начнут повторять за ним. Но цена этому — его родная дочь, которая обречена будет на конец в случае такого замужества. — Цзянь... это... — Вот только Мари захочет сама завершить эту комедию. — прервав меня, продолжил Цзянь. — Она явится к отцу, упадёт ему в ноги и будет говорить, что очень любит Анфориса и хочет выйти за него замуж, раз заповедь не является больше преградой. Альдвин поймёт, что она лжёт, но отказать ей не сможет, и тогда Мари станет женой Анфориса... Только вот выполнять условия сделки с Альдвином он спешить не будет. Пока свадьба, пока брачный период, пока Мари забеременеет, а там глядишь... Мари закончит своё существование, как и остальные жёны Анфориса. Тихо. Молча. Смиренно. И под конец, когда душа полностью истощится, она покинет нас... А Анфорис тут же разорвёт сделку и вернёт всё как было, если, конечно, успеет хоть что-то сделать. И тогда Альдвин уйдёт в забвение. Без достигнутой цели и без дочки... — Но если мы это понимаем, то значит и сам Альдвин догадывается? — Нет. Альдвин давно знает Анфориса. И пускай Анфорис — безумный лжец и эгоист, Альдвин верит ему. К тому же вся эта сцена в комнате, когда Анфорис якобы бежал от кулаков Альдвина, вселит в него веру, что Анфорис его боится. Поэтому та схема развития событий для Альдвина будет всего лишь тревожным сном, до тех пор пока этот сценарий не исполнится в действительности. Я замолк, глазами одолевая тёмные тучи под нами. Внутри всё сжалось. Безысходность была для меня старой подругой, но только не тогда, когда она касалась моих друзей. Я думал о Мари и понимал, насколько будет ей тяжело в оставшееся время. Хотя внутри меня где-то сидел умный старик, говоривший, что всё в их руках. Почему Анфорис и Цзянь думают, что оно будет так однозначно? Может, мы плохо знаем эту богиню. Может, она придёт и унизит Анфориса на глазах у публики, а может, и вовсе истощит его душу. Альдвин потерялся? А может, мы просто так думаем. Что, если на самом деле Альдвин действительно не собирается идти на поводу у самовлюблённого бога? Может, он продолжит бороться старым методом? Подводя итог, я всё-таки решил спросить: — Цзянь, я точно не могу ничем помочь ей? — Ничем, Лань... — ответил брат. — Физически не можешь. — Тогда будем считать, что тема закрыта. — горько вздохнул я, отдаваясь мыслям. Цзянь пошёл мне навстречу и не стал больше ранить меня своей прагматичностью. Ему было не до этого. Он и сам находился в лютом беспокойстве: мотал головой, тревожно подрагивал и к чему-то вечно прислушивался. — Тихо! — резко остановился Цзянь, рукой притормозив и меня. Тишина. Только раскаты грома под ногами. — Быстро вниз. — воскликнул брат, прежде чем рвануться в море облаков. — Подожди, Цзянь! — прокричал я вслед, не успевая за ним угнаться. Он скрылся очень быстро, но я постарался его догнать или хотя бы не упустить из виду. Воздух стал резать мне лицо, и спустя секунды я уже находился в туче. Было опасно. Напряжение было огромное, и где-то под ногами раздался режущий слух взрыв — это был гром. Вдалеке мелькали молнии, и где-то на пересечении линии света я увидел тень брата. Я разогнался до предела и вышел из туч, оказавшись под ужаснейшим ливнем. «Ничего не вижу и не чувствую», — понял я, когда постарался разглядеть местность. — Ла-а-ань! — раздалось откуда-то. — Ла-а-ань! Я определился со стороной и начал двигаться в том направлении, откуда раздавался крик. — Ла-а-ань! — раздавалось впереди. «Это Цзянь. Уже лечу!» — отзывался я у себя в мыслях. Дождь стал лить меньше и через несколько метров прекратился вовсе. Я ушёл из-под туч, выйдя на горы Чаншань. Грозовой фронт двигался в моём направлении, но теперь я его опередил и мог хоть ненадолго перевести дух. «Где-то рядом Цзянь. Его голос шёл отсюда», — остановился я, разглядывая горы. Чёрные тучи стремительно приближались, а мои глаза бегали по каменным глыбам. — Лань! — раздалось чуть ниже. Я опустил взгляд вниз и увидел на каменном склоне две фигуры. Это были мои братья. Я тут же спустился, подбежав к Цзяню, который держал Ханя — бога трудолюбия и упорства. Тот еле держался на ногах и в конечном итоге совсем ослаб. — Вот так... Осторожно... — приговаривал Цзянь, сажая того на камень. — Хань, ты сможешь хоть что-то рассказать? — он спустился на корточки, придерживая брата за плечи. Хань выглядел по-страшному слабым: его некогда горячее и уверенное лицо с пухлыми щеками превратилось в истощённое уродство, где место щёк образовались впадины, а сияющие силой глаза превратились в бездушные пуговицы; да и сам он полностью стал бледным, словно его лицо высечено из вот этих же скал и камней. Он безучастно сверлил лицо Цзяня, стараясь ртом набрать воздуха. — Цзянь... Ты... спешишь к отцу, верно? — медленно начал говорить Хань. — Да-да! Говори скорее, что произошло? Что с отцом? — А с нами? Ты не хочешь спросить, что же с нами происходит? — Я не знаю... Просто плохое самочувствие, верно... Да не томи же душу, скажи, что произошло? Что ты видел?! — слегка потряся брата за плечи, спрашивал Цзянь. — Революция... в империи... — тихо произнёс Хань, и где-то за его спиной послышался раскат грома. — Так... И как это случилось? — Люди на праздник должны были прийти... Вот и пришли, только вместо праздника они напали на солдат, забрали оружие и направились к покоям императора. Среди слуг также находились сторонники революции, и вот... — Что вот?! Говори! — Императора больше нет, а вместо него к власти пришли авангардисты. — Так. А почему с нами-то такое происходит? Хань не отвечал. — Говори! — снова потряся брата за плечи, прикрикнул Цзянь. — Отправляйся и посмотри сам. Тогда и поймёшь. Цзянь ещё раз взглянул на младшего брата и, когда понял, что тот больше ничего не скажет, отошёл в сторону и задумался. Я посмотрел на Ханя. Жалкое и страшное зрелище. Почему-то мне казалось, что передо мной умирающий человек, а не уставший бог. «От чего он так похудел?» — промелькнул у меня вопрос, глядя на его костлявые ноги, которые были похожи на веточки деревьев. «А на руках ссадины. Что же там происходит?» — с ужасом отвернулся я, медленно подойдя к Цзяню. Он выглядел как никогда серьёзно. — Слушай меня сюда, Лань. — почуяв моё приближение, строго заговорил он. — Скоро сюда дойдёт буря, поэтому вам нужно укрытие. Вверх по склону есть одна пещера, там вы и спрячетесь. — А как же ты? — Я должен идти на подмогу к отцу. Чую... Мне действительно есть что увидеть там. — Нет! Ты не можешь отправиться туда в одиночку. — я уверенно схватил брата за руку. — Я пойду с тобой. Посмотри на Ханя. — я впритык приблизился к лицу брата. — Уж не знаю, что там происходит, но если оттуда боги возвращаются в таком состоянии, в одиночку идти туда нет смысла. Это безрассудно! Цзянь вырвался из моих рук и поспешно отдалился. — Ты не пойдёшь со мной, ясно?! — вскипел вдруг Цзянь. — Ты единственный, у кого не было за сегодняшний день признаков болезни. Ханю нужна помощь, а я нужен отцу. Ты понимаешь это? — Я не понимаю, как можно бросаться туда, откуда возвращаются такими. — я указал пальцем на еле существующего Ханя. — Ты нуждаешься в поддержке, и я готов отправиться вместе с тобой, чтобы вовремя подхватить! Ты даже этот полёт кое-как справлялся с воздухом! Я не могу пустить тебя, брат! Только не так... Я опустил голову. Впервые за всё время существования мне было так страшно. И на этот раз мне было ясно, что пустить всё на самотёк не получится. Нужно собраться. Только вот что делать, я по-прежнему не знал. Я всё ещё переживал за судьбу Мари, я до ужаса был напуган видом Ханя и я боялся потерять Цзяня, потому что он единственный, кто хоть как-то мог взять ситуацию в свои руки, даже несмотря на болезнь. И сейчас он стоял как железный столб. Ничего не могло его сломить. Он только дальше хотел пускаться в битву. Вот что значит бог войны и мужества... И тут я понял, что мне его не остановить. Никогда. Потому что это его судьба. — Лань... — тихо произнёс Цзянь, положив свои руки мне на плечи. — Ты не сможешь мне никак помочь. Если я начну падать, ты не успеешь меня подхватить. — Но... — Уже не успеешь. В полёте поймать — это одно, а когда на тебя несутся враги — другое. Ты также не сможешь мне помочь, потому что у тебя нет меча, и помимо себя мне придётся защищать и тебя. Тут я снова хотел возразить, но Цзянь не дал мне этого сделать. — Как видишь, помочь ты мне не сможешь, но ты можешь помочь Ханю. Сейчас он беззащитен, и без тебя он не выживет. «Выживет» — это слово отрезвило меня как ведро ледяной воды. — Ты слышишь меня, Лань? — продолжал мой брат. — Ты должен помочь Ханю. Ты должен его защитить! Как брата! Ради меня, ради отца, ради... — он запнулся. — Пожалуйста, Лань, если мы тебе не безразличны, если хоть чуть-чуть в душе ты любишь нас... Помоги нам. Помоги... Ты ведь тоже один из нас. Даже если наполовину, ты — часть нас! Ты услышал меня, Лань? — Услышал... — робко, сглатывая трусливые слёзы, ответил я. — Только для чего вам мечи? — Что? — Для чего вам мечи, Цзянь? С кем вы будете драться? Кого вы будете убивать этими мечами? Взгляд брата снова сменился с твёрдого и серьёзного на переживающий и уставший. Он аккуратно вздохнул. — Ты думаешь, что я пойду сражаться с людьми, да, Лань? Ты услышал слово «революция» и посчитал, что меч мне нужен для того, чтобы рубить головы непослушных людей? Нет, Лань, это не так. Наша борьба ведётся далеко не с людьми... — А с кем тогда? — я остро ощутил те самые границы дозволенной информации. — С кем у нас ведётся борьба? Для чего мы вообще существуем? Для чего мы носим эти мечи? Что происходит с теми, кто... кто исчезает? Кто мы для людей на самом деле? Мне кто-нибудь ответит на вопросы в конце концов? — Прекрати вести себя как капризный ребёнок. Нам пора расставаться. Цзянь крепко обнял меня, прижав к своей груди. И впервые я почувствовал, что он действительно мой старший брат. Я ответил ему тем же. И, кажется, готов был расплакаться в любой момент. — Лань, так ты приглядишь за Ханем? — продолжая держать меня в объятиях, спросил Цзянь. — Пригляжу... Обязательно пригляжу. — Вот и хорошо. Мы расцепились, и я увидел его стеклянные глаза. Почему-то запомнить их было для меня очень важным на тот момент. В них отражалось всё: и надвигающаяся буря, и упавшее тело Ханя, и холодные мрачные скалы, и, конечно же, в них отражался я — такой маленький и такой жалкий. — Идите. — спокойно приказал он. Я послушался, медленно двинувшись в сторону Ханя. Тот отключился на несколько минут, но когда я стал поднимать его, он проснулся, взглянув на меня грустным взглядом, но ничего не сказал. Его ноги плелись, словно они были наполовину парализованы, оттого путь в гору показался мне невыполнимой задачей, но Цзянь был прав: оставаться под бурей было гиблым делом. Где-то уже рядом сверкнула молния. Мы поднялись на несколько метров, и когда я повернулся, чтобы посмотреть, оставался ли на своём месте Цзянь, то его уже там не было. Я хмыкнул про себя и продолжил путь, придерживая Ханя руками. Так и начались мои неспокойные дни. Пещера оказалась каменной. Холодной и непригодной для человеческой жизни. И это меня пугало. Ведь я так до конца и не понимал, что творится с Ханем. Дождь шёл беспрерывно. Грозовые тучи покрыли небо капитально, и оттого в пещере было холодно как зимой, так ещё и ветер пробирался внутрь, обдавая кожу холодом. «В образе человека мне здесь делать было бы нечего», — думал я, оттирая свою одежду от грязи. «Хань словно действительно болен. Нужно ли ему тепло для выживания? Выживание...» — это слово наводило на меня горы ностальгии по тем временам, когда я был ещё человеком. Наверное, поэтому оно вызывает у меня такую реакцию. Я знаю, каково это. Это одновременно меня пугает и удивляет, что я снова произношу его в действительности. К тому же по отношению к богу. Я повернулся и разглядел у самого входа своего брата. «Разжечь костёр сейчас всё равно не из чего», — подумал я, глядя на улицу. — «Любой хворост будет мокрым. Да и Хань, кажется, совсем не чувствует холода. Наверное, это хороший признак — значит, что он всё ещё бог.» Упёртый Шоу отказывался скрыться поглубже в пещеру. Говорить он ничего не говорил, но когда я его тянул за костлявую руку, чтобы он пересел ко мне, тот мотал головой и всячески старался выдернуть свою конечность. В такие моменты он казался мне безумцем. — Хань Шоу, ты понимаешь, что нельзя сидеть под этим ливнем?! Немедленно пересядь подальше! — кричал я, видя его безумные глаза. Но тот молча сжимался, обвив колени своими руками, и глядел на улицу, цепляясь своими глазами за каждую травинку и крупинку, упавшую с неба. Тогда я грубо ругался себе под нос и, сжав кулаки, сам отсаживался подальше, оставляя его около выхода. На самом деле я представлял, что творилось в его душе: страх исчезновения. Хань боялся исчезнуть, поэтому каждая травинка и капелька казались ему желанной и любимой. Я его понимал, но боялся как-либо проявить помощь. А точнее, не знал как, поэтому оставлял его наедине с самим собой. Иногда ходил проверять, спит ли он и не понадобилось ли ему чего. Но почти каждый раз находил его спящим. За эти три дня Хань заметно поседел, а ещё ужаснее — похудел. Теперь он действительно выглядел словно скелет, обтянутый кожей. Это было жутко, но я старался всячески показать брату, что забочусь о нём. Хотя и не мог упрятать своё отвращение от его внешнего вида. И этим я был противен сам себе. Однажды я застал брата в сознании и тогда увидел, что вслед за волосами и кожей отправились и глаза. Раньше они были ярко-зелёные. Настолько насыщенные цвета играли в оке этого никогда не устающего и трудолюбивого парня! Мне казалось, что вся зелень земли была отражена в глазах этого бога! А теперь только два серых оттенка заполняли зрячий орган. Мне стало грустно, словно глаза потускнели не у него, а у меня. Я грустно вздохнул и вернулся в свой дальний угол, не найдя, что сказать Ханю. «От чего всё это?» — роились мысли в голове, когда я оставался один. — «Цзянь спросил у Ханя, что произошло. Тот для чего-то рассказал про революцию в империи. Зачем? Неужели революция и есть причина того, что происходит? Но ведь это бред. Я сам видел революцию! Своими глазами! И ничего подобного там не происходило.» Я действительно наблюдал за революцией и даже невзначай участвовал в ней. В одном провинциальном городке на год неурожая местная власть запросила у населения ежегодный оброк. Но вследствие неурожая людям было нечего отдавать. Продуктов не хватало, из-за этого бедные семьи стали погибать от недоедания; из-за отсутствия выручки с продаваемых продуктов в городе и в деревнях наступил дефицит дезинфицирующих средств и медикаментов. Стала распространяться страшная болезнь, которая в своё время унесла много народу. Из-за дефицита работников обычные ремёсла стали также загибаться, и встал вопрос о том, что на следующий год будет некому работать на полях. А тут ещё и местная власть со своим оброком. И ведь ни для кого не секрет, что эти люди далеко не голодали. Они в свою очередь находились на попечении императорского дворца, а значит, проблемы в регионе их никак не касались. У них была одна цель: собрать оброк и расплатиться им с правительством, оставаясь на старом месте. Но как бы не так. Граждане отказались отдавать последние крошки и коллективно отправились писать прошение во дворец, но местная власть не дала им этого сделать, боясь своего отстранения. Тогда и началась революция. Люди стали массово собираться на митинги, но стража быстро всех разгоняла, к тому же бушующая болезнь после таких коллективных собраний была просто неумолима. Тогда народ понял, что действовать массово — себе же во вред, и они решили перейти на партизанскую войну. К местным чиновникам отправляли заражённых девушек, и те быстро умирали из-за болезни. Однажды, собрав группу спортивных и отважных молодцов, граждане задумали брать здание администрации силой под покровом ночи. Но чтобы это сделать, им нужно было узнать, как устроено здание и кем оно охраняется. В те времена я как раз-таки блуждал в том регионе, с любопытством наблюдая происходящее. И как так сошлось, что именно в ту ночь, когда я был чертовски пьян, в таверну завернула эта группа? — Вэй, нам две бутылки. — выкрикнул кто-то из толпы вошедших в заведение. Компания шумно уселась за самый большой стол, и бармен, стоящий за стойкой, поспешил их обслужить. Я, допивая уже пятый сосуд вина, пригрел свои любопытные и пьяные уши к этому столу. Наверное, меня смутило столь огромное и целеустремлённое сообщество. Не прошло и секунды, как мужчины тут же стали курить и бурно что-то обсуждать, развернув на своём столе большой лист. — Вход здания развёрнут к востоку от города. — заговорил кто-то, шурша карандашом по листу. — Тц, нет же... Вход развёрнут к югу. — вмешался второй. — Позвольте, я там бываю часто, и сегодня я специально уделил час на изучение здания снаружи. Не сомневайтесь, вход развёрнут к востоку! — Какая к чёрту разница? Это основной вход. Мы же не будем дураками и не полезем на рожон через основные двери? — Нам нужно знать об этом здании всё, если хотим, чтобы наша... — в этот момент говорящий прервался, проверяя по сторонам, не слышит ли кто из посторонних их диалог. К моему благу, я шатался на стуле уже основательно, поэтому не вызвал у них подозрения. — чтобы наша операция прошла успешно. — закончил он. — Хорошо. — вздохнул третий. — Отмечайте на восток. — Восток... — Кто-нибудь ещё что-то знает? — Ли ходила вчера в администрацию. Я попросил отнести её как бы жалобу, но на самом деле отправил её с целью заблудиться в коридорах и осмотреть здание изнутри. Насколько я понял, она видела как минимум два выхода: один находился на кухне — первый этаж, а второй через кабинет чиновника... Эх... кажется, я забыл его имя. — Не суть. Какой этаж? — Второй. Лестница на задний двор выходит. — Отлично. — А сегодня охранять будут... два паренька... молодых совсем... Сюй и... Хуан, кажется... родом из Мань-эня. — Откуда информация? — Так это ж... разведка... — Что за разведка? Отвечай! — Дочка моя... С одним из этих душегубцев связалась... она-то и узнала, что сегодня они на дежурстве. — Дочка болеет? — Не-е-ет, дай бог, не болеет. — Плохо. Может быть, они бы сегодня нам не мешали. — А что? Кто из компании Бай Чи уехал из города? — Да вроде бы никто, кажется. Чего им ехать? В столицу — смысла нет без оброка возвращаться, а в соседние регионы? Так туда тоже без надобности. — Значит, все здесь будут? — Не. Ты ж головой подумай. Кто к девке, кто напиться, кто... и знать нам не стоит, для чего он уйдёт. — Тогда кто там будет? — Жирдяи одни, да слуги какие. Слуг жалко трогать, всё-таки они местные... — Ничего! Раз работают на этих тунеядцев, значит, получат своё лезвие. И тут что-то побудило меня присоединиться к этой компании. Что-то такое сильное и неописуемое. Я, шатаясь, подкрался к ним, упав небрежно на свободный стул. Уставился на группу мужчин и, завладев их вниманием, стал говорить: — Что? Изучаете здание администрации, господа? Все переглянулись меж собой, не отвечая на мой вопрос. — А тебе чего? — резко отозвался один из группы. — Иди-ка отсюда, пьянь, пока мы тебя не вышвырнули. Признавайся, уши грел, чтобы вот так подойти и скомпрометировать на бабло? Иди отсюда! Ни монеты не получишь. — Ну зачем так грубо? — миловидно улыбнулся я. — Может быть, я смогу вам чем-то помочь. — Себе помоги, пьянь. — ответил мне тот же парень. — Чем вы можете нам помочь? — прервав того, поинтересовался другой. — Я знаю здание администрации лучше, чем нынешние его хозяева. И могу вам рассказать о таких ходах, что аж мурашки по коже пойдут. — Подсядете? — вежливо предложили мне. И мой развязанный язык изложил революционерам всю необходимую информацию. Только вот... я и не подозревал, что именно запланировали эти парни. Я думал, что их шутки про лезвие были всего лишь шутками, а оказалось, что чистый факт. Я рассказал им, что столетие назад, когда велась война с соседним государством, нынешнее здание администрации тогда было больницей. И что на случай эвакуации под больницей был проложен коридор, выводящий за территорию города. Пускай и был этот коридор длинным, зато настолько хорошо спрятанным, что никто бы и не догадался, куда убежали больные и раненые. Меня взяли с собой, хотя дороги, как мы шли, я не помнил. Мог только предполагать, что по пути моя пьяная туша только мешала им, однако мои знания о здании для них были бесценны. Очнулся я уже в свинарнике. Меня разбудила ледяная вода, вылитая на меня Цзянем, который прибыл в город. «Что же ты, идиотина, натворил?» — спросил меня брат, утянув за ухо. — «Столько людей из-за тебя полегло! Сколько разрушенных семей ты создал?» Тогда Цзянь хорошенько так меня вздёрнул, вырвав все мои волосы с глиняной основой. Цзянь... Эх, где же ты сейчас? Оказалось, что революционеры устроили разгром и массовые убийства в здании администрации. Но как бы ужасны их расправы ни были, своего они всё же добились. Чиновники, которые в ту ночь не были в общежитии, поспешили бежать из города, боясь расправы, а сами революционеры стали писать доклад императору. Через неделю в регион пожаловала армия, привезя гуманитарную помощь под соглашением выплатить оброк чуть позже. Прошла перепись населения, провели выборы на пост местной власти и похоронили убитых. Всё стало расцветать по-новому. Тут я отвлёкся, заслышав резкий кашель Ханя, и поспешил на подмогу. Спустя несколько дней дождь остановился, и я смог выйти наружу, чтобы раздобыть воды. В километре от пещеры я нашёл родник, но как назло, у меня не было ничего, во что можно было бы набрать воды. Тогда мне пришлось срочно лепить из подручной глины сосуд. Это заняло у меня много времени, ведь сосуд должен был получиться большим и плотным. Справившись с задачей, я обжёг сосуд с помощью божественного обряда, наполнил водой и отправился к пещере. Впервые за все дни я дал Ханю попить, но и это было сделано не без труда. Шоу постоянно вертел головой и отказывался принимать влагу, но я всё-таки напоил его, и тот, видимо почувствовав улучшение, больше не сопротивлялся принимать от меня воду. Когда земля подсохла, я отправился в ближайший лес за древесиной, чтобы больше не мёрзнуть по ночам в своём получеловеческом теле. С наступлением сумерек в нашей пещере горел огонёк. Я разогрел воды и дал попить Ханю. Тот безучастно принял подношение и молча уставился на горящий костёр. Уходить в дальний угол мне больше не хотелось. Ветер сменил направление и больше не прокрадывался в наше жилище, дождь больше не шёл, и у входа собралось много всякой твари: от мелких ящерок до светлячков. У костра было тепло, поэтому я решил составить компанию своему брату, устроившись напротив. Каменные скалы обнажённо стояли, глядя на далёкие зелёные земли. Ночная мгла опустилась всей грудью на нас, и мир наполнился различными шорохами и далёкими звуками. Где-то провыл волк, тонкая струйка воздуха просачивалась сквозь щель скалы и преобразовывалась в тревожную музыку. Ночь всё-таки страшна своей загадочной тайной, и мою тревожность безоговорочно подкармливал внешний вид Ханя. — Лань... — тихо послышался мне голос брата. Я взглянул на него, но его тусклые глаза по-прежнему смотрели на костёр, а тонкие бледные губы, кажется, не могли пошевелиться физически. — Лань... — услышал я во второй раз. — Что такое, Хань? — спокойно спросил я. — Расскажи мне что-нибудь... пожалуйста... Я подровнялся. Что я могу такого ему рассказать? Он, наверное, хотел отвлечься от тяжёлых мыслей, но что я мог ему предложить? Рассказать про Мари? Нет, это слишком жестоко по отношению к его состоянию. Спросить его про революцию? К чему эта пытка? Я стыдливо опустил взгляд в пол. «Впервые за всё время брат попросил сделать для него что-то, а я молчу как немой», — подумалось мне. Хань... Хань Шоу — бог трудолюбия и упорства. Я помнил этого бога только по статной крепкой осанке и широкой шее. Он не был большим или высоким, как, например, Цзянь. Я помню, он был сильным и жизнерадостным. В его щеках играл румянец, а из всей семьи он был самым смуглым, так как проводил больше всего времени на поле. — Хань... Помнишь, вы как-то рассказывали мне, что вы с братьями играли в детстве в одну игру... Как же она называлась... — решил начать я, перебирая в своей голове старые названия детских игр. — Игра?... Не помню... Лань, расскажи мне лучше о людях. — внезапно попросил Хань. — Про людей? Разве тебе это нужно в твоём-то положении? Мне кажется, тебе нужно что-то более... — Расскажи про людей. — спокойно повторил брат. Я незаметно вздохнул, обдумывая, что сказать: — Люди... Мне казалось, ты много про них знаешь. Сам проводишь время с ними, помогая им на полях. А я? Что я могу тебе рассказать? Мальчик Чэнь прожил свою жизнь. Девочка Линь прожила свою жизнь. Все они рано или поздно проживали свою жизнь, и мне кажется, тебе не стоит про это рассказывать. — Расскажи мне именно про это. Про то, как они прожили свою жизнь. Про мальчика Чэня и про девочку Линь. Расскажи, прошу тебя. Я не мог отказать Ханю в этой просьбе. Стал рассказывать различные истории про своих друзей, которых сопровождал по жизни. Рассказывал про их первую мечту, про наши с ними игры, рассказывал, как мальчика Чэня били родители за непослушание, рассказывал, как девочку Линь таскали за волосы из-за лени, и про то, как я успокаивал их, сажая к себе на колени. Рассказывал про первую их любовь, про первых друзей, про их первый поцелуй, про первую работу, про свадьбу, про их детей, про внуков и про скоропостижную смерть. — У Чэня могила в очень красивом месте поставлена. Там цветёт люсу, а в нескольких шагах склон прямо к морю выводит. У Линь не так. Она на самом обычном кладбище похоронена. Жалко, девушка была той ещё сказочной красоты. — заканчивал свой рассказ я. В этот момент на моём лице царила грустная улыбка. Перед глазами проносились детские лица всех моих друзей, и вот мне показалось, что я снова расплачусь. — Лань, а умирать страшно? — задал мне вопрос Хань после длительного молчания. Я поднял на него взгляд, избавившись от грустных воспоминаний. Костёр слабо потрескивал, а языки пламени хорошо освещали божественное тело, сидевшее напротив. «Слышать вопрос о смерти от не умирающего божества — вот что действительно страшно», — подумал я. — Тебе незачем это знать. На минуту в пещере вновь воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь треском брёвен. — Умирать страшно? — настырно, но по-прежнему без эмоций спросил Хань. — Страшно. — отвернувшись, ответил я. — Люди бояться умирать? — Боятся, но знают, что с этим ничего нельзя поделать. Поэтому смиряются. А те кто нет, те причисляют себя к богам, а потом всё равно умирают. — Но боги тоже умирают... Хань сказал это с такой детской наивностью и печалью, что мне захотелось взять его, посадить к себе на колени и успокоить, как тех детей. Однако я не мог себе этого позволить. «Дурачок...» — без злобы подумал я, поглядывая краем глаза на маленькое тело. — «Совсем, видимо, болезнь одолела... Боги и умирают. Хах.» Я не нашёл, что ему ответить. Просто свернулся калачиком около костра, отдаваясь сказочным сновидениям. На следующий день началась моя старая рутина: с восходом солнца, пока Хань мертвецки спал, я отправлялся к роднику, чтобы набрать на день воды, после чего отправлялся в лес за дровами. Подойдя к расколу в скале, откуда стремительно хлестала струя воды, я осторожно подставлял сосуд, чтобы наполнить его. Вода набиралась довольно быстро, и самое важное — это было достать тяжёлый кувшин, чтобы его не уронить и не разбить, а сделать это можно было запросто, так как камни возле родника были скользкими. Но на этот раз я справился и, поставив сосуд рядом с собой, выдохнул с облегчением. Раннее утро было чрезмерно радо своему явлению миру: яркое солнце тихими шажками пробиралось к середине неба, далёкие зелёные рощи медленно подтягивались после сна, шумел родник, и скромная одинокая птица, поселившаяся на одном редком дереве на верхушке горы, будоражила меня своим чириканьем. «Этот мир хорош», — мелькнула мысль, после чего я молча подхватил кувшин и аккуратным шагом отправился вниз по склону. Под ногами иногда хрустели камешки. Я старался смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться об какой-то стоящий валун. Нести большой кувшин было тяжело, однако, углубляясь в свой мысленный диалог, любой труд заходил за занавес и дело выполнялось само собой. Сон окончательно прошёл, и я стал вспоминать наши вечерние посиделки с Ханем: «Расскажи о людях», «Ведь и боги умирают» — всё это теперь казалось мне странным. Пускай Хань и относится к людям доброжелательно, я не мог понять, почему в столь тяжёлую минуту он просил меня рассказать именно про них. Люди — интересные существа, но до безумия тяжёлые, — думал я, вспоминая свою жизнь. «Как это странно... Я стал вспоминать свои скучные и однотипные будни, когда я был человеком... Ещё и ноги стали ныть. Неужели я очеловечиваюсь?» — без улыбки предположил я, зная, что это всего лишь мои фантазии. «Глина, видимо, совсем перестаёт держаться. Чёрт бы её побрал! В ближайшее время я вряд ли смогу добраться до сада Линлунь. Придётся терпеть дальше.» В последнее время я действительно чувствовал себя не в лучшей форме, но опускать руки было нельзя. Я подходил уже к пещере, как вновь стал размышлять о Хане: «Люди — тяжёлые существа... Это действительно так. Но всё же почему Хань так зацепился за них? Неужели он думает, что подобно людям он может умереть?» — на этот раз я даже не усмехнулся. — «Хань... Бог упорства... Он думает о смерти. Нет! Он думает об уходе. Хань... Его душа тоскует. Именно этот эффект предшествует божественному уходу или даже... исчезновению!» — вот эта мысль меня уже напугала. Я ускорил шаг. Влетев в пещеру, я упал на колени Ханя, вцепившись руками в его лохмотья: — Хань! Ты... Ты думаешь о смерти, верно? — я на секунду поднял голову, чтобы увидеть, спит ли Хань. Он не спал. Он смотрел на меня своими мёртвыми глазами, видимо поняв, что за разговор сейчас пойдёт. Только вот я ещё не знал, что это будет за беседа. — Хань! Ты не умрёшь. Слышишь? Боги не умирают! — Умирают. — хладнокровно отрезал мой брат. — Нет, не умирают! Тебе кажется. Это сравнимо с человеческим обветшанием, но это не смерть! — Да, это больше, чем человеческая смерть. Меня передёрнуло. Голос Ханя был чёткий. Трезвый и острый своей сутью как стекло. Я боялся, что он шутит. Что издевается надо мной. Я вдруг понял... понял, что эта семья мне очень важна. Я все эти дни ухаживал за Ханем не из-за шока. И тогда на скале я хотел броситься в битву вместе с Цзянем не потому что был смел, а потому что боялся потерять брата. Отец... Да! Тогда на собрании я был прав. Мне дорога эта семья. Мне дороги эти боги. Это обветшание. Я не знал, что это. Я знал, что боги не умирают, но сейчас, глядя на Ханя, понимая, что где-то то же самое уже происходит и с остальными членами семьи... Я вдруг усомнился. И ведь божественный уход — это не просто так. Это же тоже не обычный полёт. Куда уходят боги? Почему Хань так слаб? Я опустил свою голову на колени бога. Мне стало больно. Только от чего — я не знал. — Хань... Ты не можешь умереть. Ты не можешь просто так оставить меня! Я боюсь. Я жалкий трус. Я бездельник. Я ничтожество. Я... Я раб своих слабостей. За все эти годы я так и не научился быть полубогом. Так и передай моему отцу. Я признаю свою ничтожность. — моя рука ещё сильнее сжала ткань. — Сам ведь посуди: какой из человека бог? К чему вы меня привели? Анфорис был прав. Я жалок. Я человек, и я жалок. Тут я почувствовал, как на мою голову опустилась тонкая, лёгкая, словно пушинка, рука Ханя. Я встрепенулся: — Ты не жалок, Лань. — сказал тихо, еле шевеля губами бог. — Ты не жалок. — Тогда почему я боюсь потерять вас? Почему я не такой, как вы, и не такой, как люди? Отчего вы меня сделали полубогом и обрекли на одиночество моим видом? — Не мы тебя сделали полубогом. Ты сам им стал. — Каким образом? Родился у смертной девы от бога? — Боюсь, что ты не до конца понимаешь своё происхождение, Лань. — Конечно, я не понимаю! — завопил отчаянно я. — Я ничего не понимаю! Оттого мне и страшно. Хань... — я вгляделся в глаза брата. — Ты бог! Ты бог упорства и трудолюбия. Я верю в тебя! Слышишь? Я верю в тебя! Ты справишься с болезнью. Я верю, что ты спасёшься. — Ты действительно веришь в меня? — мне показалось, что при этих словах седина Ханя зашевелилась сама по себе, а в глазах заиграл живой огонёк. — Я верю в тебя. — твёрдо произнёс я, чувствуя, что что-то происходит внутри него. Бог отвёл от меня взгляд. Его рука в тот момент казалась мне самой нежной, что когда-либо дотрагивалась до меня. Что-то хорошее наполнило нас обоих. Что-то, что заставило бледное, иссохшее лицо Ханя покраснеть. — Спасибо. — послышался голос брата. — Спасибо, что веришь в бога упорства и трудолюбия. И как бог, я хочу кое-что тебе сказать, Лань. Очень важное... и необходимое. — Говори скорее, я слушаю. — сильнее прижавшись, прошептал я. — Не сдавайся. — Что? — Не сдавайся. — К чему это? Я ничего не делаю, чтобы можно было не сдаваться. — Уверен, что ты до сих пор ничего не делаешь? — Пф, конечно. Я за все эти дни только воду тебе приносил да костёр разжигал. — Но ты всё равно не сдавайся. На лице Ханя впервые за всё время образовалась улыбка, а я встал в ступор. На мгновение мне показалось, что его тело приобрело старый вид смуглого, широкоплечего юноши, который дерзко смотрел на все трудности. — Не сдамся. — с неуверенной улыбкой произнёс я. — Вот и отлично. Сказав это, Хань ловко поднялся на ноги. Сам. Он отряхнул своё одеяние и повернулся ко мне, протягивая руку: — Тогда пошли вместе за дровами. Я не поверил своим глазам, но, ошеломлённый и слегка встревоженный, я всё-таки поднялся, взявшись за руку брата. — Как ты себя чувствуешь? — Отлично. Благодаря тебе, отлично... Скоро всё закончится. Поверь мне, Лань. Хань расплылся в своей лучезарной улыбке, заставив зажмуриться свои зелёные глаза. — Всё скоро закончится. — повторил он, прежде чем мы отправились в путь. «Всё скоро закончится» — эхом раздавались слова моего брата. Всё. Скоро. Закончится. Он был прав. Всё закончилось. И это случилось настолько «скоро», что даже моя божественная секунда не могла описать это мгновение. В один день Ханя не стало. Он обратился воспоминанием. Он обратился образом того старика с зажмуренными зелёными глазами и весёлой улыбкой. Его последняя улыбка теперь играла безумную роль в моём сознании. Размывающийся образ лица плавно тёк как водянистые краски с холста. Горы Чаншань вновь накрыла буря. Уже четвёртый день на улице лил дождь столбом. Где-то около выхода на скале собиралась вода и стекала быстрой каплей на камень. Иногда я отвлекался от мыслей, чтобы посчитать по звуку, сколько капель падает, но почти каждый раз выбивался из ритма и забывал. «И почему только Хань оставил меня? Я же просил его...» — осторожно вздыхая, думал я. «Взял и покинул. Хотя, может, и к лучшему. Воду я всё равно с такими ногами не принесу. И руки стали отслаиваться.» В эти моменты я даже не пытался вновь осмотреть свои конечности. Даже мотать головой стало тяжело. Обычно я находился в сидячем положении, в углу пещеры, облокотившись горячей головой об выступающий камень. Было холодно и неприятно, но другого варианта не было. «А ведь это, наверное, шутка. Подстроили, чтобы поиздеваться надо мной. А может, они хотели от меня избавиться? Чтобы я полюбил их, понял, насколько сильно ценю, а потом обдать меня потерями и оставить в таком состоянии здесь. В этой отвратительной пещере. Наверняка они... сейчас сидят на небесах и пьют все вместе чай. Да, именно так. Ничего. Когда буря затихнет, я вернусь на небо. От меня так просто не избавиться. Но чёрт... Как же хочется есть.» Я сжимался в углу и закрывал глаза под бит капли. Кап-кап-кап-кап-кап-кап — неумолкающий марш тропической воды. И циклон этот ещё долго вертел тучами в месте, где была моя пещера. Шли дни, шли ночи. Ничего, кроме звуков дождя и грома, не заполняли пустующую каменную комнату. Но ливень всё-таки прошёл. Раннее утро встретило меня смуглым, неуверенным солнцем, которое только-только выглядывало из серой дымки. Вдалеке ещё раздавался редкий гром, и запах сырости заполнил всю местность. «Пора уходить», — сказал голос. — «Пора.» Трясясь, я выполз из пещеры и глянул на солнце: то даже своим смуглым светом умудрилось обжечь мои слипшиеся глаза. «Встать бы», — подумал я и аккуратно выдвинул вперёд ноги, пытаясь на них опереться. Колени предательски хрустнули, и спина согнулась. «Вот же невезение.» Я на секунду обернулся, оглядывая пещеру: померещился сидящий около входа Хань. Я хорошенько потряс головой, пытаясь разбудить себя от дрёмы: «Присматривать больше не за кем. Я выполнил свой долг, поэтому могу покинуть эту пещеру». И, согнувшись, подобрав по пути хлипкую, поломанную палку, я отправился в путь. Куда я шёл? Если честно, то я и сам не знал, но подсознательно мои ноги привели меня к реке, которая по всей видимости образовывалась из того родника с вершины. Я отбросил палку и побежал к воде, захватывая ладошками, жадно пил, вылизывая каждую каплю. Пил и пил. Вода была ледяная, но настолько освежающая, что я не мог сдержать себя хотя бы секунду. Меня остановила только тяжесть в животе и отрывистое дыхание. Я упал на том же самом месте, стараясь отдышаться: «Как же хочется ещё пить...» — думал я. — «Как хочется есть... Корку хлеба, свиную ножку, курочку, хоть что-нибудь... Как же хочется спать... Как болит спина. Ноги! Боже мой, как мне болят ноги.» Я развернулся на живот, потянувшись к воде, и на мгновение замер. В воде отражался какой-то сухой и страшный парень: тёмные редкие волосы, которые повисли как мокрые нитки, длинная шея из двух косточек, повисшие на плечах засаленное ханьфу, огромные тёмные глаза, которые, казалось, выпадут из глазниц. Я ощупал своё лицо, чтобы убедиться, что этот полусумасшедший на самом деле не я, но каково было моё удивление, когда незнакомец в отражении также стал щупать себя пальцами. «Это... это я?» — недоумевая, ощупывал я впадины на лице. — «Я... я...» Тут я немедленно вскочил, быстро дыша. Какой ужас! Какой ужас! Что со мной творилось? Мне стало страшно. Я стал ощупывать остальное своё тело: ноги ничем не отличались от той поднятой с дороги палки, руки можно было обхватить двумя пальцами, а рёбра выступили вперёд словно лезвия катаны. «Надо немедленно рассеять человеческий образ!» — при этих мыслях я навострил своё лицо вверх и попытался всей своей духовной силой подняться из тяжёлой плоти, но вместо облегчающего парения моё тонкое тело обдалось о стремительные волны реки, уходя на дно. Дыхание прервалось, сознание ушло, а моим телом навсегда завладела водяная владычица.