Второй шанс

Сегодня Хаск был в толпе. Он втиснулся между потными телами, сжимая в руке стакан с виски, который почти не пил. Острые локти тыкались ему в бока. Его взгляд был прикован к пустой сцене. Он ждал. Ждал выхода своей королевы. Клуб «Горький Апельсин» в этот вечер напоминал раскаленную печь, в которую набились тела. Воздух был настолько густым от сигаретного дыма, пота и духов, что его можно было резать ножом. Но Хаск ничего не замечал. Он слышал только собственное сердце — глупое, старое, давно забывшее, как биться ровно. Освещение приглушили до багрового сумрака. На сцену вышел Энтони. Он был само совершенство в этом дымном аду. Белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, бледная кожа, темные волосы, уложенные назад, и эти глаза — глаза человека, который видел слишком много, чтобы верить в сказки, но достаточно мало, чтобы продолжать их рассказывать. Он подошел к старому микрофону, взялся за его стойку длинными пальцами и на секунду закрыл глаза. В зале воцарилась та особенная тишина, которая бывает только перед тем, как разобьется первая нота. Хаск замер. Стакан в его руке перестал существовать. Энтони открыл рот, и из его горла полился не голос — текучая смола, бархат и пепел. Это был блюз, который не столько пели, сколько выдыхали. Вступление было медленным, тягучим, как патока. Пальцы Энтони едва касались микрофона, когда он начал: Город спит, но я не сплю, Считаю швы на потолке. Твой образ в пепле догорает, Как сигарета в моей руке. (Музыка набирает обороты, вступает грустный саксофон) Ты сказала: «Будет вечность», А оставила лишь дым. Я искал в тебе спасенье — А нашёл лишь крайний срок. Блюз играет в подворотне, Заливает мне виски, Но горчит не от привкуса, А от мысли, что далёк… Зал покачивался. Кто-то плакал в углу. Кто-то наливал себе двойную порцию. А Хаск… Хаск не мог оторвать взгляда. Энтони пел не для толпы. Он пел для него. Каждое слово, каждый изгиб мелодии был тонкой иглой, которая входила прямо под ребра Хаску. Демон-кот видел, как капельки пота выступают на виске певца, как пульсирует жилка на его шее, когда он брал особенно высокую, надрывную ноту. Энтони откинул голову, и голос его стал жестче, почти злым: (С нарастающей страстью) И если ад — это место без тебя, То я давно уже там, детка. Я топлю свои ключи, Я сжигаю свои сны, Лишь бы слышать, как ты дышишь Сквозь мой блюз на моей струне. Он резко выдохнул, и музыка стихла до шепота. Завершающий куплет прозвучал почти интимно, словно он шептал его в самое ухо Хаску, который стоял в тридцати футах от сцены, но чувствовал каждое колебание воздуха. (Тихо, с болью) Не проси меня остаться, Я уже ушел давно. Но когда погаснут свечи И закончится вино — Знай: мой самый страшный блюз Это блюз о нас двоих, Где мы оба — просто призраки В декорациях чужих... Последняя нота повисла в воздухе, дрожа, как струна, которую перерезали. Тишина длилась секунду, а затем зал взорвался криками и аплодисментами. Энтони открыл глаза. Он был бледен, как полотно, и тяжело дышал. Он сделал короткий поклон, а затем его взгляд метнулся в темноту зала — прямо на Хаска. Он улыбнулся. Не сцене. Не публике. А ему. Той особенной, влюблённой, улыбкой, которая предназначалась только одному демону в этом зале. Хаск медленно поднес стакан к губам, сделал глоток и почувствовал, как виски обжигает горло, но не может согреть то, что разливалось у него в груди. Энтони был не просто красивым — он был опасным. Он пел так, будто отдирал кожу от собственной души и клал ее к ногам зрителя. — Твою ж мать, — выдохнул Хаск одними губами, и в его голосе не было злости. Только благоговейный ужас. Энтони спрыгнул со сцены, протискиваясь сквозь похотливые взгляды и тянущиеся руки. Он не смотрел ни на кого, кроме Хаска. Подошел вплотную, обдавая его запахом виски, пота и дождя, и остановился так близко, что между ними не осталось места для воздуха. — Ну как? — спросил он хрипло, голосом, сорванным после песни. — Я видел, ты смотрел. Хаск усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Он наклонился ближе, сократив последние сантиметры. — Я бы сказал, что это было слишком пронзительно для дешевого клуба, — прошептал он, глядя в глаза Энтони. — И что ты просто выпотрошил эту песню до самого дна. Он замолчал, провел когтистым пальцем по плечу Энтони, едва касаясь, и добавил тише, почти неслышно: — Но я не скажу этого. Потому что это была ложь. Ты… ты был чертовски великолепен. В глазах Энтони мелькнула искра — восхищения. И на долю секунды Хаск позволил себе забыть, что они в центре зала и поцеловал свою любовь. Он всегда любовался. Своей королевой. И не мог с этим ничего поделать потому что по-настоящему любит.