Студенты по обмену

Март перевалил за середину. Снег сошёл даже в самых тенистых углах двора, и на склонах вокруг Хогвартса проклюнулась первая робкая зелень. Отряд Тернор втянулся в жизнь замка, как заноза, которая когда-то причиняла боль, а теперь стала почти незаметной — но всё ещё здесь, всё ещё часть тела. Кира больше не просыпалась в холодном поту каждую ночь. Только через раз. Порко шутил так часто, что даже Снейп однажды не выдержал и бросил: «Если вы потратите хоть половину этой энергии на зелья, сержант, может быть, ваш котёл перестанет взрываться». Порко воспринял это как разрешение шутить дальше. Илья начал разговаривать. Не много — короткими фразами, — но теперь он иногда сам обращался к Люпину с вопросами о книгах. Марк перестал проверять окна каждые полчаса. Только раз в час. А Кира… Кира смеялась. Впервые Люпин услышал это месяц назад — короткий, сухой смешок, которым она отреагировала на очередную дурацкую шутку Порко. А теперь она смеялась почти как обычный человек — тихо, сдержанно, но смеялась. И это было самым большим чудом из всех, что Люпин видел в Хогвартсе. Генерал Леви приехал без предупреждения. Ни письма, ни вызова к директору. Просто однажды утром, когда отряд заканчивал завтрак, двери Большого зала распахнулись, и он вошёл. Тяжёлый, массивный, в парадном мундире. За его спиной стояли двое — офицеры в такой же форме, с такими же холодными лицами. Кира поднялась мгновенно, за ней — Порко, Илья, Марк. Ложки звякнули о тарелки. Студенты за соседними столами притихли. — Товарищ генерал, — произнесла Кира, вытягиваясь по стойке смирно. Леви обвёл взглядом её, парней, Большой зал. Его глаза задержались на Кирином лице — на почти сошедшем синяке, на зажившей губе, на бинтах, которые теперь были чистыми и свежими. — Вольно, — бросил он. — Собирайтесь. Через час выезжаем. Кира замерла. — Товарищ генерал, программа обмена рассчитана на шесть месяцев. Мы пробыли только два. — Программа пересмотрена, — отрезал Леви. — Вы нужны на передовой. Ситуация изменилась. — Но… — начал Порко, и Леви посмотрел на него таким взглядом, что парень осёкся. — Сержант, вы хотите оспорить приказ? — Никак нет, товарищ генерал, — выдавил Порко. — Тогда собирайтесь. Час. Он развернулся и вышел, даже не взглянув на профессоров. Двое офицеров остались стоять у дверей. В Большом зале повисла тишина. Кира опустила глаза. Потом подняла — и Люпин увидел в них то, чего не видел уже давно. Страх. Старый, знакомый страх, от которого она почти избавилась за эти два месяца. — Отряд, строиться, — сказала она тихо. — В казарму. Сбор за полчаса. И вышла. Парни двинулись за ней. Люпин догнал Киру в коридоре. — Капитан, я пойду к Дамблдору. Мы можем оспорить это. Есть протоколы, соглашения… — Бесполезно, — ответила Кира, не останавливаясь. — Если он пересмотрел программу — это значит, что сверху дали добро. Никто не отменит приказ. — Но вы не готовы! Вы только начали восстанавливаться! Ваша рука… Кира резко остановилась и повернулась к нему. — Моя рука — не причина, чтобы отсиживаться здесь, когда там умирают наши! — в её голосе звякнул металл — тот самый, почти забытый. Она тут же осеклась, смягчилась. — Простите, профессор. Я не хотела кричать. Но вы должны понять. Я не могу отказаться. Это моя служба. Это мой долг. — Долг перед кем? — тихо спросил Люпин. — Перед Леви? Перед войной? Или перед собой? Кира долго смотрела на него. Потом сказала: — Перед ними. — Она кивнула в сторону восточной башни, где её отряд уже собирал вещи. — Я не могу их бросить. Если я откажусь — пошлют их одних. Без меня. А я… я не переживу, если с ними что-то случится. Люпин закрыл глаза. — Я понимаю, — сказал он. — Идите. Кира кивнула и пошла к лестнице. Люпин остался стоять в коридоре, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Через час отряд стоял во дворе Хогвартса. Вещей у них было немного — рюкзаки, форма, оружие, которое они привезли с собой. В гражданском они так и не ходили. Кира была в кителе с наспех пришитыми погонами — теми самыми, что лежали в снегу полтора месяца назад. Швы были кривыми, но держались. Профессора вышли попрощаться. МакГонагалл стояла с прямой спиной, но глаза её подозрительно блестели. Снейп, явившийся вопреки ожиданиям, молча кивнул Кире — и она кивнула в ответ. Флитвик всхлипывал и промокал глаза платочком. Даже Дамблдор спустился во двор, что случалось редко. — Мы будем ждать вас, — сказал он. — Программа обмена ещё не завершена. Ваши комнаты останутся за вами. Кира коротко кивнула. Люпин подошёл последним. — Капитан, — сказал он. — Профессор, — ответила она. Потом, помедлив, добавила: — Римус. — Я… — Люпин запнулся. Он хотел сказать многое. Что он гордится ими. Что он будет ждать. Что они должны вернуться — обязательно, во что бы то ни стало. Но вместо этого он сказал: — Берегите себя. Всех. Это приказ. Кира чуть улыбнулась — той самой новой улыбкой, которую он впервые увидел месяц назад. — Вы не мой командир. — Значит, это просьба. — Просьбы я выполняю, — сказала Кира. И протянула ему руку — здоровую, правую. Люпин пожал её. Потом пожал руки Порко, Илье, Марку. Порко стиснул его ладонь крепко, почти до хруста. — Спасибо за чай, профессор, — сказал он. — И за то, что слушали мои дурацкие шутки. — Они не дурацкие, — ответил Люпин. — Они ужасные. Но я буду по ним скучать. Порко усмехнулся. Илья молча кивнул — и это «молча» сказало больше, чем сотня слов. Марк просто сказал: «Увидимся». Леви, стоявший у портала, нетерпеливо постучал пальцем по запястью. — Время, капитан. Кира выпрямилась. Посмотрела на замок, на профессоров, на Люпина. Потом развернулась и пошла к порталу. Отряд двинулся за ней — ровным, чётким строем. Как в первый день. Только теперь в этом строе было что-то другое. Не холод и пустота. А решимость. Портал вспыхнул синим и закрылся за ними. Двор опустел. — Они вернутся? — спросила МакГонагалл. Дамблдор не ответил. Люпин стоял, глядя на то место, где только что были четыре фигуры. Его правая рука всё ещё помнила тепло их ладоней. «Конечно, вернутся, — сказал он себе. — Война — это не навсегда. Они сильные. Они выжили в плену. Выживут и сейчас». Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жили его собственные страхи — страх полнолуния, страх одиночества, страх потерять тех, кого он полюбил, — что-то сжалось в холодный, тугой комок. --- Две недели. Четырнадцать дней, которые Люпин отсчитывал, зачёркивая числа в календаре на столе. Четырнадцать тренировок в пять утра, на которые никто не вышел. Четырнадцать завтраков, на которых стол отряда пустовал. Четырнадцать ночей, когда он просыпался от каждого шороха, надеясь, что это шаги на крыше. Вестей не было. Он спрашивал Дамблдора. Тот качал головой. Спрашивал связистов в Министерстве. Те разводили руками: «Информация засекречена». Писал запросы — официальные, через школу, через кураторов программы обмена. Ответа не приходило. На десятый день Порко должен был бы зайти к нему в кабинет и сказать что-нибудь вроде: «Профессор, почему у вас чай холодный? Вы что, специально меня ждали?» И Люпин наливал бы ему новую кружку, и они сидели бы у камина, и Порко травил бы свои дурацкие шутки. На двенадцатый день Кира должна была бы прийти на дополнительное занятие по трансфигурации, и МакГонагалл ждала её, поставив на стол вторую чашку. На четырнадцатый день пришло письмо. Люпин был в своём кабинете, когда в дверь постучал Дамблдор. Это было необычно: директор редко покидал свою башню, предпочитая вызывать к себе. Но сегодня он пришёл сам. В руках у него был конверт. Чёрный, с сургучной печатью, на которой Люпин разглядел герб — двуглавый орёл и скрещённые жезлы. Российское военное командование. — Римус, — сказал Дамблдор. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Сядь, пожалуйста. Люпин не сел. Он взял конверт и открыл его. Внутри был один лист бумаги. Казённый бланк. Сухие строки. «Командование выражает соболезнования в связи с гибелью военнослужащих специального отряда под командованием капитана К. Тернор. 22 марта отряд выполнял боевое задание в районе… В результате столкновения с превосходящими силами противника… Проявили героизм и самопожертвование… Пали смертью храбрых… Посмертно представлены к наградам…» Люпин прочитал имена. Четыре имени. Кира Тернор. Порко. Илья. Марк. Он прочитал их дважды. Трижды. Пять раз. Буквы не менялись. Они были теми же. Четыре имени. Четыре мёртвых имени. — Римус, — снова сказал Дамблдор. — Я в порядке, — ответил Люпин. Он положил письмо на стол. Аккуратно, уголок к уголку. Потом подошёл к окну и стал смотреть на двор. Там, внизу, на том самом месте, где они тренировались каждое утро, где Кира упала на колени в снег и сорвала погоны, где Порко впервые назвал её дурой, где они все стояли и смеялись над его последней шуткой, — теперь было пусто. — Они должны были вернуться, — сказал Люпин. — Они должны были вернуться через четыре месяца. Комнаты ждут их. — Я знаю, — ответил Дамблдор. — Она только начала смеяться. Вы понимаете? Она только начала смеяться. Дамблдор молчал. Он положил руку Люпину на плечо, но тот не чувствовал прикосновения. — Оставьте меня, Альбус, — сказал он. — Пожалуйста. Директор вышел. Люпин остался один. Вечером он не пошёл на ужин. Сидел в кресле, смотрел на огонь и держал в руках кружку с холодным чаем. На столе перед ним лежали четыре папки с грифами «Секретно» — те самые, которые он изучал в первый день. Досье. Фотографии. Кира. Живая, дерзкая, улыбающаяся. Та, которую он так и не увидел по-настоящему. Только отблесками. Только проблесками. Порко. Ироничный, шумный, невыносимый. С его дурацкими шутками и сигаретами, которые он прятал в карман. Илья. Молчаливый, седой в двадцать лет. Который так и не рассказал ему, что видел там, в прошлом. Марк. Веснушчатый, настороженный, который перестал проверять окна, но не перестал защищать своих. Люпин закрыл папки одну за другой. «Они не вернутся», — подумал он. И только тогда, в тишине пустого кабинета, позволил себе заплакать. Он плакал недолго. Скупо. Беззвучно. Как плачут те, кто привык терять, но так и не научился. Потом он вытер лицо, поднялся и пошёл к восточной башне. Гостиная была пуста. Всё стояло на своих местах: учебники на полках, кровати заправлены, тренировочная форма сложена. На столе — недопитая кружка с чаем, которую Порко оставил в день отъезда. Люпин не трогал её. Он сел на диван и закрыл глаза. И услышал их голоса. — Ну что, капитан, гостеприимные они тут. Даже печенье на стол поставили. — Заткнись. Проверьте окна. — Уже. Выход на крышу. Через гобелен с единорогом. — Хорошо. Потом покурим. Он открыл глаза. В гостиной было тихо. Люпин встал, подошёл к окну, выглянул на крышу. Пусто. Никто не сидел на парапете. Никто не курил, глядя на звёзды. «Они были здесь, — подумал он. — Они были здесь, и они были настоящими. И они изменили меня. Я никогда не буду прежним». Он вышел из гостиной и плотно закрыл за собой дверь. Но не запер. На всякий случай. Потому что — чем чёрт не шутит? — может быть, где-то там, за гранью, капитан Кира Тернор всё ещё ведёт свой отряд. И когда-нибудь они вернутся. Не сюда. Так куда-нибудь ещё. Где нет войны. Где нет генералов. Где можно просто сидеть на крыше, курить и смотреть на звёзды. Люпин спустился в свой кабинет, налил себе чаю — на этот раз горячего — и сел у камина. На столе лежали четыре досье. Четыре фотографии. Четыре улыбки — настоящие или те, что были до войны. Он поднял кружку. — За вас, — сказал он в пустоту. — За капитана Киру Тернор. За Порко, который так и не стал художником. За Илью, который носил седину как память. За Марка, который всегда проверял окна. За всех вас. Он выпил. За окном занимался мартовский рассвет. Где-то далеко, за тысячи миль отсюда, на изрытой воронками земле лежали те, кого он успел полюбить за два коротких месяца. Но здесь, в Хогвартсе, в старой восточной башне, всё ещё горел свет. И на столе всё ещё стояла кружка с чаем. И где-то на крыше всё ещё звучали их голоса. «Вы были здесь, — подумал Люпин. — И вы навсегда останетесь здесь. Потому что те, кого мы любили, не уходят бесследно. Они остаются. В нас. Навсегда». Он закрыл глаза и просидел так до утра. А на следующее утро, в пять часов, он вышел во двор и встал на том самом месте, где обычно стояла Кира. Снега уже не было. Подснежники пробивались из-под земли. Весна наступала — медленно, неуверенно, но наступала. Люпин глубоко вздохнул и начал разминку. Один. Без строя. Без команды. Но он знал: где-то там, за горизонтом, они видят его. И, может быть, улыбаются. — Вольно, — прошептал он в пустоту. — Вы свободны.