Часть 1
19 апреля 2026 г., 20:07
Этот короткий эпизод задевает его сильнее, чем следовало бы, пожалуй, учитывая то, как сильно Льюис гордится своим самообладанием и выверенным имиджем. Он рано научился сохранять хладнокровие, чтобы выжить в этом мире. Чернокожие мужчины не могут позволить себе роскошь быть эмоциональными, предупреждал его отец. Другие гонщики могут быть страстными и азартными, но не Льюис. Если он злится — он опасен. Если он злится — он злодей.
Льюис никогда не злится, но его всё равно называют «холодным», а не сдержанным. «Расчётливым», а не умным. «Везучим», а не достойным.
Что ж, в этом году удача от него отвернулась.
И он всё равно остаётся злодеем, несмотря на то, что никогда, ни при каких обстоятельствах не выходит из себя.
Он покидает трассу спустя долгое время после заката — когда празднования Макса уже давно переместились на яхты, пришвартованные в марине, — как вдруг слышит за спиной быстрые шаги. Он внутренне напрягается. Ему ни с кем не хочется разговаривать.
Когда он понимает, что это Нико, ему хочется зло рассмеяться, ему хочется кричать. Льюис может только предположить, что Нико охотится за каким-нибудь эксклюзивом для Sky Sports. Они толком не разговаривали годами — лишь случайные фразы в паддоке да, может быть, редкие дежурные комментарии на камеру, хотя Льюис старается избегать их всеми силами. Несмотря на то, как сильно Нико раньше жаловался на прессу, в свою новую роль он вписался на удивление хорошо.
Но чернокожие мужчины не могут позволить себе роскошь быть эмоциональными. Он начинает мысленно репетировать вежливое извини, приятель, сейчас не самое подходящее время.
Однако ему не удается вставить ни слова. Нико настойчиво берёт его за локоть и резко шепчет:
— Для меня ты восьмикратный чемпион мира, ясно? Ты это заслужил. Ты был великолепен. Возвращайся и в следующем году сделай это официально.
И прежде чем Льюис успевает до конца осознать случившееся, Нико исчезает.
Анжела и отец, шедшие в нескольких шагах впереди, наблюдали за всей этой сценой. Анжела выглядит настороженной, в глазах отца читается в основном лишь сочувствие.
Ты это заслужил, сказал Нико. И внезапно Льюис начинает быстро моргать, сдерживая слёзы, к которым не подступал всю эту ночь.
Отец раскрывает объятия, и Льюис подходит вплотную — точно так же, как и раньше, когда отец поспешил к нему, чтобы помочь прийти в себя перед тем, как Льюису пришлось подняться на подиум и дать интервью. Чернокожие мужчины не могут позволить себе роскошь быть эмоциональными, напомнил он ему тогда. Иди, будь мужчиной и поздравь Макса.
Но сейчас рядом нет никого, кого могли бы оскорбить его чувства. На этот раз отец лишь говорит:
— Я знаю, сынок.
Он даёт Льюису выплакаться. Он не отнимает руки, обнимая его весь путь до машины и всю дорогу до отеля.
Льюис проводит праздники в Великобритании с родителями, пытаясь прийти в равновесие. Это немного помогает. Он планирует заскочить в Монако всего на несколько дней, прежде чем отправиться в Штаты на зимние каникулы — он чувствует, что ему нужна физическая дистанция, чтобы по-настоящему перезагрузиться перед следующим сезоном.
Когда он добирается до своей квартиры в Монако, его ждет сюрприз — он, честно говоря, в полном недоумении, обнаружив у своей двери подарок. Он упакован во всем правилам, в подарочную бумагу, и сверху даже прикреплён маленький бантик.
Однако на нём нет никакой бирки, указывающей, от кого он.
Это кажется… зловещим? Определённо подозрительно.
Он колеблется, стоит ли его открывать. Он почти уверен, что кто-то когда-то говорил ему: нельзя открывать немаркированные посылки. Возможно, стоит поговорить с администрацией здания и узнать, не в курсе ли они, кто это оставил? Может, они смогут отсмотреть записи с камер безопасности?
Хотя, честно говоря, это звучит как та ещё морока.
И в любом случае, на ощупь это похоже на книгу. Разве может что-то опасное напоминать книгу?
Оказывается, записи с камер ему всё-таки не нужны. Он понимает, кто оставил подарок, как только сдаётся и открывает его.
Кулинарная книга греческой веганской кухни. Господи. Иисусе. Это Нико.
***
Возможно, Льюису стоит начать с этого: он влюбился в Нико, когда ему было пятнадцать. Он только что выиграл чемпионат Европы по картингу CIK-FIA 2000 года, а Нико занял второе место, и всё равно единственное, чего хотел Льюис, — это поднять Нико на руки и чествовать его. И Нико был так искренне рад за него, сияя улыбкой со второй ступени подиума, что находилась справа от Льюиса. Льюис подумал, я люблю тебя, и притянул Нико к себе, чтобы тот встал рядом. Вот и всё. Льюис любил его, и куда бы Нико ни шёл, Льюис следовал за ним. Всё действительно было так просто.***
Нико предложил Грецию, так что они проводят отпуск в Греции. Льюису девятнадцать, и это лучшие дни в его жизни. Он уже тогда это знает. Льюис наблюдает за Нико — виновато, жадно — из-под своих солнечных очков. Тот чертовски хорош на греческих пляжах: светлые волосы растрёпаны ветром и переливаются на солнце. А когда он выбирается из бассейнов или морских глубин, он выглядит ещё лучше. У них ленивый день, они валяются где-то на утёсе и греются на солнышке. Точнее, Нико греется, пока Льюис изо всех сил старается оставаться в тени их огромного зонта. Он оправдывается перед Нико тем, что солнце вредно для кожи, а тот подшучивает над ним, называя его примадонной. Про себя Льюис может признаться, что возможность потемнеть пугает его гораздо больше, чем повреждения кожи. Он отлично пилотирует. Но его до ужаса пугает мысль о том, что шанс получить место в Формуле-1 может зависеть не от его мастерства, а от того, насколько хорошо он вписывается. Он не знает, где проходит эта черта — между терпимо чёрным и «слишком чёрным» — и пока не готов это выяснять. Однако он ничего этого не говорит, потому что Нико либо поднимет его на смех, либо утащит их обоих в дом — и он не знает, что из этого хуже. К тому же ему не хочется лишаться этого зрелища: Нико, нежащийся в лучах. Его глаза закрыты, тело расслаблено. Солнцу позволено целовать кожу Нико, и Льюис подавляет всплеск ревности в груди. Оглядываясь назад, он думает, что, возможно, ему стоило поспорить тогда, когда Нико предложил Грецию. Теперь, когда он увидел Нико здесь — увидел, как прекрасен он в этой обстановке, — ему совсем не хочется уезжать. Он не уверен, что когда-нибудь сможет быть счастлив где-то ещё или с кем-то другим. Была бы Барселона лучше? Дело в Греции или в Нико? Спустя несколько дней они, изрядно выпив, сидят на пляже и рассуждают о том, как им повезло. Повезло встретиться в картинге, повезло вместе проводить отпуск здесь, в Греции, повезло быть на пути к карьере в Формуле-1. Это тот самый абстрактный, чрезмерно эмоциональный разговор, который возможен только с лучшим другом, когда вы оба выпили лишнего. Солнце нещадно палит, отчего хмель бьёт в голову ещё сильнее. Льюис сокрушается, что они забыли зонт в отеле, когда в спешке выбирались оттуда — они уже были навеселе к тому моменту, когда осознали: пить нужно непременно на пляже, а не в номере. Он сердито поглядывает на небо, будто солнце оскорбило его лично. — Может, поищем где-нибудь тень? — предлагает он. Нико, моргая, поднимает на него взгляд и бормочет: — Не парься, Лью, я защищу тебя от солнца, — и наваливается на Льюиса, накрывая его собой. Они долго не шевелятся. У Льюиса останется загар в форме тела Нико, а Нико сожжёт себе всю спину, но Льюису на всё это плевать. Он чувствует губы Нико, прижатые к его ключице, он чувствует себя так, словно его ударило током. Он не думает, что когда-нибудь сможет быть счастлив где-то ещё, с кем-то другим. Позже они идут танцевать, и оба делают вид, будто знают слова «Dragostea Din Tei». Ну, вообще-то они скорее прыгают, чем танцуют. Они молоды, шумны и счастливы, и ни капли не стыдятся этого. Льюис переживал, что вечер не задастся: клуб, который выбрал Нико, должен был оказаться пафосным местом с высокими потолками, плюшевыми креслами и дорогими коктейлями — явно не из тех заведений, где Льюис обычно чувствует себя в своей тарелке. Но он рядом с Нико, а танцпол остаётся танцполом, где бы они ни были, и всю ночь напролёт улыбка не сходит с его лица. Когда Нико наконец решает, что пора закругляться, он хватает Льюиса за руку, чтобы они не потеряли друг друга, пробираясь сквозь толпу к выходу. На улице он так и не выпускает его ладонь. Они всё ещё держатся за руки, когда доходят до лифтов в лобби отеля. И он не думает, что когда-нибудь сможет быть счастлив где-то ещё, с кем-то другим. А потом наступает вечер, когда они стоят на балконе, объевшись спанакопитой и гиросом, купленными у уличных торговцев, что обосновались в конце квартала. Нико всматривается в небо, надеясь поймать падающую звезду. Льюис, как и всегда, смотрит на Нико. — Давай здесь и останемся после завершения карьеры, — шепчет он прежде, чем успевает хорошенько обдумать свои слова. — Когда мы оба выиграем чемпионат. Нико звонко смеётся и оборачивается к нему, удивлённый и счастливый. Я хочу заставлять тебя смеяться до конца твоих дней, проносится в голове у Льюиса почти безумная мысль. Я хочу, чтобы твоя улыбка была последним, что я увижу в своей жизни. — Обещаю, — клянётся Нико и крепко обнимает Льюиса обеими руками. Льюис закрывает глаза, запоминая каждый удар сердца Нико и ощущение его ладони на своём затылке — чтобы потом, спустя время, воскресить это в памяти. — Ты и я, пьём на пляже. В ту ночь они садятся на одну из кроватей, чтобы посмотреть кино. Фильм, разумеется, целиком на греческом, и они смешат друг друга, строя догадки о том, в чём там вообще суть. Нико считает, что это романтическая комедия. Льюису кажется, что фильм должен быть грустным. В ту ночь они засыпают в одной постели. Ничего не происходит — каждый держится своей стороны — но, когда Нико легонько подталкивает Льюиса, чтобы разбудить и спросить, что он хочет на завтрак, он одаривает его сытой, ленивой улыбкой. И, чёрт возьми, Льюис знает: он никогда не сможет быть по-настоящему счастлив где-то ещё, с кем-то другим.***
И в Mercedes он тоже следует за Нико. Пожалуй, это не совсем честно. На самом деле именно Ники убедил его перейти в Mercedes, заставил поверить в потенциал команды. Но к тому моменту Льюис уже большую часть жизни провёл, вращаясь по орбите Нико, и то, что они станут напарниками, казалось просто неизбежным. Так он утолил ту предательскую часть своего сознания, которая вечно умоляла его быть ближе, ближе, ещё ближе. Потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, что он снова делит так много личного пространства с Нико. Накал чувств, который он испытывал рядом с ним в детстве, со временем поостыл — возможно, дело в зрелости, а может, просто в годах. Может, это обычное смирение. Или всё потому, что он уже довольно долго встречается с Николь. Он знает, что никогда не будет чувствовать к кому-то другому то же, что чувствовал — и чувствует — к Нико, но, возможно, того, что он испытывает к ней, достаточно. Он надеется, что этого достаточно. Их эксперимент в Mercedes начинается неплохо — вероятно, потому, что в тот первый год команда особо ни на что не претендует. Льюис побеждает один раз, в Венгрии, в то время как Нико забирает Сильверстоун и Монако. После каждой победы весь гараж отправляется праздновать, и Льюис с Нико сидят плечом к плечу. Они чокаются бокалами с шампанским и поднимают тосты друг за друга. Они травят механикам байки о своих временах в картинге. По большинству показателей это худший сезон Льюиса в Формуле-1. Но в то же время — один из лучших годов в его жизни. В тот сезон Себастьян Феттель выигрывает девять последних гонок подряд и берёт свой четвёртый чемпионский титул на этом проклятом Red Bull. Поздней ночью Льюис раздумывает о собственных шансах: сможет ли он выиграть ещё один титул или ему придётся довольствоваться лишь тем единственным, что у него уже есть.***
Ему не приходится гадать долго. Нико выигрывает первую гонку 2014 года, но Льюис забирает четыре следующие. Кстати, Нико женится во время летнего перерыва. Он сделал предложение девушке, с которой встречался практически с самого детства, и теперь Льюис проводит каждый свободный день либо в симуляторе, либо на базе, пытаясь об этом не думать. Он избегает пустой болтовни о свадьбе, которой пропитан весь гараж, и вечно ускользает в свою комнату для пилотов, а Нико каждый раз бросает на него эти обеспокоенные взгляды. И хотя Льюис давно знал, что всё к этому идёт — это всё равно больно. Так что в июле Нико женится, и мир почему-то продолжает вращаться, хотя кажется, что он должен был остановиться. И почему-то Льюис продолжает побеждать. Не успевает он оглянуться, как они с Нико уже ведут борьбу за чемпионство в последней гонке в Абу-Даби. Нико звучит уверенно, когда общается с прессой, и журналисты ошибочно принимают это за жестокость. Он говорит, что планирует победить, он планирует заставить Льюиса сломаться под давлением и проиграть. Нико усмехается и закатывает глаза, видя заголовки на следующий день. — Ах, медиа-цирк в своей лучшей форме. Они существуют только ради того, чтобы раздувать скандалы, ты же знаешь. Когда его спрашивают, что он об этом думает, Льюис напоминает им: Нико говорит лишь то, что ожидаешь услышать от любого гонщика, и то, что сам хочешь услышать от любого соперника. Победа чего-то стоит только тогда, когда другие гонщики жаждут твоего поражения. Он выигрывает. Нико финиширует четырнадцатым. После гонки он разговаривает по телефону, плача от счастья и что-то рассказывая маме, когда слышит нерешительный стук в дверь моторхоума. Он вешает трубку, пообещав перезвонить позже, и пытается взять себя в руки прежде, чем открыть дверь. Это Нико. В руках у него пахлава. Пахлава, Боже правый. Они ели её в свой последний вечер в Греции. И Господи, это же было… это было почти десять лет назад. Осознание этого едва не вышибает дух из Льюиса, он внезапно чувствует, как время утекает сквозь пальцы. Неужели правда прошло десять лет? Что он может предъявить в качестве итога этого десятилетия? Уж точно драматичные отношения, которые то прекращались, то возобновлялись (и сейчас как раз возобновились). Ну и два чемпионских титула, пожалуй. Достаточно ли этого? Нико финишировал сегодня четырнадцатым. Он стоит у двери Льюиса с пахлавой и виноватой улыбкой. — Извини, что не смог навязать тебе настоящую борьбу, — говорит он. — Но всё равно поздравляю. Ты это заслужил. Эта искренность его окончательно обезоруживает. Льюис не находит слов, чтобы поблагодарить или утешить его — всё, что он может, это прижать Нико к себе и обнять изо всех сил. Он надеется, что этот жест скажет всё за него. Голос Нико звучит так тепло, когда он произносит: — Да ладно тебе, давай поедим. Ты хоть представляешь, как трудно было найти пахлаву в Абу-Даби? Они сидят на полу и едят пахлаву руками, мёд липнет ко всему вокруг. Перед тем как отправиться на вечеринку, Нико снова обнимает его, и его липкие пальцы задерживаются на затылке Льюиса. Льюис знает, что его ждут отец и девушка, но он всем сердцем хочет остаться в этом мгновении. Он хочет попросить Нико тоже остаться. Знакомый укол вины прошивает его насквозь. Льюис знает, что не должен до сих пор так желать Нико — и вообще не должен был никогда так его желать, — но он желает. Через пару месяцев он окончательно расстаётся с Николь, устав притворяться, что этих отношений ему когда-нибудь сможет хватить. Трещины в их отношениях начинают проявляться в 2015-м — году, когда Льюис снова становится чемпионом. Он досрочно берёт титул на Гран-при США, за три гонки до конца сезона. На этот раз никакой пахлавы нет. Нико раздавлен и зол, Льюис же слишком счастлив, чтобы это заметить. После всего, чем он и его семья пожертвовали ради одного лишь шанса сесть за руль, — этот успех превосходит его самые смелые мечты. И если он не может получить Нико, то у него хотя бы есть это. Гонки были его первой настоящей любовью, он полюбил пилотаж раньше, чем полюбил Нико, хотя кажется, будто он любил Нико всю свою жизнь. И в такие дни, как сегодня, кажется, что, возможно, гонки любят его в ответ. К тому моменту, когда Льюис осознаёт, что происходит, становится уже слишком поздно. Месяцами Льюису кажется, что он сходит с ума — ему кажется, что он просто неспособен сказать хоть что-то правильно. Они ведут себя по отношению друг к другу гадко, и он даже толком не знает, как всё это началось. Напряжение в гараже становится удушающим — они тянут за собой на дно всю команду. На дворе 2016-й, и соперничество безвозвратно испортило их обоих. Он не может поверить в то, что Нико говорит о нём, ему кажется, что он больше совсем его не знает. Но точно так же он не может поверить и в то, что сам говорит о Нико. Ему кажется, что он больше не знает самого себя. Льюис выигрывает последние четыре гонки сезона, но этого оказывается недостаточно. Нико забирает чемпионство после самого долгого и тяжелого года в жизни Льюиса. К тому моменту они с Нико уже не могут даже смотреть друг на друга. Он на мгновение, предательски, вспоминает о пахлаве, но тут же захлопывает дверь перед этой мыслью. Он переносит свой рейс на более раннее время и улетает при первой же возможности. Он не идёт на празднования. Весь полёт домой он пытается ни о чём не жалеть. И всё равно жалеет. На гала-вечере Нико не удостаивает Льюиса даже мимолётным взглядом, когда принимает свой кубок чемпиона мира, и это окончательно его разбивает. Он вспоминает себя пятнадцатилетнего — как он затягивал Нико на верхнюю ступень подиума, желая показать его всему миру. Почему ты не можешь мной гордиться, отчаянно думает он. Он вспоминает Нико в далёком 2000-м — как тот сиял, глядя на него снизу вверх со своей второй ступени пьедестала. Почему же я не смог просто за тебя порадоваться? Господи, он и сам не знает почему. Он зажмуривается, пытаясь отгородиться от чувства, что он сам всё испортил. Что всё это — его вина. Он знает: чтобы зайти так далеко, ему нужно было быть амбициозным. Никто никогда не предложил бы ему место в Формуле-1 просто так, поэтому он должен был научиться брать то, что хочет, — и в этом он всегда был хорош. Может, это и есть всё, на что он способен. Может, он так и не научился отдавать. Может, он никогда не умел ничего другого — только брать, брать и брать, пока все в его жизни не осознают, насколько он на самом деле эгоистичен, и не отвернутся от него.***
Празднование начинается сразу после вручения наград, но Льюис не может заставить себя уделять внимание торжеству или спонсорам, жаждущим пожать ему руку. Он сосредоточен на том, чтобы залить бесплатной выпивкой горькое чувство в груди. Нико, герой вечера, под руку со своей красавицей-женой. Он сияет, он счастлив, он его бросает. Он избегает Нико почти всю ночь, пока праздник не начинает подходить к концу. Последние гости, пошатываясь, тянутся к выходу, когда Нико наконец подходит к нему, и Льюис просто рад, что у них нет свидетелей. Он знает, как выглядит со стороны: холодный, безразличный Льюис, неспособный порадоваться за напарника и друга детства. На самом деле это защитный механизм. Он не хочет разбирать по крупицам тот хаос чувств, что царит в его сердце — боль, предательство, желание. И ему не придётся этого делать, пока он не позволяет себе чувствовать вообще хоть что-то. А Нико всегда, всегда умел читать эмоции Льюиса как открытую книгу. Безопаснее оставаться в своих доспехах. Он делает глубокий вдох. — Поздравляю, приятель, — произносит он. Эти слова звучат пусто даже для него самого. — Значит, на пенсию? Уже есть какие-то планы? — Мы с Вивиан думали, может, заведём ещё одного ребёнка, — запинаясь, отвечает Нико. Льюис внутренне готовится к удару и едва находит силы его выдержать. В этом году он наловчился делать это чертовски хорошо. — Ого, приятель, это здорово. Это очень круто. Нико явно на это не подкупается. — Надеюсь, что так, — отвечает он настороженно. — Ну, удачи в следующем году, Льюис. И Льюис — это риск, он знает, что тем самым раскрывает свои карты, но он не может отпустить Нико, не спросив. Нико уже отворачивается, но замирает и оборачивается вновь, когда Льюис выдавливает: — Нико… я не ожидал, что ты уйдёшь. Я не готов, в отчаянии думает он. « Я ещё не закончил. И я не могу уйти вслед за тобой. Он не уверен, что именно отражается сейчас на его лице, но что бы это ни было — оно заставляет Нико смягчиться. — Я бы никогда не смог прожить такой год снова, Льюис. Это едва не убило меня. Он наконец смотрит ему прямо в глаза и коротко сжимает его плечо. — Удачи, — повторяет он. В его голосе слышится нежность, которой, как кажется Льюису, он не слышал уже два сезона. — Иди и побеждай. Льюис так и делает. Четыре раза подряд. Он надеется, что Нико это замечает.***
Кулинарная книга так и лежит на обеденном столе Льюиса до глубокой темноты, пока он раздумывает, как ему поступить, — до тех пор, пока в его голове не раздаётся голос Дэниэля Риккардо: «Лизни марку и отправляй». У него всё ещё есть номер Нико. — А я всё гадал, сообразишь ты или нет, — поддразнивает Нико, как только снимает трубку. Его голос ошарашивает Льюиса, вызывая головокружение. Он чувствует, что ему лучше присесть. — Привет, — приветствие выходит каким-то сдавленным. — Привет, — отзывается Нико, и теперь он звучит уже не так уверенно, как мгновением ранее. Уже поздно, и Льюис понимает: если он попытается сейчас облечь свои мысли в слова, то наживёт себе проблем. Всё, о чём он может думать приди ко мне, приди, приди. И ещё уже слишком поздно. И я люблю тебя. Он отталкивает всё это прочь и делает глубокий вдох, собираясь с духом. Ему становится интересно, пришлось ли Нико так же пересиливать себя, прежде чем броситься вдогонку за ним после той последней гонки? — Мы можем выпить кофе завтра? — спрашивает он. Есть только одна кофейня, которую он мог иметь в виду — единственная в Монако, куда они когда-либо ходили вместе. — В девять? — спрашивает Нико. Льюис выдыхает: — Конечно. До встречи. — Спокойной ночи, — тепло говорит Нико. Льюис жалеет, что не повесил трубку раньше, чем услышал это. Эти слова эхом отдаются в его голове всю ночь напролёт, словно гимн в пустой церкви. На следующее утро он заставляет себя прийти с пятиминутным опозданием. Когда он оказывается на месте, на столике снаружи его уже ждёт флэт-уайт. — На миндальном молоке, — заверяет его Нико. Льюис смотрит на чашку кофе. Смотрит на Нико. У него была вся ночь, чтобы обдумать это, но он до сих пор не уверен, что именно стоит сказать. Нико отвечает на очевидный вопрос. — Увидел её в лавке, когда вернулся из Абу-Даби, — он беспомощно пожимает плечами, — Подумал, может, тебе понравится, — и уже тише: — Это показалось мне чем-то вроде знака. Льюису хочется его поцеловать. Раньше он чувствовал это постоянно, думает он с лёгкой истерикой. Как они вообще доверили ему машину в тот первый год в Mercedes, если всё, что он помнит о том времени, — это то, как он хотел его поцеловать? Это чувство поглощало его целиком. Но солнечный свет бликует на обручальном кольце Нико, и реальность вновь окатывает его с ног до головы, оставляя после себя лишь холод. Подарок, кофе и эта доброта ничего не значат, корит он себя. Нико ловит его взгляд и вздыхает. Становится неловко, и Льюис не знает, как это исправить. Зато Нико знает. Так было всегда, ещё с самого детства: Нико выманивал Льюиса из-за его тщательно выстроенных стен. Слава богу, он не спрашивает его о гонках — ни о предстоящем годе, ни о прошлом. Он расспрашивает о Николасе и об отце, спрашивает, что Льюис подарил племянникам на Рождество. Просит показать фотографии Роско. Расспрашивает о Met Gala и людях, с которыми он там познакомился, интересуется его фондом Mission 44 и инициативой по увеличению представительства цветных людей в сфере STEM. Вскоре Льюис замечает, что его чашка пуста, а они проговорили уже больше часа. Затем они говорят о работе Нико, его подкасте и его усилиях в области защиты экологии. Льюис берёт с Нико обещание передать привет Кеке и даже находит в себе силы поддержать разговор о детях Нико. Но он не осмеливается заговорить о Вивиан. Нико тоже её не упоминает. При расставании Нико не лезет обниматься — пропасть между ними ещё не до конца преодолена, — но обещает, что они пообщаются позже. Он говорит: — Давай скоро это повторим. Это похоже на старые времена. Кажется, будто он наконец вынырнул на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, после того как его затянуло в пучину. Будто он долго блуждал под водой, не понимая, где верх, где низ и где он вообще должен находиться. Теперь он знает.***
Льюис откладывает свой рейс в Штаты, один раз, потом другой. После их встречи за чашкой кофе — не свидания, поправляет он себя — они переписываются почти без остановки. Вчера они ходили гулять в марину. Нико заглядывал к нему в квартиру, чтобы поздороваться с Роско, и принёс еду навынос из ресторана, который Льюис как-то упоминал, говоря, что хочет там побывать. Они навёрстывают упущенное время. Однажды Нико говорит: — Мне жаль, что это заняло столько времени. Льюис в ответ лишь качает головой. — В этом как минимум наполовину моя вина, приятель, — произносит он. А про себя думает: скорее всего, даже больше, чем наполовину. Прошло чуть больше недели, когда Нико позвонил ему за полночь. Отвечать на звонок Нико в такой поздний час кажется опасным, но Льюис всё равно берёт трубку. Он никогда не умел в чём-либо отказывать Нико. Некоторое время они оба молчат, лишь слушая дыхание друг друга в трубке, находясь в квартирах, между которыми нет и мили, пока наконец Нико не шепчет: — Как выбрать… — он делает паузу. — Кого из любимых людей ранить? Я давал клятву, Льюис. Ты и мне давал обещание, хочет ответить Льюис. Ты обещал мне Грецию. У Нико перехватывает дыхание, и он издаёт короткий, едва слышный всхлип. — Мне не следовало её давать. Это почти всё, что Льюис когда-либо мечтал услышать, — и в то же время совсем не то. — Ты знал? — спрашивает он. — О чём? Льюис не знает, как это выразить — он никогда не любил облекать свои желания в слова. — Я бы остался в Греции навсегда, — пробует он. Он знает, что Нико поймёт, что он имеет в виду на самом деле. Он всегда понимал. — Да, я знал, — говорит Нико, — Я бы тоже остался в Греции, — это признание разворачивает в груди Льюиса что-то мягкое и нежное. — Но кто-то должен был… мы не могли там остаться, Льюис. Нам было суждено прожить другую жизнь. Льюис не уверен, правда ли это. Конечно, он любит гонки. И любит их ещё сильнее, когда побеждает. (Это ужасно? То, что он любит всё вокруг больше всего именно в моменты триумфа?) И на самом деле, он гордится своими чемпионскими титулами, он гордится самим собой. Он сам воздвиг для себя этот пьедестал, эту платформу, которую мир на самом деле никогда не хотел ему давать, и теперь он использует её для защиты прав, для прогресса и для благих дел. Он — вдохновение для других, по крайней мере, так ему говорят. И он живёт жизнью, которую никогда не смог бы даже вообразить тогда, когда был просто мальчишкой из Стивениджа. Но в последнее время триумфы случаются всё реже и реже, а в перерывах между ними в душе поселяется щемящая пустота. Он возвращается в свой большой пустой дом и отсчитывает дни до момента, когда снова сможет его покинуть. Он в одиночестве стоит в паддоке, окружённый толпой молодых ребят, которые так отчаянно жаждут возвыситься и занять его место, и задаётся вопросом: что — и кто — у него останется, когда они наконец его вытеснят. И иногда, когда он встречает обычных людей — тех, кто не знаменит и не сказочно богат, — когда он видит, что многие из них чувствуют себя реализованными, они влюблены и по-настоящему счастливы… иногда они заставляют его думать Боже, мне следовало остаться в Греции. — Я любил тебя, — фраза вырывается сама собой, вопреки воле. Льюис чувствует, как подступает паника, а в ушах начинает звенеть. Нико, скорее всего, выскользнул из постели, которую делит с женой, чтобы сделать этот звонок. Может, он меряет шагами коридор за дверями комнат своих дочерей. Он не любил его в ответ. Он и не должен был любить его в ответ. Льюис мысленно представляет Нико в тех дурацких дорогущих шёлковых пижамах, которые тот всегда обожал: он стоит, прижав ладонь ко лбу, и пытается придумать, как бы помягче отшить Льюиса. Льюис знает — он никогда не делал жизнь Нико проще. Но когда Нико снова говорит, его голос звучит мягко, и это застаёт Льюиса врасплох. — Я пошёл работать на Sky Sports только потому, что не вынес бы мысли о том, что ты останешься в этом мире без меня, — признаётся он. — Мне казалось неправильным бросать тебя в паддоке одного. Льюис слышит в этих словах я хотел следовать за тобой. Это придаёт ему сил, делает его храбрее. — Я улетаю в Штаты, — говорит он Нико, — чтобы проветрить голову. Вернусь через шесть недель. Я бы очень хотел увидеться с тобой тогда. — Да, — тихо смеётся Нико. Льюис слышит, как тот улыбается в трубку. — Езжай, отдыхай, а я пока разберусь со своим хаосом. Позвони мне, когда вернёшься.***
Почти шесть недель спустя он получает сообщение от Нико, а на следующий день видит экстренную новость в F1 Twitter. Он вызывает машину до аэропорта и всю дорогу обновляет страницу, проверяя, не исчезло ли объявление. Он вглядывается в слово «развод» до тех пор, пока оно не отпечатывается у него на внутренней стороне век. Никто не обращается к нему с расспросами, знает ли он, что произошло, — ни у кого нет причин думать, что ему это известно. Это даже приятно: иметь что-то личное, то, что можно бережно хранить и оберегать. Нико встречает его в Монако сразу после посадки. Льюис скользит на пассажирское сиденье его машины, Нико берёт его за руку над центральной консолью — и Льюис наконец счастлив. (Спустя пару лет Льюису исполняется тридцать девять, и ему кажется, что он только сейчас начинает осознавать, какой прекрасной может быть жизнь вне гонок. Однажды утром, лежа в постели, он проводит пальцем по переносице Нико и спрашивает: — Эй, что ты думаешь по поводу завершения карьеры? Нико стонет и отвечает: — Слава Богу. А я уже начал переживать, что мне придётся работать на Sky Sports вечно. На следующей неделе Нико объявляет о завершении своей медийной карьеры. В этот раз Льюис следует за ним.)
